блокаж

Это как дождь в ноябре: никогда не знаешь, что крайний («последний» такое херовое слово, лучше не), — непредсказуемый выкидон природы. Семестр в вишнёвом разгаре, город вылизан до водянистого. Батареи передохли, как это водится по первому льду; в зале холодно настолько, что встают волосы на руках. Ну, или душно до отключки. И тоже холодно. Иллюзия выбора, хули. Оп! В открытый грудак прилетает двойным. Чё ты там выбираешь, дура? Всё за всех уже выбрали. В лёгких колется и рвёт со свистом, сквозняком треплется ячеистая сетка. Игорь утирает расквашенный нос. Смачно харкает в сторону. Ссадина на ветру приятно ноет. Очередной пропущенный штопор, мог бы увернуться, а смысл? Игорь не любит считать, размазывать по тарелке аналитику — Игорь из всех спецприемов знает только один: панч на панче, до полного отруба. Игорь ударник. Игорь не умеет в защиту. Игорь презирает игровиков, эртиди и всё вот это вот, строящее из бокса шахматы, потому что думать на ринге придумали мещане и пидарасы, правильный вектор задали не они. Правильный вектор — прямой, банальный. Он от отрезка до отрезка, в скрещенных перчатках, — хотя Игорю на этику глубоко и надолго, важность в пойманном челюстью моменте — резкая мягкость в подбородок исподнизу — ух, бля! — молот. Без серпа, просто и доходчиво: бей клинчера молотом, будет клинчер золотом. Молот — удар такой в ближнем бою. Игоря невнятно перетряхивает, пока не предвещая, но уже подготавливая. Байкал со льдом, горчица из банки, апельсиновый юпи поверх мятной пасты. Чувствовать острее = чувствовать себя живым, разбитым ртом втройне вкусно втягивать предзимние минуса, с балкона свесившись. Игорь не любит и не умеет нагромождать антибуржуазные глыбы речевых конструкций, поэтому на «да нахер тебе?» трёт затылок, изъясняется базово, мол, бокс — это жизнь. И воздух загребает в кулак, поясняя: вот, собственно, жизнь, за неё держись. «Да нахер тебе?» — бля, а ведь хороший вопрос. Без соплей, ну правда же. Будучи вовремя заданным, мог бы развернуть на тормозах — кого-то, точно не Игоря, у Игоря объяснение есть каждому из п(р)оступков. Игорь по фактам может отчитаться за каждый свой взлёт и проёб, за что-то уже рассчитался переломанным трижды носом, поэтому без оглядки улыбается недоразумению из редотдела; Игорь на тот момент замазан по мелочи в подпольных боях, но ядро всё ещё чистое, блестит бутылочным стеклом — Бутусов напиздел: по грязной дороге, не вымазавшись, ходить вполне себе можно, если у тебя достаточно принципов. Если они железные. А Игорь — кремень, сталь, керамогранит. Неподатливый остов даёт трещину только единожды, даже как-то нелепо, что ли; как чугунная сковородка раскалывается, перегревшись на плите. Игоря ломают об коленку абсолютно дурацкие вопросы и обкусанный кончик карандаша. — Я кое-что пишу, в общем, если без патетики… Мне нужно чуть-чуть совсем вас… — Тебя, — поправляет Игорь. — Тебя, — кивает, — Помучать, чтоб материал был без ляпов по матчасти. — Это можно, — с улыбкой разрешает Игорь. Трёт затылок. Бля. От пацана фонит ЗОЖем, энками по уважительным, занавеской с кухоньки, «извините» — улыбка расползается против воли. Игорь ощущает под ней что-то сложное, двухуровневое, с его словарным запасом такого не передать. Из чёткого понимания только то, что нахуй слать даже в шутку ни в коем нельзя: сломается суперважная хреновина, забьётся под диван доброе-светлое-чистое. Навсегда. И пиздец, и Игорю, и миру вообще; короче, Игорь-тридцать-три-причины-для-того-чтобы-не. Игорь как будто оправдывается. Хотя не перед кем, даже перед собой лишнее, ну его, придумал тоже ведь; а пацан зеркалит улыбку, приумножая на все двадцать восемь, — светло. Аж глаза раздирает. Слепит зайчиками от круглых линз. Солнышко. В паблике с текстопостиками восемь тыщ почти. Бля, боже. Что вот это вот зовут Димой, Игорь запоминает не сразу. Игорь вообще думает масштабами, не размениваясь на мелочи, но бледные веснушки — ай. Размазывает в кашу, как трогательно, ёб твою мать, очередная июньская нелепость, человек-феникс ЛД 5 В 2.0. От неяркого смеха рёбра щекочут одуванчики. Игорь ебал. В какой момент в голову влетело, что Димку с его улыбками можно бы защитить, если что, это же правильно: защищать тех, кто выглядит, как мишень, а можно = нужно, в общем, всё по пацанским понятиям, только вот ещё в чём перец — глаза у Димы как кулуар, — в какой момент, Игорь так и не понял. Трещинка на нижней губе — игрек в уравнении, из-за которого икс искать три часа, и если плясать от сраного игрека, если брать в расчёт, то всё не по-нормальному выходит, прямая изворачивается кривой, прёт до победного: Игорь вступается за Диму, которого щемит на заднем дворе гоп-компашка, потому что… Хз. — Спасибо, — Дима смотрит прям в глаза, кусает за душу. — Не за что, — кивает Игорь, обтирая кулак об футболку. Внутри перевернули все полки, свалили разложенный по ним хлам в кучу и подожгли. В конкретный момент Игорь из Диминых рук готов зубами взять уже и капу, и пулю, и всё на свете, — але-оп, ёпта, смотри-ка, фокус. Всё, поплыл. Заметался пожар голубой. Чадит, скребёт в глотке копотью. Из-за Димы Игорь рядом с Димой вынужден дышать чаще обычного — парадокс, мать его. Из-за Димы же Игорь теперь знает, чё это такое. Парадокс — линия дужки очков; даже она какая-то вся мягкая, как ворот рубашки из-под свитера и запах — тоже мягкий, человек-мягкость, капец, так бывает вообще? Игорь не вдупляет и предпочитает для трезвости пару свингов по еблу. (Не помогает.) А всё из-за текстов этих дурацких. Потому что нечего о боксе писать, худлит вообще какая-то дрочка на фоне реального спорта, и Игорь всю эту затею не уважает, слышь, иди нахуй? — говорит Игорь мысленно и тут же осекается. Чел в зеркале — не Игорь — безнадёжно смят, нокаутирован, проволочен по РСКХ. Игорь бьёт ему в морду и отскакивает; костяшки блестят, инкрустированные осколками. Ух, бля. Игорь пропускает базовые стрэт-хук, собирая спиной канаты. Олег говорит: «извини». Протягивает лапу. Игорь размазывает по лицу кровавый кисель. Говорит: «забей». Забить — ну, типа, хороший вариант. Только, чур, не насмерть. Пока Игорь пережёвывает по восемьдесят четыре раза одни и те же мысли, окраины гнут свои линии: у Димы отжимают телефон, грубо смазывают черты лица. Игорь воспринимает как реферишное «файт». Без особого труда возвращает мобилу и удары в табло; четверо на одного, мужское эго беснуется в ебейшем экстазе. За «Игорь, ты-» и смесь восхищения-ахуя в зелени глаз разбитые культи — пиздецки дёшево, финальный сэйл перед закрытием. Игорь истекает самодовольствием. Дима робко, пальцем вдавливает схватившуюся коркой красную мякоть. Игорь сдерживает болючий выдох сквозь зубы. Сглатывает, внимательно следя. Когда Дима наклоняется, чтоб рассмотреть поближе, у Игоря начинает вставать — а, ой, вот оно чё. Стыдно. Игорь морщится. — Больно? — спрашивает Дима, не распознав эмоцию. Руку отдёргивает. — Херня, — усмехается Игорь. Он в это время бесславно проигрывает, поправляя джинсы в ширинке. Русские проиграли. Который раз за последний месяц, хотя в генетическом коде вписана победа; это чё, ещё один бесславный нокдаун мыслеобразами? Ну, ладно. Игорь всё равно больше не встанет. Он заломан воображением, как будто снова двенадцать и дрочить хочется каждые полчаса, и контрольным для самоуважения становится то, насколько в животе вяжет, когда Дима нервными пальцами продавливает свежие синяки; позор, Игорь, пора бы в дэ-кю. И так уже деморализован. Опять спецом подставляется: ура, да, давай, ебашь по кости, разукрась под флаг России! Рассечённая бровь — поцелуй судьбы, трофей и дефолт. Кровь заливает битую физиономию. В заедах лопаются багряные пузыри. Игорь облизывается. В конкретный момент он где-то между животным и человеком, адреналин сматывает социалку к первородному началу; человек всё ещё царь, полубог и поработитель, воин и прочее-прочее-прочее, — улыбка кровавым хайлом резюмирует полноту ощущений. Дима смотрит так, что Игоря ведёт влево. Неуверенно предлагает: — Давай обработаю? — Да хер с ним, — улыбается Игорь. И прикрывает глаза, подставляясь. Есть же такие омуты, когда грести уже смысла нет. Где вода жрёт, не давясь костями, — вот в этих омутах лучше отдаться течению. Раньше Игорь не сдался бы, но тут водоворот перемолол, захлестнул, раздавил лёгкие; дышать тяжело, свой запах мешается с чужим, будоражащим голые нервы. Хочется смять до хруста, вгрызться в шею, нажраться букетом кожи и… Игорь шлёпает шкодливое подсознательное по ушам. Внутренняя зверюга скулит, жмёт очёс. Запихивать каждый раз в ошейник, разжимать челюсти, сдерживая(сь) — таков путь. Быть положительным не равно таковым являться, Игорь хотел бы на все сто, но — мятый клубок, алюминиевые провода-мысли. Подрали изоляцию: коротит. Вспышка-догадка: Дима невнятно красивый. Прошивает, когда Дима смотрит сверху вниз. Игорь сидит под ним с расставленными ногами. Глаза скосить, мысли в-на сторону. Вдох-выдох. Не смотреть. Не сочинять. Игорю душно. Игорь задыхается. — Потерпи, — говорит Дима. Опять не понял и слава богу. —Терплю, — говорит Игорь. Ему не больно и йод не щиплется, просто фатальная близость Дубинских коленок тянет прильнуть щекой, перемазав кровящей пастью. — Бровь лучше бы зашить, — перебивает вой слабой плоти Дима. Дублирует большим пальцем надбровный контур. — Или шрам останется. — И чё? — спрашивает Игорь. Игорю похер, он уже подгнивает изнутри. — Ясно, — вздыхает Дима. — Ничего. Повернись. Игорь послушно крутит башкой. Дима лепит пластырь. Игорь пластыри презирает, и эти тоже сдерёт, но только потом, когда окончательно вымоется принадлежность — пластыри именно Димкины и буквами не скажешь, но вот конкретно в этих пластырях есть что-то такое, что Игорь льнёт к узкой руке, сгорая в самопрезрении. Это полный инжур, зай. Один, два, десять — пальцы рефери, тайминг до поражения. Десяти секунд достаточно, чтобы поймать Димкину руку и вжаться губами в пястный выступ. Сорян, не сдержался. Игорь поднимает виноватые пёсьи глаза. Ебанёт или нет, ебанёт или..? Дима смотрит, закусив губы. Преломленный стёклами очков свет выжигает Игорю сердцевину. Они в раздевалке вдвоём и искрит так, что от металлической дужки вот-вот ёбнет током; Игорь утвердительно целует ребро ладони: можно же? Дима кивает, свободную кисть поджимая к носу. Снова отмашка, равносильная файту. Игорь сграбастывает в охапку, схватывает под спину, прижимая, мнёт, лезет под свитер, — тоже можно? — Дима поощряюще оглаживает по шее, упирается в плечи. (Нихуя себе повезло.) Игорь восторженно щупает. Определяет себе на коленки. Целует в ухо, зарывается носом в волосы. Дима стискивает трапецевидные до саднящей боли. Сбивчиво дышит в ухо. Игорь подтягивает к себе, на себя, вплотную, ведёт лапой от ребёр вниз по напряжённому животу, — у Димы тоже стояк и крепкие узкие ляжки, бля, какой же он; Игоря разъёбывает, когда Дима утыкается ему в плечо, роняя очки. Нетвёрдо ногтями впивается в спину. Дёргает бёдрами. Всё. Брэйк. Интим взаимного трения для Игоря завершается недостойным влажным пятном — ну, хули, бывает. Ради уравнения шансов Игорь избирательно щиплет Диму за задницу, парой ласковых жестов доводит до ручки; светлая джинса темнеет. Тех.ничья, выходит. Дима нашаривает очки, трёт переносицу. — Господи, — говорит. Игорь ржёт провалившимся голосом: — Не поминай всуе. — Дурак, — говорит Дима. И отворачивается. Да, дурак. Игорю можно, он на регулярной основе в табло выхватывает. Это Дима голову бережёт — он в неё не только ест, вон, с блокнотиком бегает, весь рабочий стол в вордовских файлах, — Дима выдрессирован докапываться до сути, поэтому в моменте ему неизбежно стыдно, аморально и ещё как-то там, а Игорю просто хорошо чувствовать чужое тело вот тут, на себе, трогательно тёплое — Игорь, жмурясь, запрокидывает голову. Хо-ро-шо. И жить хорошо, и жизнь хороша. На это «хорошо» жизнь, как оказывается, Игоря кредитует под ебейший процент. Дима сливается, это во-первых. Категорически говорит не ходить ни до КПП, ни до выхода, ни вообще — Игорь мозгами знает, но всё остальное орёт, не принимая: было же нормально, чё началось-то? Да, Игорь бесится. Может, сильнее, чем следовало бы; нетерпеливо набирает-стирает одну и ту же СМСку: «ну чё ты» Телефон влетает в кафельную стенку толчка. Ну и пошёл ты. Сукаблять. Да куда там. Так уж и пошёл, ага. Игорь не может не думать, мысли циркулируют на репите. Игорь давится овсянкой на воде, а перед глазами лицо, волосы, выглаженная футболка дурацкая. Игорь в час-пик давится в троллейбусе, бездумно пяля в запотевшее окно; всё ещё лицо-глаза-локти. У, бля. — У тебя случилось чё? Ты дикий какой-то, — спрашивает обычно молчаливый Олег. Он на этой неделе огребает особенно много, пару раз даже по солнечному. Сейчас Олег сидит в раздевалке, прижимая к челюсти бутылку воды, — звиняй, братан, свои причины. — Да пойдёт, — отмахивается Игорь. У Олега с недавнего времени шея в лиловых засосах и Олег светится, как ёбаная гирлянда, а Игоря бесит > Игорь бесится > Олег огребает. Т.о., всё закономерно. Закономерность — это про устойчивость причинно-следственных. Закономерность поджидает Игоря в подворотне ласковым декабрьским вечером. Неизбежный тур-де-вальс, опиздюливание руками-ногами, в финале Игоря баюкают об асфальт. Сознательный прохожий вызывает скоряк. Игорь, мутным взглядом вперившись в небо, лыбится, кашляет: всё чики-брики, щас он точно не сдохнет. Слишком слабые травмы, да и по-дурацки как-то. Удача слишком его любит, чтобы… Чтобы что? Ниточка рвётся об мигалки. Кто-то вырубает свет. Включают уже в больнице. Прёт хлоркой, стерильные сколы стен наводят уныние; Игорь больницы терпеть не может. Он не ссыкло и не девчонка, из чего следует жизненный принцип: к врачу-палачу или вперёд ногами, или когда совсем херово. Отбитая селезёнка распластана где-то в диапазоне. Соу — Игорь послушно жрёт таблеточки, половину загоняя за десну. Скучно. Обезболы не внушают доверия. Дима объявляется на второй день невыносимой тоски. Мнётся в дверях, теребит просвечивающий пакет с апельсинами. — Я тебе витамины… Ладно. Не дозвонился. Как ты? — Лучше всех, — ухмыляется Игорь. Призывно хлопает по простыни рядом с собой. — Харе косяк подпирать, без тебя не обвалится. Дима присаживается на край. Трёт дужку очков. — Мне сказали, тебе селезёнку вырезали. — Вырезали, — Игорь лезет в пакет. — И как? — Да никак, — Игорь пожимает плечами. Подкидывает апельсин. Ловит. — Лучше б шаву припёр. На животе спать не дают, сволочи. Типа, шов разъедется. — Шов, — задумчиво кивает Дима. Заглядывает в глаза. — Посмотрю? — Смотри, — разрешает Игорь. Тревожный Дима Игорю нравится катастрофически, особенно нервным заломом бровей и тем, как осторожно забирается под футболку. Как будто там бомба или, по меньшей мере, жутко ядовитая змеюка; в этом весь Дима, Игорь по нему маялся невозможно. На распаханную поперёк брюшину Дима ожидаемо ахает. Отслеживает пальцами по ниткам. — Это тебя из-за меня? — спрашивает. А глаза виноватые-виноватые. — Вот ещё, — не моргнув, пиздит Игорь. — У меня своих врагов, по-твоему, нет? И скалится щербиной справа. Диме не обязательно знать, насколько Игорь по уши. — И много у тебя врагов? — Дима вздыхает. — Выше крыши, — улыбается Игорь. Это, конечно, неправда. Ну, может, чуть-чуть. — И часто тебя так… — Пиздят? — подсказывает Игорь. — Не очень. Дима морщится. Диме не нравится. Дима не любит мат и насилие; таким образом, Игорь изначально в пролёте, казалось бы, по самой своей сути, однако Дима целует в лиловый синяк на скуле. Сердце схватывает до булькающего хрипа; Игорь стискивает апельсин в кулаке во фрэш. — Выздоравливай, — говорит Дима, отстраняясь. «Давай-ка, съеби отсюда поскорее», вторит эхо по коридору. Игорь взъерошен, нервно возбуждён, выгнут стрункой. Белёсые ресницы упорно не идут из башки. Игорь въёбан. В декласс, просто в сопли, никаких шансов оправиться, медицина бессильна, и финальным своим поражением Игорь обязан вторнику: пустой зал, ключ в двери. Реабилитация после вынужденного недельного пропуска. Дима приходит, когда он дерётся с тенью. Встаёт у входа, облокотившись на дверь. Игорь, заметив, некоторое время ещё месится с невидимым противником, потом уже становится невыносимо игнорить; Игорь подгребает вплотную. Стоп-тайм. — Ну, привет. Игорь ерошит волосы, слегка взмокший с прерванной трени. — Привет. Дима улыбается. Прилизанный, мягкий. (Игорь просто пиздец как скучал.) Поворачивается ключ. Щёлкает прижатый спиной выключатель. Дима целует, приподнимаясь на цыпочки. Обнимает за шею. В два шага утягивает в подсобку, к матам. Игорь, оглушённый и ослеплённый, забывает дышать; он в моменте совершенно ведомый, под лёгким нажатием в грудь ложится на лопатки. Дима взбирается сверху. Стягивает свитер. Игорь восторженно матерится под нос. Тылом ладони гладит просвечивающие рёбра; горячие. Кожзам липнет к телу. Дима нерешительно тянет резинку боксёров. — Ёбтвоюмать, — выдыхает Игорь. За окнами сумерки, шершавая гладь под руками фиолетово-синяя. — Что? — спрашивает Дима. Игорь видит, как с вопросом напрягаются острые плечи. — Красивый ты, — говорит. И улыбается, стискивая за талию. — Хоро-оший. — Ты тоже, — Дима приподнимается расстегнуть джинсы. Игорь пользуется заминкой, чтоб вывернуться, подмять под себя, помочь раздеться; снова неуверенные руки на плечи, Игорь ныряет в мутную заводь, припадая к выбоинке тазовой кости. Всё. Пишите письма. Игорь пропал. Поминай, как звали, — а Игорь, так-то, молится на Леона Спинкса, чай не сахарит и бьёт кружкой, зная, чё почём, но — ощупывая большими пальцами гребни подвздошных, Игорь растекается лужей. Выцеловывает поджатый живот. Дима тянет за волосы. — Игорь, швы, — напоминает. — Похуй, — парирует Игорь. Он в это время всецело поглощён облапыванием всех досягаемых изгибов. — Гром, — Дима недовольно дёргает. — Если закровит, я тебе больше не дам. Игорь от такого заявления даже приостанавливается. Голову поднимает. (Нихуя себе заявление, да по фамилии, да плюс шантаж!) Дима смотрит так, как будто правда не даст и вот-вот расплачется от обиды. Игорь вздыхает. Подбирается носом к носу, чмокает в кончик. Беззлобно ржёт: — Перестраховщик ты, Димка. Перестрахивщик — или, как сам Димка пишет, а-лар-мист. Обычно идущий на компромиссы, неожиданно показывает неровный прикус: нет значит нет, Игорь, я же сказал. Как там, в подсобке, по факту ведь ничё в общепринятом смысле и не было: Игоря зажали на матах, довели до трясучки трением члена между сведёнными бёдрами и додрочили в кулак, разрешив спустить на очки, — бля, Игорь до сих пор не до конца уверен, кого из них тогда трахнули. С очками вообще дичь; сраный спускающийся пробой в область сердца. Игоря откидывает на канвас неграфичного бреда, когда Дима, задумавшись, прикусывает дужку. Игорь в целом в грогги всегда, когда Дима что-то прикусывает; из-под губы проступает обнажёнка зубов и розоватой десны — Игорь непроизвольно облизывается. В горле жарит. Игорь, вломившись в Димкину комнату в общаге через окно, с интересом оглядывается. Листает блокнотик с пометками, читает налепленные над столом бумажки — буквы, буквы, буквы. Дима просит: посиди ещё, послушай. (те! Ведь если звезды зажигают, значит…) Вслух гораздо легче вычитывать, — как будто оправдываясь, объясняет Дима. А Игорь слушает. Игорю нужно, Игорю нравится слушать. Нравится смотреть, как Дима хмурится, зажимая бэкспейс на ноуте, как по комнате мельтешит, как на ладошке чирикает ручкой, потому что не вовремя осенило, — Игорю нра-вит-ся это всё до усрачки. Прибитый желанием нравиться так же, Игорь показывает Диме дурное общество. Дима, если чё, первый начал. Сам попросил. Игорь не то чтобы за, но и не отговаривал: хочешь? Я покажу, ты только смотри. Бокс голыми кулаками, грязный и липкий, Дима, разглядывая, светится любопытством; спрашивает про правила-принципы-э-ти-ку. Игорь хмыкает: единственное правило — никакого оружия, единственная рекомендация — не добивать в глубоком нокауте. Тотализатор крутит счётчик. Раунд. Игорь голый по пояс, приценивается к рукопашнику в противоположном углу. Игорь знает, что в жёлтом свете ламп такой бокс — непричёсанный, кровавый, — это пиздец как красиво, Диму должно приласкать. После отмашки — раз-два в голову, отскочить, завальсировать; Игорь обычно атакует сайд-стэпами, но тут другое, тут правила академа смазал родной-любимый ближний бой. Выпад, уклон. Игорь медленнее соперника — учесть! По почкам прилетает коленкой. Игорь наносит левой — ранен! — следом, не давая опомниться, удар с правой — убит? Не, проебался. Игоря роняет подсечкой. Подскок, рефлекторная стойка — обидная ошибка, драка уходит в захват. Игорь защищает шею. В челюсть уёбывают локтем. Игорь отплёвывается. Лупит вслепую. Примерно в подбородок, выкрут, брэйк-граунд, вдох-выдох, атака — а? Попал. Лоу-кик летит рядом с голенью. Игорь, открывая голову, бьёт двойным (снова). Оттесняет к толпе, припечатывая наугад; картинка рябит. Левер-панч смазывается по уху. Рукопашник ложится. Игорь выжидающе отступает: ща встанет. Недостаточно загасил. Рефери считает до десяти. Игорь смотрит на то, как рефери складывает пальцы, и понимает — не, нихуя. Уже не встанет. Виктория снова себя продала. (Боже, храни продажную викторию.) В раздевалке Игорь мокрым полотенцем прижимает побои. Обтирает потную спину. На улице расстёгивает куртку — душно, падает тёплый снег. Так тихо вокруг, что интимность почти физическая. В заплёванном скверике Дима жмурится на фонари. Прячет красные ладошки в карманы. — Ты просто… просто невероятный, Игорь! — щебечет. — Невозможный совершенно! Игорь скептично чешет щёку. — Я как будто что-то из Тарантино увидел, нет, правда, — Дима неопределённо рисует по воздуху. Игорь разглядывает снежинки, осевшие на белёсых бровях. — Дико и сплошная фантасмагория, кровь, ты так бил… — Как всегда, — морщится Игорь. — Ничё такого, Дим. — И, тем не менее, ты с лёгкостью завалил того типа. — Он сам, — Игорь поправляет кепи. — Ему сказали лечь. — Да? — Дима поднимает брови. Стёкла очков удивлённо блестят. — Ну и чёрт с ним. Всё равно ты круче всех. — Не… — Игорь поспорил бы, но — Димка вертлявее, дёргает на себя, коротко чмокает в щёку. — Никаких не, — стёкла очков смеются. — Не Тарантино, значит, Гай Ричи. А поцелуи только для победителей, так что не спорь, а то возвращать придётся. Игорь смотрит на лопнувшую на холоде губу и думает: вернул бы. Сполна, каждый короткий разменяв на три длинных. Влажной стежкой вниз по хребту; валютный курс от ноль первого исключительно по морзянке. Два коротких, три длинных. Проспект плюётся метелью. Отряхнул куртку — молодец, теперь руки мокрые. Вытирай об штаны, герой. В шараге, как говорит Дима, ивент. Манёвр для регламентированной пьянки, приуроченный к праздникам. Игорь ни в жизнь не пошёл бы, но Дима просит: пожалуйста, ну что тебе стоит? (Три адресных улыбки, два рукопожатия.) Дима сам присутствует вынужденно: тут вся творческая шайка, стадный инстинкт, кто-то притащил водку и санто-стефано. (Игорь не пьёт.) Северное сияние в пластике искрится Выборгом и Колымой — красиво. Дима тоже не пьёт. Протянутый стакан отставляет, пока не видят. Несмело приподнимает брови: — Пойдём потанцуем? Игорь не умеет. Музыка паршивая. Дышать нечем. Игорь кивает. Дима дёргает за руку в центр площадки. На первых аккордах Сукачёва Игорь щёлкает пальцами и выворачивает коленку, как в криминальном чтиве. Дима, поймав посыл, приподнимает локти. Да, это твист, и он выглядит слишком нелепо, чтобы кто-то всё правильно понял. Раз-два-три-четыре-раз. От того, как блестят Димкины глаза, грудина вспыхивает бенгальским огнём. (Игорь не пьёт, но сейчас он пиздецки пьяный.) Димка смеётся. Это как черепно-мозговая от удара в висок. Гематома растекается бензиновой лужей на переходе. Игорь перебегает на красный. Срезает по песку через долгострой. Игорь сейчас злой, как сука, и экспансивный — так говорит Дима, Дима без-блять-башки, потому что иначе Игорь себе ничё объяснить не может. Когда крашенная в бешеный рэд однокашница подсовывает айфон и, хихикая, тычет когтем: «ой, а про кого тут?» — Игорь в ахуе. Шуршит взглядом: какой-то рассказик, да, аматоры, баре-кнакл, чё-то знакомое, аву точно видел, — а, точно, это ж ебаное палево со всех углов. — Ты чё творишь? — свистящим шёпотом спрашивает Игорь, пихая под нос Дмитрию-мать его-Дубину скрин. — Что? — спрашивает Дима. Поправляет очки, вчитываясь. — Я ошибся где-то? Извини. Вроде, по горячим писал. — Ты издеваешься? — Игорь, чтоб не заорать, впечатывает кулак в стенку. Краска остаётся на костяшках. С потолка шлёпается штукатурка. — Ты б ещё адрес, мля, сюда впихнул. А то недостаточно подробно расписал, целых две буквы в названии поменял. Дима, блять, это ж запрещённое всё, тебе проблем мало, приумножить захотел? — Да какая разница, запрещённое или разрешённое? — Дима трёт переносицу. — Игорь, это художественный вымысел, фикшен, за него не сажают. Иначе у нас бы полстраны телогрейки шило. — То есть, ты так и оставишь? — спрашивает Игорь. Сетка трещин под кулаком множится. — Ты видел, какой там охват? — Дима складывает руки на груди. — Двадцатка, Игорь. У меня давно такого не было. Не удалю, даже не думай. — Ага, — говорит Игорь. Он уже достаточно выучил язык тела, чтоб прочитать в позе ультиматум. — Ладно. Хуй с ним. Всё равно бесполезно. Игорь в корне не согласен, но его мнение не учитывается — пора, как говорит Димка, прорабатывать принятие. Боксёрское чутье = паранойя. Реально, кончай накручивать, Игорюш. Пизда так пизда. Смирись и расслабься, ну. Может, и не пизда вовсе. С неприятным подсасывающим чувством Игорь приходит на новый бой, а всё как будто нормально. И на следующем бое. И на после-следующем. Игорь почти выдыхает: пронесло; но, как говорится, где одна хуйня, там сразу и другая: перед очередным боем Игорю рекомендуют прилечь. Настоятельно так рекомендуют. — А если нет? — спрашивает Игорь. — Люди важные, исполнений не любят. По фалангам цапалки свои собирать будешь. Ферштейн? Игорь кивает: усёк. Игорь вообще понятливый. Противника фиксирует ещё из угла; равная весовая, тоже боксёр. Почти сразу Игоря опрокидывает мощным апперкотом — олд бат голд, Игорь падает и встаёт на шестой секунде. Отскакивает. Кружит в защите. Противник как будто дрочер на нокаутёров, серия агрессивных выпадов сбивает с толку; Игорь разыгрывает вторым номером. Попадает по корпусу. Снова отскакивает. По тому, насколько сильно противник открывается, Игорь решает: конч. Совсем. И начинает буллинг. Раз-два-пять, снова по незащищённому корпусу, нырок, выпад; ложиться Игорь не собирается теперь тупо из принципа; как минимум из. В принципе, закрепляя серию коротких атак перекрёстным, Игорь уже морально готов к повторению рандеву в подворотне. Кости ж не честь — срастутся. У жизни, правда, свои мнения по этому поводу. В зените боя плотное кольцо вокруг разбивается шухером: менты, стрём, пора(!)валить. Игорь по-чемпионски съёбывает через окно в толчке. (Окна как альтернатива дверям входят в привычку.) В сортире забегаловки неподалёку суёт голову под кран, отплёвывается: думай, Игорь, думай. Связано или нет, связано или… Да связано, конечно, хули думать. Игорь, оккупировав угловой столик, точит сырную шаву и, навылет простреленный потребностью хоть чё-то сделать здесь и сейчас, набирает Диме. — Привет, — зевает Дима в трубку. — Слушай, — говорит Игорь. — Тут облава, орги всех быстренько прошмонают, на тебя выйдут тоже, твоя хуйня ж в открытом доступе висит, вот я и подумал- — Игорь, время три утра, — перебивает Дима. — Ты меня разбудил минуту назад, так что я ничего не понимаю, давай медленнее и по пунктам. — Короче, — говорит Игорь. Делает паузу, чтоб проглотить. — Радуйся. Твою писанину про подпольные заметили. — Кто? — спрашивает Дима. — Менты, — Игорь откусывает. — Стой, ты хочешь сказать… — голос в трубке затихает. Игорь готов поспорить, что сейчас Дима трёт переносицу. — Умгм, — кивает Игорь, жуя. — Местные тебя уже ищут. Если ещё не нашли. — И что они мне могут сделать? Сейчас же не девяностые, — Дима пропускает неуверенный смешок. Голос нервно вибрирует. — Ну, не убьют, — соглашается Игорь. — Колени сломать могут. Пальцы перебить. — А ещё что? — Ну, — Игорь задумывается. Глотает. — По почкам отпинают ещё, наверное. Неприятно, но не смертельно. — Не смертельно, — повторяет Дима. И замолкает. Думает. Игорь обтирает выпотевший на ладони соус бумажкой-чеком. Он тоже думает. Про то, что спокойный тон это такой галимый пиздёж, и что Димка, конечно, проебался, но Игорь даже ссадины на нём никому не простит, не говоря уже о переломанных коленках; так-то, Игорь его привёл, это Игорь дурак, и отвечать тоже Игорю. Если уж принципиально кого-то наказывать. Уже второй раз за ночь Игорь принимает волевое решение получить по ебалу за убеждения — новая так себе замашка. — Игорь, — зовёт Дима. — Я, — отзывается Игорь. — Неудобно просить, но ситуация, ты сам видишь… — Дима неловко заминается. Связь фонит. — Можно я пока у тебя поживу? Игорь думает: говно идея. Небезопасно. Срисуют. Это ж как красной тряпкой помахать. И так подставился, а тут прям совсем; точно спросят. По идее, всё равно спросили бы. Игорь прикидывает: дядя с тётей у родни под Рязанью до пятого. Можно с балкона раскладушку выпереть, лечь на кухне или вплотную к дивану в зале. Ключи в почтовый ящик скидывать; запасные сто лет назад просрал, а домофон кодовый. Пойдёт. Вон, в холодосе суп уже неделю стоит. Надо ж кому-то доедать. — Можно, — говорит Игорь. — Собирайся. Через час у общаги жду. И сбрасывает вызов. Мятая бумажка прицельно летит в мусорку.(Мимо.) Игорь встаёт, чтоб подобрать. Неприлично сильно хочется улыбаться. (Это всё чисто ради супа. Только из-за него.)