Смутная Печаль

День выдался напряженным. В середине он казался бесконечным. Босс совсем его загонял. Единственная мысль, не позволяющая Чуе пасть духом окончательно, долгожданный выходной, в который он собирается хорошенько расслабиться и наконец отдохнуть. Мафиози любил свою работу, даже несмотря на бешенный график, но усталость каждый раз брала свое. Ему нужна передышка. Накахара вошел в прихожую, закрыл дверь и прислонился к ней спиной. В полумраке раздался облегченный вздох. Всё, он дома. Чуя аккуратно снял с головы шляпу, бережно провел по бархатным краям, и с тихим вздохом опустил ее на круглый стеклянный столик. Теперь перчатки. Он легонько прикусил правую за кончик и потянул вверх. Черная ткань, облегающая тонкую руку как вторая кожа, поддалась не сразу, но бледная ладошка все же выскользнула из нежного плена. Со второй рукой было легче, Чуя провел бледным хрупким пальцем под край черной кожи, чувствуя тепло, накопившееся за день, и снял ее отточенным плавным движением. Черная пара отправилась в компанию к элегантной шляпе. Оторвавшись от двери Чуя снял туфли и устало прошел в комнату. Сбросив пиджак на кресло, он подошел к окну. Ночной город переливался теплыми янтарными огоньками, подмигивая, и приглашая в завораживающее и таинственное приключение. И еще совсем недавно он был там, мчался по улицам, задыхался от пыли и жаркого лета. А сейчас он в своем маленьком тихом мире, в месте, где ненужно никуда спешить, ненужно казаться, а можно просто быть. Изящная ладонь встряхнула огненно-рыжий водопад воздушных завитков, как будто снимая усталость, накопившуюся за изматывающий душный день. Взгляд Чуи зацепился за расправленную скомканную постель. Обычно он более аккуратный, но сегодня утром убегал из дома в спешке и не успел все сделать как полагается. Он обошел ее и направился к шкафу. Рубашка, брюки, носки, черные ленты портупеи, все снять, и только тогда с уверенностью можно сказать, что день подошел к своему логическому завершению. Дверца открылась с тихим шорохом, и юноша на ощупь вытянул первое, что попалось под руку. Это была мягкая поношенная, бледно-голубая рубашка в тонкую полоску, в которой Чуя мог бы утонуть. Он разворачивает ее и кладет на кровать. Эта вещь ему не принадлежит, она слишком большая для его худосочного телосложения. Воспоминания легкими волнами набегают на уставшее сознание. Днем, на работе, у него получается держать себя в руках, получается не вспоминать, не думать. Но, приходя домой, оставаясь наедине с самим собой, прошлое безжалостно настигает его, и играет на струнах его души слезливую сонату. Прошло столько времени, уже давно можно было выбросить этого «неполноценного» из головы. Но, как и со старой рубашкой, Чуя не готов расстаться с болезненными, но прекрасными воспоминаниями о нем. Чуя вновь переводит взгляд на окно и расстегивает пуговицы на строгой жилетке. Плотная ткань, так приятно облегающая стройную талию, плавно скользит с хрупких плеч и падает на пол. Ремень с тихим шорохом выскальзывает из брюк и змеей опускается вниз. За ним же следуют брюки и носки. Его пальцы тормозят на портупее. Аккуратным движением он вытягивает кожаную полоску, обвивающую грудь, из шлёвок. За тем еще одну и еще, пока с губ не срывается облегченный вздох. Чуе нравится легкое чувство скованности в течение дня, невозможность сделать полноценный вдох, будто его кто-то контролирует, и этот кто-то обязательно о нем позаботится. Это его заземляет, не дает спустить себя с тормозов. Так же как и черный бархат чокера-ошейника, это создает иллюзию, что он не одинок, что он чей-то, кому-то принадлежит. Ему принадлежит. Мы никому не лжем так отчаянно как самим себе. Чуя замирает, прислушивается, в квартире тихо, даже тиканья часов не слышно, и, чертыхаясь, обрывает самого себя и резко расстёгивает мелкие пуговки на белоснежной рубашке. Она вместе с лентами черной кожи скользит вниз, а синие глаза застревают на ее бледно-голубой сестре. Юноша наклоняется, протягивает руку и, едва касаясь кончиками пальцев, ведет по выцветшей полоске. Когда-то он скользил по ней точно также, но в то время она принадлежала совсем другому человеку. Она и сейчас принадлежит ему, как и сам Чуя. Изменится ли это когда-нибудь? На его губах проскальзывает горькая усмешка. Он берет рубашку и укутывается в нее, словно это единственной, что у него осталось. Юноша идет на кухню. Ему по-прежнему не хочется включать свет, огни города освещают квартиру, делая ее уютнее и тише. Чтобы не тревожить этот покой мафиози аккуратно достает из своих запасов бутылку дорогого красного вина восемьдесят девятого года. Открыв ее, оставляет на столе подышать. Ему не хотелось поддаваться меланхолии, но разве кто-то его спрашивал. Чуя владелец Смутной Печали, она всегда в нем. Нет. Он не будет думать об этом. Только не сегодня, не сейчас. Сейчас – вино, музыка и ночь. Только для него одного. Чуя тряхнул головой, отгоняя от себя мысли и еще раз взглянул на изумрудное стекло бутылки. Да, сегодня ему будет хорошо, во что бы то ни стало. Накахара подошел к окну, на котором стоял старый потрепанный проигрыватель, и нажал на нем несколько кнопок. В комнате поплыли первые ноты тягучей нежной мелодии. - Так, теперь сыр. А, и шоколад темный где-то был. – Он повернулся к холодильнику, достал сыр и взял из ящика нож. – И бокал… - Бокалы он далеко не убирал, в последнее время он стал пить чаще. - Вино и сигареты это все, что нам осталось… - Чуя тихонько подпевал, нарезая сыр. – Точно, сигареты. – Он положил нож и, поддаваясь мелодии, плавно, танцуя, вышел в прихожую. Пачка и зажигалка нашлись на столике рядом со шляпой. Он достал сигарету и прикурил. Она заалела с едва слышным шипением. Чуя сделал вдох, наполняя легкие медленной смертью, и выдохнул, выпуская изо рта облачко пепельно-белого дыма. - Пепельница… - Ее он обнаружил на подоконнике у магнитофона. – Боль, страх, поцелуй, а в груди двенадцать пуль, пустит корни сквозь меня вишня… - Чуя тянул сигарету, тихонько мурлыкая слова песни и смотрел, как небесный художник-импрессионист накладывает то один, то другой тон масленой краски на шероховатый холст ночного неба. – Ну вот, настало время вина. Чуя оставил сигарету тлеть в пепельнице и взял бокал за тонкую ножку. Стекло отозвалось приятной прохладой. Вино было превосходным, с чудесным терпким ароматом, завораживающего рубинового оттенка, который просил оказаться на чужих нежных бледных губах, раскрасить их в яркий алый цвет и подарить хотя бы каплю жизни. Оно растекалось по стеклу оставляя за собой свежесть и прохладу морского бриза. Чуя сделал глоток. Ночь будет прекрасной.