Туманы Петербурга

Невский. Фамилия-насмешка. Насмешливая аристократическая... нет, княжеская бледность. Тонкие и длинные пальцы, словно созданные для игры по клавишам. Очки, какая-то дешёвка, ещё с революции остались. Как будто это всё теперь он. Он смотрит в окно, пытается сделать вид, что вглядывается в снег, в котором прячется синица, бесшумно воркующая, устало лежащая на ветке. Но глаза неизменно натыкаются на измождённое лицо, белое-белое, как рассыпчатое песочное тесто, исхудалое тело, скрытое под ворохом каких-то чёрно-серых рубашек, курток, капюшонов, длинные руки в рукавах бадлона, слегка подрагивающие. Птичка льёт свою неслышную воркотню калёным железом в уши Невского. Усмешка, горькая, как перец, трогает белые губы. Он отворачивается от пейзажа. - Скажи мне теперь. В тиши звучит шёпот, громкий и тихий одновременно, печальный и оголтело отчаянный шёпот. Белые губы дрожат, но шёпот не подхватывает дрожь, лиясь ровно, правильно. - А оно было надо? Вопрос откликается многоголосым эхом в длинной, но пустой комнате. Отскакивает от стен упруго и много раз повторяется, стуча в мозгу иглой упрёка. - Слышишь меня? - Да, Саш. - Тогда отвечай. Отвечай, дери тебя чёрт. Большие серые глаза - или кажущиеся таковыми из-за круглых стёкол - с ненавистью смотрят в синие напротив, вперились остроконечным взглядом, ударяя злостью в самый зрачок. На худых плечах какое-то ветхое, всё в заплатах, тёмно-коричневое одеяло. Отросшие волосы падают на шею, жидкие, потемневшие от грязи. Поддерживает пальцами слоновой кости края их, не давая соскользнуть с почти не видимых плеч колющему покрывалу. Стоит, опираясь тонкой рукой о стол. Остекленеюще смотрит. Остекленело. - Молчишь. - Саша, это война... - Опять оправдываться будешь? - Нет, это не оправдания. - А что же это, по-твоему? Серый глаз сверкает красной яростью и снова потухает тлеющим серым паром. - Саша, я не знал. Не имел никакого понятия о том, что собирался сделать Шпрее. - Ты догадывался. Ты высказывал мне свои подозрения. - Да, но я до конца не мог поверить в свою догадку. Не мог и не хотел. Кто же знал, что чёртов Берхард захочет взять реванш после позора Первой мировой? Невский не находится, что ответить. Но злость не покидает уютного пристанища в тумане его очей. Лишь устраивается поудобнее. - Саша... пожалуйста... Собеседник медленно подходит к Невскому, приближается вплотную, обнимает сильными мускулистыми руками. Золотистые волосы поблёкли, покрывшись грязью и каплями дождя, взъерошились под ураганным огнём, теперь забавно топорщатся. Усталые синие глаза закрываются, когда под руками чувствуется такое родное тепло, почти забытое. Покрывало падает, не удерживаемое музыкальными пальцами. - Боже, Саша... пожалуйста... прости меня... Шёпот, тшшш, тихий, раскаивающийся, усталый, но отчаянный до боли. Правая ладонь гладит длинные волосы, водит от макушки до затылка приятными движениями. Левая ласково приобнимает за тонкую талию, слегка сжимая тёмную ткань. Губы целуют темя, невесомо так, вкладывая все свои нежность и любовь, на какие только способен убитый политикой мозг. - Миш... как мне тебя простить, скажи, а? Как ты это себе представляешь? Как я могу простить тебе гибель шестисот сорока девяти тысяч человек? Как я могу простить тебе это, когда народ не прощает тебя и твоё начальство? - шепчет мелко дрожащими губами, чуть не касаясь подбородка, обвивая сильный торс в ответ, схватывая цепко. - Я не знаю, Саша... Не знаю, как. Этому нет прощения. И ты, и народ... вы правы, - несколько отстраняется Михаил, со скорбью и тоской глядя в пол. Не отнимает, однако же, рук от тощего тела, пытаясь насытиться одними касаниями. - Но мы победим. Слышишь? Победим и накажем виновников. Освободим всех от Берхарда, от его безумия. - Ты в этом уверен? Ты уверен в том, что игра стоит свеч? Что смерти окупятся? - сомнение звучит в слабом голосе, раной вспарывается на сердце Михаила, оставляя кровоточить. - Уверен, - дрожь пробирает тело, дрожит и голос. Бледность заливает лицо волной, не оставляя ни следа румянца и грязи. - Я уверен, мы победим. - Точно? Саша поднимает испуганный взгляд. Очаровательный. В тумане плещется боль, захлёстываясь неверием и страхом. Многолетние, они уже вошли в его тело, текут вместо крови по сосудам, остались единственными чувствами в уставшем мозгу, стучащими молотком по стенкам черепа. Михаил смотрит. Смотрит, а перед глазами - жизнерадостный двенадцатилетний ребёнок с улыбкой, дарящей солнце, с печалью в серых глазах при взгляде на всегда раздражённого учителя, с очаровательной наивностью, столь ему шедшей. Маленький милый полководец. Жидкие волосы пропускаются через пальцы жирными прядями. Бледность кожи не исчезает, даже если на неё нажать. В серебристом блеске всё так же тускло сверкают боль, страх, неверие, оборачиваясь всё тем же ножом по сердцу Михаила. - Саш, ты мне веришь? Говорит вслух, негромко совсем, но даже это разрывает повисшую тишь, мигом возвращая напряжение. Михаил смотрит в туманы, смотрит и пытается найти на их дне родную улыбку. Не находит. - Верю. - Тогда верь и в победу. Верь. - Поверю, Миша. Я поверю в победу, постараюсь поверить, обещаю. - Хорошо. Дай мне тебя обнять. Михаил вновь прижимает к себе худое тело, прижимает в таком желанном объятии, кладёт грязно-золотистую голову на плечо Саши. Невский удивлённо чувствует тяжесть на плече, но скоро переживает это и, прижавшись к родимому телу, впервые за девятьсот дней улыбается, улыбается, но уже не той по-детски наивной улыбкой. На его губах, бледной щеке, в серебристых туманах расцветает счастье. - Я люблю тебя, - тихо произносит Михаил, теплом обдавая мочку прелестного ушка. Оставляет мягкий поцелуй в лоб, Невскому кажется, что губы едва прикасаются, как будто боясь разбить фарфор кожи. Не может не ответить своему личному безумцу. Хоть и красные кремлёвские стены устрашают, в них искали красоту и тепло простые ленинградские жители. И кремлёвские стены не обманули. Приподнимает тонкий аккуратный нос, потирается им о милую щёку, обдаваемый тёплым дыханием и шёлком давно не целованных губ. Не смея больше сдерживаться, прикасается в немом порыве, неверяще скользит по острым зубам, прикусывает нижнюю губу, чтобы уяснить, реальность ли происходящее. Отстраняется совсем ненадолго, кислородом желая набрать лёгкие. Слюна, смешанная в молчаливом и совсем нерадостном танце их языков, повисает тонким канатом меж их губами. Усмешка, горькая, как перец, трогает покрасневшие губы. Он не отворачивается от любимого лица. - Я... я тоже тебя люблю. *** Фиолетовые, синие, жёлтые блики красят комнату, погружают в какое-то безумное веселье, совсем не радостное, совсем не веселье. Музыка грохочет, взрывает слух миллионом корявых трезвучий, убивая самое желание слушать. Шуре плохо. Шура хочет спать. Хочет есть. Хочет пить. Но вместо этого дрыгается под ненавистную мелодию, вспоминая приятный ноктюрн Шопена по утрам, в то время, когда его рвёт в любезно подставленное Ураловым ведро. Шура с обаятельной улыбкой смотрит на кокетливую брюнетку, пошло изгибающуюся под биты, в одном лишь просвечивающем топе и в коротких джинсовых шортах. Подходит, совершенно ничего и никого не стесняясь, обхватывает цепко талию дрожащими пальцами, впивается в густо накрашенные алым губы острыми зубами, сминает их, а рука проникает под шорты, быстро оглаживая тонкие бёдра. - Как тебя зовут, милашка? - шепчет, с соблазнительным придыханием, на краснеющее под горячим пахнущим алкоголем дыханием ухо, входя сразу тремя пальцами, не желая заботиться о чьём-то комфорте. - Ах! - сдавленно стонет неумелая кокетка, бледнея. - Ро... Роза. - Роза... - губы перемещаются на тонкую бледную шею, покрывают её укусами и редкими поцелуями, двигаясь пальцами порывисто. - Красивое имя. Не хочешь... уединиться? - спрашивает, прижимаясь к ней телом так, что выпуклость в штанах упирается в её ягодицы. - Да... ох!... конечно, давай, - соблазнительно улыбаясь, отвечает брюнетка, прерывая свою речь стонами. - Отлично. Иди за мной, - отстранившись, покинув горячее лоно, Шура берёт её за руку и увлекает за собой. Холод пробирает до костей в неотапливаемом клубе. Зимняя стужа словно проникает в помещения сквозь кирпичные стены, задувается метелью в невидимые щели, окатывает отрезвляющей волной танцующих, холодя их худощавые тела. - Э, куда... мммм, - порывисто прижатая к стене в коридоре, брюнетка попыталась повозмущаться, но тотчас её губы были взяты в плен. - Чёрт... - почувствовав, как что-то большое упёрлось ей в бедро, она расстёгивает брюки сегодняшнего любовника, приспускает их вместе с бельём вниз и обхватывает рукой стоящий колом член. - А ты большой. - Благод- Ах! Как приятно... - оторвавшись от губ брюнетки, простанывает, вскинув голову вверх, закрывая от накатившего удовольствия глаза. Девушка заводила рукой по стволу, увеличивая темп, и с кокетливой полу-улыбкой наблюдает за расслабленно-наслаждающимся лицом Шуры. И с удивлением сверкает миловидными карими глазками, когда её ладонь перехватывается худой мужской рукой. - Не так быстро, малая, - зубы блестят на редком свету из зала в хитроватой ухмылке. Шура вынимает девичью руку, резко стягивает с брюнетки шорты и стринги, когда мужская рука хватает его за плечо. - Что надо? – злобно глядя на незнакомца, огрызается Шура, отпуская девчонку. Роза быстро поправляется, краснея на глазах. - Извините за беспокойство, но вас там какой-то блондин спрашивает… - Чёрт... - Шура сплёвывает на пол, тихо выругавшись. Повернувшись к своей несостоявшейся партнёрше, спрашивает с убийственным видом. Так, что становится ясно: ответ «нет» он не примет. - Тебе понравилось? - Ты супер. - Это лучшая похвала. *** Думская дребезжит, стучит, грохочет, взрывается миллионами звуков и цветов. Красные, синие, белые, жёлтые блики окрашивают буйную улицу Петербурга, крики опаляют её. Автомобили здесь не ездят. Лишь редкое такси, заказанное заботливым другом, появится на обочине в ожидании очередного нажравшегося в хлам наркоши. Шура, шатаясь, - ноги совсем не держат, - выходит из дверей любимого клуба. Двери, дрожащие от битов, торопливо захлопываются, не желающие впускать лишающий наркотической мечты холод улицы и свет в окнах соседних домов. - Ого, кто приехал, - присвистнул, несколько удивлённо смотря на рослую широкоплечую фигуру у ЗИЛа чёрного матового цвета. В сильных пальцах в мозолях от ручки тлеет сигарета. При виде Шуры сигарета торопливо бросается на асфальт и придавливается стопой в чёрной туфле. - Что, вспомнить меня решил на досуге? Или работы шибко немного стало? А? - Шура подходит вплотную, улыбаясь обаятельно. Из этой вынужденной улыбки веет фальшью, беспардонной и вонючей фальшью. Утыкает пальцем в грудь, сильную, мускулистую, скрытую под модной чёрной футболкой. Весь в чёрном. - Эге, ты прямо чёрный кардинал, - осматривает Шура испытующе. - Саша. - Что, дорогой? - едко отвечает с той же уже порядком раздражающей улыбкой. - Я виноват в том, что ты стал таким. Прости, пожалуйста. И поехали домой. Здесь оставаться себе дороже, - Михаил делает неуверенную попытку притронуться к тонкой руке, скрытой под фиолетовой тканью спортивки. Но рука торопливо отдёргивается и прячется за спину. - Не тебе теперь решать, что я буду делать. Не извиняйся, извинения уже не помогут. Ты можешь сделать только одно, - Шура мгновенно изменился, почти на глазах: с губ слетает фальшивая улыбка, серебристые глаза заволакивает дымкой опьянения, тело слегка дрожит на холоде, отчего он обнимает себя руками. - Что? - мужчина с замиранием сердца смотрит в родные туманы, сейчас почти не узнаваемые. - Исчезнуть. Оставить в покое. Забыть. Вычеркнуть меня из своей жизни. Вот что ты можешь сделать, - помолчав с минуту, продолжает сипло, разрезая и себе, и Михаилу сердце на мелкие кусочки, вспарывая их взаимную любовь, истязая её, как будто желая понять, что ещё она способна вынести без жалоб, без жалкого скулежа. - Помощь мне твоя не нужна, я всё равно уже не выберусь. Нет смысла. Лишь твоё драгоценное время потрачу. Так что... исчезни и не юли перед глазами. Он отворачивается и хочет уйти. Игнорирует жалкие слёзы, текущие по раскрасневшейся щеке, обжигая огнём боли. - Не думай, что я тебя отпущу, - резко его притягивают и пригвождают к сильной груди, прижимают к себе, даря родное тепло, давно уже не ощущаемое. Горячее дыхание опаляет холодеющую кожу, заставляя её покрыться мурашками. - Я тебя не отпущу, хоть умоляй на коленях. Никогда не отпущу, - шёпот на ухо, а кажется, будто шёпот везде и всегда звучал, и цепкий поцелуй, впечатывающиеся друг в друга губы торопливо друг друга сминают, языки танцуют в давно позабытой сальсе. Шура обхватывает лицо руками, нетерпеливо прижимается к родному телу, обвивает руками сильную шею, дышит шумно. - Я люблю тебя. Я не дам тебе скатиться ещё ниже, - Михаил в перерыве говорит тихо, переводя дыхание. - Уже дал, - шепчет в губы, чуть не стоная, туманы не видно. - Пожалуйста, давай поедем домой и там всё решим? - Михаил умоляюще просит. - Миша... Миша, неужели ты думаешь, что я настолько идиот, что хочу стать законченным наркоманом и сгинуть где-нибудь в канаве? - Шура тихо произносит вместо ответа. - Но мне сложно удержаться. И я отчаянно не хочу. Понимаешь? Я не хочу, но зависимость такая штука. Не отпустит. - Я верю тебе. Я хочу помочь. Помочь избавиться от смертельной зависимости, возникшей по моей вине. Позволь мне это сделать. Пожалуйста. Саша вместо ответа игриво улыбнулся, не открывая глаз, и ласково, коротко поцеловал. - Считай это за согласие. *** Автомобиль быстро заводится и скоро, взвизгнув шинами, укатывает по дороге. Поначалу путь лежит по городу, однако уже скоро машина сворачивает на широкое безлюдное шоссе. Михаил пристально следит за дорогой, положив одну руку на кожаный руль, другую - на коробку передач. Шура сидит рядом. Развалившись в кресле, он с обаятельной ухмылкой смотрит то на Михаила, то на асфальт, быстро мелькающий под шинами. - Ты такой необыкновенный, Миш. Михаил вздрагивает при первых звуках хриплого голоса, слегка побледнев, но не отрывая напряжённого взгляда от шоссе. Долгое время они ехали молча, до этой минуты, и тишь эта неизменно расслабляла уставший мозг, позволяя думать лишь о дороге. - Что? Я не понимаю. - Да забудь. - Нет уж, будь добр объясниться. Шура взглянул в окно, на быстро появляющиеся и исчезающие деревья небольшого бора. Грусть пластом ложится на его худое, но красивое лицо, падает морщинками у губ, обволакивает так присущей ему атмосферой таинственности и гордости. Как в имперские времена. - Я поражаюсь тому, как ты умеешь любить, - начинает Шура. - Долгое время я был чем-то вроде шлюхи для тебя, - Михаил снова вздрагивает, чувствуя, как краска заливает щёки, стыд проникает в каждую клетку. - Я любил тебя и любил отдавать тебе эту любовь. Я не требовал ответа. Поэтому я не знал тебя полностью. Иногда казалось, что твоё сердце - из алмаза. Казалось, что его невозможно заставить растаять, - Миша сильнее сжимает руль, сцепляет зубы, а в груди что-то глухо рокочет, переливаясь шариком. - Но... после Революции и репрессий, этого ада наяву, я впервые ощутил тебя и твою любовь. Ты не признавался, я бы запомнил, но я чувствовал. Но счастье было мне недоступно в те унылые годы. Слепота поглотила мой мир, оставив чёрную темень и твой отнюдь не ласковый голос, - чуть помолчав, добавляет осторожно. - Не думаю, что после Союза ты что-то вспомнишь. - Почему это? - злость на себя оставляет его на время, освобождая место удивлению. - Не знаю, но, мне кажется, твоё безумие имеет последствия, - отвечает расслабленно, устало, ясно давая понять, что разговор окончен, что он выговорился. Михаил благоразумно молчит, не желая спорить после столь важного для них обоих примирения, и просто вжимает газ, ускоряясь. - Миш.... - Что- ТЫ ИДИОТ?! - кричит, когда видит, как тонкие аристократически бледные пальцы торопливо расстёгивают ширинку чёрных брюк. - Саш, ты спятил?! Мы ж сейчас- Ох! - судорожно вздыхает, не докончив мысли, когда чувствует, как пальцы обхватывают мигом вставший член. - Саш... боже... подожди... - туман в голове, дорога не видна из-за возбуждения, дымкой парящего в глазах, нога тупо жмёт педаль, ускоряя авто. Шура не отвечает, лишь быстрее начинает надрачивать, насмешливо улыбаясь, наблюдая за Мишей, находящимся сейчас - и, может, впервые - полностью в его власти. А потом наклоняется и сразу берёт в рот, мазнув длинным язычком по алеющей головке, посасывает нетерпеливо, облизывает венки, доходя до нежной кожи яичек. Волосы лохматятся ещё больше, бледность слегка оттеняется краской, в тёмно-фиолетовых штанах - характерная выпуклость. - Саша, Саша... что ты со мной творишь- Ах! Чёрт... - Михаил отчаянно пытается управлять осатананело катящимся авто, но выходит из рук вон плохо. Всё плывёт, мозг перемещается в область паха, усыпляя всякие инстинкты, кроме вожделения. - Саш... Саш, я кончаю... Ох! - стонет сдавленно, ощущая близкий конец, когда тонкая ладонь пережимает основание члена, не давая излиться. - Саша! Зачем?! - разочарованно выдыхает, дышит часто, пытаясь перевести дыхание. - Останавливай машину, - велит вместо ответа, бросает властно, сверкает в темноте огоньком желания в серых своих туманах, смотрит полунасмешливо-полувозбуждённо, а лицо строгое, как в царские времена. Отстраняется быстро, вплотную прижимается к спинке кресла, вздрагивает, когда мозолистая ладонь ложится на бедро, скрытое под фиолетовой тканью. - Сейчас, милый, - Михаил улыбается обаятельно, гладит ткань, пытаясь проникнуть до самой кожи, одной рукой управляет ЗИЛом. Заворачивает на пустынную полянку, быстро глушит мотор и выходит из авто. Шура тоже выходит и оказывается прижатым к стеклу сильным, мускулистым телом Михаила, чувствует горящие жаром похоти руки, водящие по его опьянённому свежим воздухом телу, губы щиплет, когда Михаил оставляет несильные укусы, оттягивает губы, впивается острым поцелуем, облизывает полость рта, как будто незнакомую ему. Шура стонет ему в губы, откинув голову, когда рука Михаила проникает под брюки и резинку боксёров, беря в кольцо пальцев его член. - Миша... Ах! Михаил быстро надрачивает, словно желая возблагодарить Шуру за что-то... а может, и за всё. - Миш! Чёрт, возьми меня уже... Просьба, почти мольба, не остаётся проигнорированной. Михаил отпускает член, поднимает руку и, обхватив ладонями лицо Шуры, целует, молча выражает свою любовь, свою благодарность, все свои чувства. Шура отвечает не менее страстно, отвечает, а на губах кровь смешивается со слезинками счастья, со слезами удовольствия, с каплями пота, превращаясь в какой-то коктейль из их возбуждения. Шура обвивает руками шею Михаила, а Михаил торопливо покрывает поцелуями шею Шуры, оставляя синеть цветом утреннего неба многочисленные засосы. - Ах! Чёрт... Михаил приподнимает худое и оттого лёгкое для него тело, заставляя обхватить свой торс ногами, и несёт бережно бесценную ношу, словно бы Шура - статуэтка из китайского фарфора, и плевать, что фарфора в нем - лишь бледная кожа. Сажает на капот ЗИЛа, не переставая целоваться, исследует давно исследованное тело руками и губами, расстёгивает спортивку и избавляется от неё, как и от штанов, и от футболки, и от боксёров, и от кроссовок, торопливо снятых Шурой, бросает их на траву, обнажая бледное худое тело. Оглаживает выступающие рёбра, проводит рукой по позвонкам, пытается игнорировать оставленные в подарок войной и им самим шрамы - от клинков, от пуль, от взрывов. Не получается. Припадает к телу, целует каждый, не зная почему, не зная как, не зная зачем это делает, заставляет дрожащего от ночной прохлады и окатывающих их ежесекундно волн вожделения Шуру пошло стонать и кричать, не стесняясь безмолвного леса, навсегда сохраняющего их тайну. - Сашенька, милый, прости, прошу, умоляю, прости за каждый шрам, я так перед тобой виноват.... - шепчет спешливо, не отрываясь от давно не виданного тела, соскучившись по каждому изгибу и каждой косточке. - Ах! Милый, я тебя... Ох! Как приятно.... я тебя уже давно простил... - отвечает Шура, забираясь руками под модную чёрную футболку, еле сдерживая желание разорвать её в клочья, гладит старые, уже сто раз зажившие шрамы, чувствуя, как где-то в душе поднимается волна отчаяния и боли, отчаяния и боли, которыми кричат семисотлетние рубцы. Торопливо разрывает футболку, больше не желая терпеть, сбрасывает её на траву. Михаил отстраняется, позволяя избавить его от так сильно натирающих стояк брюк и боксёров. - Миш... смазка... я не... кха... не растянут... - тихо предупреждает, тяжело дыша, откидывается на спину, устраивается поудобнее для Михаила: поднимает длинные ноги и кладёт их на плечи любовника. - Не волнуйся, я попробую растянуть тебя без смазки, - целуя лоб почти целомудренно, придвигает к себе тело, придерживая за слегка дрожащие бёдра, смачивает палец в слюне и входит, осторожно, пытаясь не причинить боли. Шура охает, замирает на пару мгновений, но уже скоро свободно принимает палец и расслабленно выдыхает. Михаил, улыбнувшись, добавляет ещё два пальца. Шура, привыкая очень быстро, позволяет вольно скользить, собирая естественную смазку. - Ты готов? - вынимая пальцы, Михаил облизывает их, глотает прозрачную смазку Шуры. - Поделись, - просит Шура, ощутив, как ему стало жарко от одного вида облизывающего только что вынутые из него пальцы Михаила. - С удовольствием, - Михаил ухмыляется, целуя, обмывая слюной, смешанной с жидкостью Шуры, его рот. - Я вхожу? - отстранившись, спрашивает с сомнением, приставив алую головку ко входу. - Да, скорее... - откликается Шура нетерпеливо. - АХ! Боже мой... - шепчет, запрокинув голову. Михаил входит почти всем членом и застывает в теле Шуры, давая привыкнуть. Начинает медленно толкаться, постепенно наращивает темп, судорожно вздыхает, до того приятно скользить в узко сжимающемся входе! - Ах!.... мхимхм.... чёрт... Кха! Боже мой! - Шура срывается на стоны и крики, чуть не вопли, когда Михаил уже откровенно долбится в его тело, быстро-быстро, молча, лишь шумно дыша. Михаил втрахивает его в чёрный стильный капот ЗИЛа, совершенно ни о чём не думая: ни о том, что машина эта правительственная, ни о том, как на него посмотрят в автомойке. В мозгу громко стучит его сердце, от стенок черепа отдаются крики Шуры, прямо по ушам бьют наотмашь, заставляя налиться каждую мышцу, каждую клетку похотью и любовью. - А.. а.... Ааах... Миш... боже- Ах... мхмм.... я близок.. - успевает Шура и чувствует, как сильная рука торопливо находит его член и быстро-быстро дрочит ему, вызывая оглушающий оргазм, дрожь от растекающегося по телу наслаждения приятна, покалывание в уставших мышцах, сладкая натруженность ног. - Сейчас, Сашенька, сей... ах... час.. я скоро, - Михаил нетерпеливо толкается ещё пару раз и изливается, наполняет тотчас сжавшийся вход собой. Выходит из тела Шуры и подставляется, помогая подняться. Дрожащие ноги не держат, слишком ноющие. Михаил открывает дверь своей машины и вынимает оттуда бутылку холодной воды. Обливает Шуру, протирает внутреннюю сторону бёдер, икры, смывая горячую серую вязкость. Помогает одеться, сам тоже одевается, сажает в машину рядом с водительским и сам тоже садится за руль. - Всё... хорошо? - спрашивает, не заводя машину, заметив странную молчаливость любимого. Смотрит испытующе, понять пытается, что происходит в душе Шуры. Не понимает. - Всё прекрасно, Миш... не волнуйся, ты, как и всегда, потрясающ, - тихо отвечает Шура и пристёгивается. - Тогда... почему молчишь? - Не знаю. Устал говорить. Да и вообще что-то делать. Не хочу ничего, - поворачивается к Михаилу и, взяв его лицо в свои ладони, влюблённым взглядом смотрит и оставляет краткий, совсем мимолётный, но до дрожи нежный поцелуй. - Я люблю тебя. - Я тоже тебя люблю, - усмехается в эту прелестную улыбку на зацелованных до ранок губах. Обхватывает голову ладонями и прижимает к себе, беря инициативу, целуя в ответ, совсем не по-нежному, грубовато, жадно. - Саш... обещай покончить с наркотой, - выдыхает, не отстраняясь, прижимается лбом к потному лбу Шуры, закрыв глаза. - Обещаю, Миш, - тихо говорит Шура, и не видно объятому пламенем любви Михаилу пальцев, его любимых по-музыкальному тонких пальцев, скрещенных за спиной.