Не отпущу. Или "Потеряшка".

- Не скучай. - сказал он перед тем, как скрыться за входной дверью и пропал на три дня. * * * - Видишь? - который раз я слышу этот вопрос от желтоволосого сожителя, выводящего меня из раздумий своим шумным беспокойством. Но я стараюсь его понимать; неторопливо отрываю сигарету от губ, вглядываясь в вяло снующие по двору силуэты и снова не увидев нужный, заключаю со вздохом -Нет... - выпускаю изо рта сигаретный дым. После, вздыхает и Феликс. То было утро, к вечеру, я кажется и сам поддался молчаливому волнению. На следующий день, три за раз выпитых таблетки глицина - все, что держало меня от желания в спешке надеть первые попавшиеся кеды и, сломя голову, ринуться через весь хмурый Питер искать эту красноволосую бестию, который до этого вообще не покидал комнату чаще раза в день, по маршруту до кухни и обратно. Не вольно стал внимательнее смотреть в окна, раз за разом вдруг подмечая, что я не могу думать не о чем другом, кроме его долгожданного возвращения, не могу ничего другого видеть и замечать. Глаза уже рефлекторно семенят по площади двора в поисках "огненной" макушки. * * * - Если Данте не объявится к вечеру - идем его искать. Мы не можем обратиться в полицию за неимением специальных документов и гражданства. Это единственное, что нам осталось. - на второй день спокойствие покинуло уже моего короля. Он нервно подрывался от каждого звука пришедших уведомлений на сотовый, звонил ему сам и, судорожно пряча нервный тремор рук под стол, горько отводил взгляд на потолок, в попытках не оставить глаза на мокром месте после очередного протяжного гудка из трубки. Что бы Куромаку не твердил с горяча, сам он прекрасно знал: жизнь окончательно погрузиться в забвение извечной тоски на ближайший год, если пропадет ещё один. Коллективный траур окутает и затянет в пучину коматоза даже самых "стойких", а попытки выбраться из нее станут напоминать ведро с крабами. Жалкое зрелище. Никто не хотел видеть это снова. Вечером третьего дня я окончательно не выдержал. Как назло, ещё и таблетки кончились. - Где же ты, Даня...? Дай мне хотя бы знак, что ты, черт подери, жив! - сентепоновая подушка пропустила хилый удар - ЧТО Я, БЛЯТЬ, БУДУ ДЕЛАТЬ БЕЗ ТЕБЯ?! КТО ВЕРНЕТ МНЕ МОИ ПОСЛЕДНИЕ НЕРВНЫЕ КЛЕТКИ, КОТОРЫЕ ТЫ СЕЙЧАС БЕССОВЕСТНО СПИЗДИЛ, А?! КТО МЕНЯ ТЕПЕРЬ ВЫЛЕЧИТ!? КТО?! - за закрытыми дверьми своей комнаты я, кажется, схожу с ума. Сердце неприятно сжимается в унынии; конечности стремительно остывают, будто физическое тепло покидает меня вместе с душевным, оставляя лишь кусок холодной плоти. По инерции иду к Данте, чтобы "согреться". И уже коснувшись дверной ручки комнаты, до меня доходит: его нет. Пустота в адском трио с унынием и страхом рьяно впиваются в душу, готовясь продолжить ментальную трапезу. А они уже почти сожрали меня целиком изнутри, оставаясь мне черной дырой вместо сердца, что продолжает высасывать из меня жизнь и так предательски ноет у правого ребра. Но я все равно захожу. Пустая комната, где я когда-то за долгое время познал спокойствие радушно приняла меня в свои просторы. Она будто застыла во времени: все хранят партизанское молчание моих исповедей бежевые стены, вещи на месте, по прежнему открыта форточка. Но я рано радуюсь. С исчезновением хозяина, исчезла и царящая здесь безмятежность. Лишь ее редкие отголоски я пытался удержать рядом с собой, укутываясь в его алую толстовку. Тепло. Слезы сами покатились по щекам, когда я случайно вдохнул его запах, оставшийся на плотной ткани. - Вернись... - шепчу я одними губами, сильнее вжимаясь в мокроватый хлопок. Плачу так тихо, как это возможно, пока изнутри меня разрывает тревога. Который час я уже так сижу? Через силу поднимаю голову и на миг замечаю около себя высокую, черную фигуру отдаленно человеческой наружности. Сил нет даже на то, чтобы вскрикнуть. Галлюцинации? Дожил. Это нечто едва ощутимо прошлось крупной ладонью по волосам и меня без сил кинуло на кровать, не успел я испугаться. Усталость накрывает тяжёлые веки и погружает в глубокую тьму. Вместе с комнатой во мраке растворяется и странная фигура. Сегодня у меня будут кошмары... Обзвонили все бары. Прочесали дворы и окольные подъезды. Его как ветром сдуло. - Будь ты проклят, Федор. Его пропажа на твоей совести. Сколько раз Куромаку нужно было еще повторить сделать нам документы?! Мы даже не можем в полицию обратиться! - бурчу я себе под нос, кое-как сдерживая слезы. Иду на кладбище. И отнюдь не для того, что бы найти погребенного философа. Все дело было в усопшем несколько месяцев назад бубновом валете. Несчастный случай. До безобразия нелепый, а последствия жуткие. Ошибка, стоящая нам брата. Нельзя не разочароваться в окружающей действительности после этого, нельзя не возненавидеть самого себя, убиваясь от непонятной вины и отчаяния. Насколько беспомощен даже самый подготовленный человек перед силой обстоятельств? Насколько легко разрушить целую жизнь банальной неурядицей? Мимолётно эта новость промелькнула в эфире с места трагедии, задержавшись на устах кореспондента всего несколько секунд, когда мы об этом узнали. Для остальных зрителей это было такое же нелепое стечение обстоятельств, для нас - невыносимый траур по сей день. Я до последнего не верил, что мне когда-то придется оказаться на месте бедолаг, для кого все перечисленное сталось явью. Ведь ничего не предвещало беды, все одно: нелепая случайность. Темные могильные плиты под пасмурным небом, ржавые подкосившееся кресты, безвкусно разбросанные подле них в обязательно четном количестве пестрые букеты цветов и прочее барахло. Вся эта мертвая идилия огорожена невысокими железными калитками, что сторожат покой усопших. Среди одной из них, под двухметровым грунтом спит и сам Габриэль. Я принес ему два скромных ириса. Не успел узнать, какие цветы он любит, а приходить с пустыми руками на могилу к брату не хотелось. Пусть, здесь я и не совсем ради него. Я на месте. На верхушке пока свежего креста сидит черный ворон. Как органично он вписывался во мрачную атмосферу Российских кладбищ. Открываю калитку и под тихий скрип ступаю в его вечные покои: - Здравствуй. Давно не виделись, Габи. Извини, что сбежал прямо с похорон... - нервная усмешка. Я оправдываюсь перед самим собой. - Сил не было на это смотреть тогда. Так и сейчас, нет сил на многословности. Я навещу тебя еще, как закончу сессию, обещаю. - осторожно кладу на сырую землю цветы и поворачиваюсь. "Блудный сын" полулежал, оперевшись спиной об ограждение и не давал признаков жизни, исключая лёгкий пьяный руманец. Глаза беззащитно закрыты. В правой руке замечена пустая бутылка спиртного. Меня вновь сковал тревожный озноб. Едва передвигая трясущиеся конечности, я сажусь перед ним и трогаю влажную щеку. Теплый. Удивительно. - Даня... - несколько шлепков. Ноль реакции. Ударяю его сильнее. Молчание. Руки только сильнее трясуться; болезненно сжимается сердце. Пусть он только попробует умереть здесь. Из того света достану. - Даня, очнись! - прислоняю два пальца к сонной артерии, как учили в школе. Меньше всего я хотел, чтобы эти знания мне когда - либо пригодились вот так. Лёгкая пульсация под веной дала волю с облегчением выдохнуть. Чуть задрожали рыжие ресницы. Я уже не мог держаться. Рассудок плыл вместе с видом передо мной. Глаза застелили слезы. После очередных в наглую проигнорированных попыток разбудить, я в истерике хватаю его за грудки: - ДА ПРОСНИСЬ ТЫ, ЧЕРТОВ ПЬЯНИЦА! ЗНАЕШЬ, КАК Я ПЕРЕЖИВАЛ ЗА ТЕБЯ?! Я ЧУТЬ С УМА ИЗ-ЗА ТЕБЯ НЕ СОШЕЛ! Я...-сил не было. В какой-то миг я будто растаял перед ним. С обречённой халатностью кидаю его обратно на землю и падаю следом. Как же я устал. Руки сами обвили его талию и я полностью обмяк. Зонт. 22 года. Лежу на кладбище среди могил и неистово роняю слезы на чужую, широкую грудь. Она лишь мирно то поднимается - то опускается в такт дыханию, пропуская через себя тяжёлый стук сердца. От чего-то меня это даже успокаивало. Вместе с солёной жидкостью уходили тревожные мысли, снималось былое напряжение. И я крепче прижимаюсь к нему. Он здесь. Живой. Теплый. И скоро должен прийти в себя. Никуда больше не уйдет. Я не пущу. Крупная ладонь моего горя ласково покрывает плечо и я невольно вздрагиваю: - Проснулся... - за моим выводом следует нечто латинского происхождения, во что я уже давно перестал вслушиваться, четно пытаясь перевести. Меня с отцовской нежностью сгребают в объятия, накрывая дрожащую спину кожанной курткой. Я лишь покорно отдаюсь ему без задних мыслей и прикрываю глаза. - Хорошо то, что хорошо кончается. - демонстративно усмехаясь полушепчет философ, а я чувствую себя, как в утробе матери. Так тепло и мягко. Спокойно. Вся нечесть моей тревоги, все галлюцинации и параличи будто растворились, а я остался наедине с Данте. - Только не пей больше... - почти засыпаю. Мне уже откровенно плевать, что я бормочу себе под нос в полусонном бреду. Хочется остаться в его руках, остальное уже не имеет значения. Пусть он несёт меня, куда вздумается. Я слишком устал, чтобы сопротивляться. - Отнеси меня домой... * * * Проснулся к полудню. Голова тяжёлая от трехдневного плача. Ожидаемо. Сегодня я точно никуда не иду. Разлипляю веки и переворачиваюсь на другой бок, попутно осторожно убирая с себя руку спящего рядом Данте. Мысли не то совсем слиплись в кучу, не то их вовсе не было, быть может, от этого мне показалось нормальным, что он лежит полуголый рядом. Готовлюсь было уже вновь погрузиться в сон, как в поле зрения появляется небольшой огрызок бумаги. Я слегка прищурился, вчитываясь в размашестый почерк. Сразу было видно, кто писал: "ДОРОГОЙ ЗОНТЯ! СПАСИБО, ЧТО НАШЕЛ ДАНТЕ!!! МЫ НЕ СМОГЛИ ВАС РАЗБУДИТЬ И РЕШИЛИ СКАЗАТЬ ПРЕПОДАМ, ЧТО ВЫ ЗАБОЛЕЛИ! ПОЖАЛУЙСТА, ХОРОШЕНЬКО ОТДОХНИТЕ И ВЫМОЙТЕ ПОСУДУ! ЕДА В ХОЛОДИЛЬНИКЕ!! (Р.S. не берите то, что в маленькой кастрюльке на нижней полке. это готовил Вару. мы забыли вылить) Всего хорошего, ваш Феликс.(◍•ᴗ•◍)❤" - от чего-то, я даже улыбнулся. Мысленно отдаю честь за заботу и забираюсь обратно в объятия короля бубен. Нам уже некуда спешить.