Исповедь

      Шаги в коридоре заставили Деметрия отпрянуть от вырывающейся слизеринки и, проведя дорожку языком по лебединой шее, прошептал на ухо девушке:       –Еще увидимся, детка.       Страшно. Холодно. Душно. От затхлого запаха отсыревшего дерева хочется драть горло. Девушка дрожащими руками собирает остатки разорванного в нескольких местах платья и натягивает ее на себя. Подбирает из-под ног, испачканную в нескольких местах, дорогую мантии и кое-как кутается в нее. Униженная, сломанная, с дрожащими тонкими ногами шатенка размазывает, плывущую от слез, тушь по точеному лицу и закусывает руку, чтобы не закричать от обиды и безысходности. Хрупкие плечи трясутся в беззвучных рыданиях. Внизу, в бальном зале проходит очередной прием. Гостям ни к чему знать о происходящем. Даже если её родителям плевать, то что говорить о сборище лживых лицемеров. Только лишние слухи. Он же её будущий муж. Ему все можно, а она виновата сама. Мальсибер старше, Мальсибер сильнее, умнее, авторитетнее. Это все Тори слышала сотню раз от своих родителей. Они игнорировали родную дочь, когда ты пыталась рассказать о том, как этот мерзавец распускает руки. Сестре она стыдилась рассказать про это, считая, что Дафна скорее бы отсекла руки наглецу, чем позволила бы к себе прикоснуться против её воли. А больше некому… Слизеринка была одна. Совершенно одна.       Астория, выходы из комнаты, влетела в широкую мужскую спину.       –Тори? Я искал тебя, ангел, — Теодор развернулся к девушке, останавливаясь, будто натыкаясь на невидимую стену, когда на него поднялись заплаканные зеленые глаза. Увидеть плачущую Гринграсс было что-то сродни чуду.– Что случилось?       Девушка сразу выпрямилась и, пряча глаза, маленькой ладошкой украдкой стирала слёзы. Но шатенка выглядела скорее загнанным, запуганным зверьком, чем горделивой с первого взгляда, однако отважной и где-то даже наивной Асторией. Брюнет накинул на девичьи плечи свой пиджак и, осторожно поддерживая, повел в её комнату.       Тео хороший. Тео не обидит, не станет осуждать, поймет. Ему можно верить.       По пути оба молчали. Парень боялся нарушить хрупкое спокойствие слизеринки. Она же обдумывала как можно рассказать все Тео и при этом удержать его от убийства этой твари. Не то чтобы ей этого не хотелось, но если до этого дойдет, то именно она должна послать зеленый луч. Теодор не должен запятнать свою душу.       Парень разглядел краснеющую кожу на шее. Отпечаток руки. Нотта видимо трясло. Он зашел за ней в ее комнату и наложил заглушающее. Одними глазами он следил за девушкой, которая не могла найти себе место и металась по помещению.       –Кто? –один вопрос молодого человека заставил слизеринку застыть на месте.       –Тео, не стоит, пожалуйста. Все станет только хуже.       –Астория, я спросил кто, — в его голосе сквозил арктический холод.       –Мальсибер, –почти прошептала девушка.       –Я убью ублюдка.– Нотт развернулся к двери и потянулся к ручке двери. Шатенка кинулась к Нотту и вцепилась ему в руку.       –Не надо, Тео, пожалуйста. Я прошу тебя. Мне еще замуж за него выходить. И я не хочу лишний раз его злить. Когда тебя нет рядом, меня некому будет защитить.       Брюнет несколько секунд всматривался в ее глаза. Он шумно выдохнул сквозь зубы. Демоны внутри бушевали. Его ангел был сломан. Не было мелодичного смеха от его очередной шутки. Не было улыбки, как на конных прогулках и пикниках. Была боль. Слезы. Беспомощность. Увидев девушку в которую он был влюблен с самого детства в таком состоянии, Нотт еле держал себя в руках. Он уничтожит их. Уничтожит каждого. Выжжет сальную ухмылку с лица Мальсибера. Убьет ее отца, которому плевать, что его дочь почти обесчестили прям у него под носом. Сотрет с лица земли красноглазого монстра с лица земли за все, что с ними происходит сейчас. Магия бесилась, лилась через край, вены чернели и пульсировали от переизбытка злости. Он уже давно потерял способность контролировать свой гнев. И если в начале он хотя бы пытался гасить его, убивая себя такими тренировками, что самый слабый Люмос после них казался подвигом. Но это стало бессмысленно. И даже его глаза постепенно стали терять свой цвет. Голубая радужка почернела. Выбросы стихийной магии случались все чаще и чаще. В поместье Ноттов почти не осталось целых зеркал. Все по многу раз покрывались трещинами от его магии, а иной раз и от кулаков. Но разбитые зеркала восстанавливались заклинаниями, разбитые кулаки зельями, но его расколотую душу не могла починить ничто. Черная метка отравляла его.       Астория дотронулась до его острой скулы:       –Тео, твои глаза…–девушка прикрыла рот ладошкой. Он видел страх в её зеленых глазах. Она боялась его. Кем он стал?       –Прости, ангел, мне надо идти.– Нотт часто заморгал и почти бегом вышел из ее покоев.       Он не помнил как добрался до ворот Менора. Он не помнил как трансгрессировал. Он очнулся лишь у могилы своей матери. Он вгрызался пальцами в землю и рыдал.       –Мамочка, кем я стал? Даже она боится меня. Мама, помоги мне, спаси меня! Я умоляю тебя. Я больше так не хочу. Я не хочу становиться им…– с каждым предложением голос становился все тише и тише. Несколько ударов по стенам семейного склепа, и о стены разбивался стук капель алой крови. Тео трясло.– Что мне делать? Я не хочу убивать…       Куда пропал вечно веселый парень? Куда пропал мягкий изгиб улыбки? Куда пропал Теодор? Метка стала проклятьем, которое отравило его. Она не принимало добро. И рвалась убить его, уничтожая саму суть Нотта. А он сопротивлялся. Он стоял насмерть. Ни одно Непростительное не слетело с его губ. Он стерпел сотни Круциатусов за отказ использовать их. Он сгорал заживо каждый раз. Но боль не давала ему сойти с ума. Боль показывала, что он все делает правильно.       Говорили безумство— наследие Блэков. Тогда наследие Ноттов— чистая ярость.