bones

Сейчас Чимин думает, что никакого рвотного рефлекса у него нет. Как объяснить то, что его не тошнит, а ведь он уже несколько минут сидит на дрожащих коленях перед унитазом. Ноги дрожат, в уголках глаз собираются слёзы, а зубную щётку Чимин засунул так глубоко, как только может, и продолжает водить туда-сюда, надеясь избавиться таким образом от очередного незапланированного приёма пищи. Только ничего не получается. Своими пальцами он не смог добиться нужного результата, после чего взял, казалось бы, беспроигрышный вариант — зубную щётку, но и с ней не может вызвать рвоту. Чимин уже не знает, сколько длилась его так называемая ремиссия. Год? Полтора? Пак себе диагнозов не ставил никаких, просто в один момент, обнимаясь с тайным дневником, со слезами на глазах принял, что у него не самые здоровые отношения с едой. Постоянные отказы от сладкого, стремление делать порции меньше, желание заменять перекусы водой — не самые здоровые вещи, как и вставать на весы несколько раз в день. Свой минимальный вес Чимин помнит и сейчас. И очень хочет вернуться к нему. Полным Чимин не был никогда. И он это прекрасно понимает. Но и чертовски худым тоже не был. Надоевшее «нормальный» за комплимент не считал и не считает. Чимину все говорили, что он «нормальный», ему не нужно худеть. Но проблема в том, что Чимину не хочется быть нормальным. Ему хочется быть худым. Не так давно Чимин съехался с парнем, который даже не в курсе, что у Чимина были проблемы с питанием. Потому что это не та часть жизни, которой хочется делиться хоть с кем-то — Чимину уж точно не хочется рассказывать Юнги о том, как он жевал еду, наслаждаясь её вкусом, а потом, прикладывая сложенную вдвое салфетку к губам, избавлялся от неё, после чего выкидывал в мусорное ведро. Отвратительно. Он думал, что избавился от этого, но оказалось, что нет. Чимин шагает в это болото вновь, не зная, как остановиться. Где-то неделю он пробовал есть один раз в день, обманывая Юнги, а на этих выходных ел, не переставая. Съедал практически всё, что видел в холодильнике. В понедельник Чимин старался больше контролировать себя. Вечер понедельника. Чимин сидит перед унитазом, надеясь избавиться от своего ужина. — Да что же… — Пак готов разреветься, он отбрасывает щётку в сторону, вытирая глаза и снова стараясь засунуть два пальца в горло. Один только громкий кашель. Стоит Чимину подумать о том, что Юнги нет дома и это хорошо, как дверь открывается. Чимин оборачивается через плечо, ловит обеспокоенный взгляд старшего. Достаёт пальцы изо рта. — Минни?.. Чимин громко сглатывает, задевает рукой крышку унитаза, закрывая тот, и тихо всхлипывает. — Ты ведь хотел встретиться с Намджуном и Джином после работы, — хрипит младший, а Юнги опускается на пол, садясь рядом. — Мы уже встретились, — Юнги наблюдает, как Чимин вытирает рот рукавом домашней кофты. — Что с тобой, Чимин? Что случилось? Чимину страшно. Как сказать любимому что случилось? Как сказать, что это случилось далеко не сейчас, не за один вечер он перестал быть доволен своим телом? Ему не хочется об этом рассказывать, это отвратительно. Да и он не знает, что будет, если он поделится. Юнги может сказать, что у Чимина отличная фигура, нет, даже желанное «худой» не утешит. Юнги может заставить есть. Юнги может сказать, что нужно любить себя. Юнги может сделать что угодно — ничего из этого не поможет. Зачем Чимин будет делиться отвратительными подробностями из своей жизни, своими комплексами? Незачем. По крайней мере, так думает он, на самом деле, в здоровых отношениях многое строится именно на диалоге, рассказывать о своих переживаниях нужно. — Ты пытался вызвать рвоту? Чимин опускает взгляд, берёт зубную щётку, лишь бы чем-то занять руки, взгляд. Что ему ответить? Сказать всё, как есть? Что это ему даст? — Я никогда ранее не делал этого, — тихо отвечает младший. Частично врёт. Оправдывается. Если деваться некуда, то Юнги хотя бы должен посчитать его менее отвратительным. — Чимин, да чего ты, — вздыхает Юнги. — Пойдём в комнату? — он помогает любимому встать. Чимин послушно уходит, ничего не сказав, а Юнги остаётся, чтобы вымыть руки. Только руки дрожат, дрожат под ледяной водой, которую Юнги спешит отключить. Он поднимает зубную щётку с пола и кладёт на раковину, ладони вытирает о джинсы и быстрым шагом доходит до комнаты, замирая. Чимин сидит на диване, прижав колени к груди и уткнувшись в них носом. Юнги присаживается рядом, опуская ладонь на макушку младшего и поглаживая. Руки всё ещё дрожат. Юнги, хоть и не подозревал, что у его парня могут быть подобные проблемы уже выстраивает в своей голове некоторые предположения. Сейчас Мин себя считает самым настоящим дураком, пугаясь того, что подобное происходит не впервые, а он просто… Не видел. — Минни, — негромко зовёт он. — Давай поговорим? — Я не хочу, — отвечает младший, не поднимая головы. — Чимин… — Я же сказал, что не хочу, — всхлипывает Чимин. Юнги вздыхает. Он продолжает обнимать любимого. — Но ты можешь, ты ведь знаешь? Можешь рассказать мне обо всём. — И ты даже не посчитаешь меня отвратительным? Ты только что видел, как я сижу перед унитазом и пихаю себе пальцы в рот, давясь своими же слюнями. Хуже и не придумаешь. Разве так встречают любимых людей? — Маленький, — вздыхает Мин. — Нет, я не посчитаю тебя отвратительным. Я хочу, чтобы ты со мной поделился. Юнги боится. Ему за здоровье младшего страшно, за его состояние тревожно до невозможности. Он дрожащими руками обнимает любимого. Шепчет, что поможет и поддержит, что не осудит, что очень беспокоится тоже шепчет. Чимин должен чувствовать себя в безопасности, должен не бояться рассказать. Он должен сам захотеть этого, ведь Юнги считает, что это часть здоровых отношений. Это и будет означать, что Чимин доверяет своему партнёру всё. Юнги водит по чужому позвоночнику, всё ещё не может перестать думать о том, что чего-то не замечал. Как он мог не замечать? — Расскажи хотя бы, как давно, — осторожно просит Юнги. — Началось это давно, но, — Чимин знает, как сильно дрожит его голос. — Началось это давно, — повторяет Пак. — Но это прошло. Я называю это… ремиссией? Только неделю назад началось опять, — Чимин вдыхает, надеясь, что его речь звучит разборчиво. А ещё он понимает, почему Юнги начал именно с этого вопроса. Юнги кивает. Ему, конечно, не стало легче, если только немного — от той самой мысли, что это не он не заметил, а у Чимина действительно было… Всё хорошо, если так можно сказать. Может ли у человека в этой ситуации быть всё хорошо? Юнги целует Чимина в висок, продолжая сидеть рядом. Он не собирается заставлять его рассказывать абсолютно всё. Он не собирается силком тащить его на кухню. И хотя одной части Мина всё же хочется начать кричать на Чимина, то другая его часть понимает — нужно постараться сдержать себя, своё перерастающее в злость беспокойство. И если он хоть чем-то сможет помочь — он однозначно сделает это.