Пой, Мама!

Коридоры отеля «Гваделупа» длинные, как залитые солнцем и желтой пылью техасские шоссе. Если встать в самом их центре и сощурить глаза — рано утром, когда мистер Ларм прокрутит шайбу кряхтящего радио до сто второй волны — то кажется, что они уходят куда-то выше кирпичных стен. Высота десять метров. Я парю рядом с женщиной средних лет в тонкой белой ночнушке. Она подложила под локти банное полотенце и смотрит на квартал из окна третьего этажа. У нее некрасивая улыбка. Десять тысяч метров. Еду в минивэне с безголовым нумером Р-205. Я на заднем сиденье. Говорю Р-205, что я пристрелю добермана по кличке «Твоя Мамаша», если он не поддаст газу и не высадит меня на Кристофер-Стрит. Мне шел двадцать третий год. Миллион метров. Земля под мысками ботинок гладкая, как шар для боулинга. Индийский океан той же высоты, что и японские красные клены в ботанических садах Нью-Йорка. Спускаюсь ниже. Долблю лед с вершин Гималаев ржавым молоточком, чтобы охладить виски. Стекло в моей руке покрылось влажной пленкой конденсата и геля для волос. Делаю глоток. Миллиард метров. Я на Луне. Я завожу без ключа лунные вездеходы и с ветерком долетаю от Моря Спокойствия до Залива Радуг. Когда накрывает, кричу что-то в духе Сида Вишеса. Десять миллионов километров. Отсюда Земля кажется с хлебную крошку на кухонном столе. «Хватит скармливать мне объедки из мусорных бачков суси-бара!». Нож в детской руке такой огромный. Спрашиваю, когда обед. Сто миллионов километров. Я падаю лицом — к своему Богу. Он говорит, что видел меня раньше, когда мы сидим на крыше, потягивая соленое пиво. Железо под ладонями теплое от космической радиации. «У тебя красивые глаза, старик». Бог смеется, и я вижу его сколотые в драках зубы. Миллиард километров. Наклоненное кольцо вокруг Сатурна — на самом деле полы войлочной шляпы на газовой голове сутенера Солнечной системы. Пора этим сучкам Венере и Каллисто принести мои денежки. Десять миллиардов километров. Солнечные лучи играют на железной цепи. Холодно, черт подери. Сто миллиардов километров. Отпустил бумбокс в свободный полет, пускай ловит статику. Мы с созвездиями слушаем позывные из 1937 года. Добрый вечер, Восточное побережье, а Западному побережью доброго утра. В этой программе вы услышите сверхсовременные ритмы из бального зала в нью-йоркском «Савое», известного как «Дом счастливых ножек». Сегодня Каунт Бейси со своим оркестром представляют вам Билли Холлидей с песней «Они не могут отобрать это у меня». Созвездия пляшут джиттербаг, включаясь в танцевальный марафон, который идет с начала времен. Кассиопея вертится вокруг бедер Ориона, Андромеда скользит меж моих ног. В следующую секунду я простреливаю ей голову. Один световой год. Примерно столько времени уходит у Джона для отправки сообщения главному центру. Сто световых лет. Исчезает восприятие глубины и цвета моей пушки. До всего во Вселенной, кажется, можно дотянуться рукой. С Ней надо обращаться бережно, как с самой древней виниловой пластинкой в коллекции. Я медленно вытягиваю ее из потертого картонного конверта. Держу Вселенную за края и дую на поцарапанную поверхность. Переворачиваю, еще выдох — и пыль со второй стороны становится новой галактикой. Если бы можно было проиграть творение на вертушке, как бы оно звучало? Вспоминаю, что мать проиграла меня в карты. Я буду жить здесь, в черной пустыне, как Бог, пока Он не сожрет мои кости. Тысяча световых лет. Я вижу души Джонни Митчела, Роула и Чарльза Моуста, которые пытаются найти Поля счастливой охоты. — Где мы? На Альфе Центавра? Джанки, нам нужна Альфа Лебедя! Дай сюда карту, мудило! — Ну как, увидел свой рай? Анжелино прислонятся к стенам, облупившимся от влажности и течения времени. Руки скрещены на груди. Косточка крепкого локтя гуляет по лицам девчонок с плакатов и эпиграфу «сделай или умри, Брейсад». Рэнди моргает. Сначала медленно, прощупывая кончиками капилляры. Под веками круги из деревянных бус, пахнущих тибетскими травами, бисер и кровяные лужи, которые, если промочить в них пальцы, начинают ссыхаться бардовой коркой. — Нет никакого рая, мудак. Просто я опять заснул на лестничном пролете. У Рэнди во рту тесно и жарко, как если бы он взял пацана горлом. Или уехал из этого забытого Богами города. На машине. Шевроле «Малибу»: кожаные кресла, к которым липнут их вспотевшие спины, табак, пепел на руле, на пальцах, на резиновом коврике. Вздувшиеся от эйфории вены. Скрип музыки. Может быть, он напишет ее сам. Что-то про пустые оболочки, немного про красные глаза, расскажет, как чешутся бедра в узких джинсах. Сейчас — родная, почти космически черная ладонь. Путается в волосах, гладит висок.