сосуд

      Люди виделись Эйдену сосудами, наполненными осколками, которые гремят внутри при каждом движении. Они хрустят, трутся друг о друга неровными краями, постепенно превращаясь в стеклянную крошку, а потом и вовсе в песок. Это круг, замыкающийся, когда печальная жизнь покидает человеческое тело.       У кого-то осколков больше, у кого-то меньше, но они есть у всех. У кого-то разбито горлышко, поэтому так легко об этих людей обрезаться, когда они подходят ближе. Как бы они ни старались, их острые края задевают, превращаясь в колючие слова, причина которым боль и сломанность, желание защититься и неумение больше по-другому жить. У кого-то по всей поверхности трещины и дыры, через которые выпадают блестящие на солнце окровавленные кусочки.       Но с такими людьми будто легче, потому что они не прячут эмоции. И все их содержимое можно рассмотреть их же глазами: они часто сами рассказывают, что или кто их сломал. Тяжело с теми, кто мутный, глубокий, с толстыми стенками. Осколки гремят внутри, но нельзя понять, сколько их точно. Все трещины заклеены, запаяны, скрыты. Такие сосуды никогда не расскажут своих историй. Такие сосуды разбивались бесчисленное количество раз и столько же собирались заново. Стекло стало закаленным. И если порежешься о таких людей, то раны будут глубокими.       Таким Эйдену виделся Хакон. Но и тут все было непросто. У пилигрима было две категории, и ни в одну мужчина точно вписаться не мог. У «закаленных» глаза обычно мертвые, статичные, как у акул. Они плавают рядом и, кажется, не обращают ни на что внимания, но на самом деле опытно высекают целую картину, а не отдельные ее куски. Карие глаза были живыми. Они воровато не бегали, но и не застывали, превращаясь в камень. Хакон выхватывал детали, складывал их в большой паззл, и, ухмыляясь, любовался получившимся миром. Это тоже выбивало мужчину из категорий. Эйден встречал много людей, но очень мало из них тратили время на попытки разглядеть красоту в обломках разрушенной диковатой жизни.       Кажется, что с Хаконом все хорошо и все понятно, но его сосуд был настолько темным, что не пропускал солнечные лучи. Это настораживало. Неизвестность пугает. Когда стремишься к выживанию — первым делом учишься избегать ее. Проторенные дороги, где каждый поворот заранее известен, — то, что нужно.       Эйден готов прижаться к его груди ухом и внимательно слушать, пытаясь за хрипами и стуком сердца уловить едва различимый скрежет. Но в этом не было надобности: в увиливающих словах, в искрах грусти, загорающихся в уголках темных глаз, словно две звезды глубокой ночью, парень явственно слышал звон осколков. И осознавал: стекляшек настолько много внутри Хакона, что они уложены плотными рядами, из-за чего почти не шевелятся.       Хакон сначала не понимал, что от него хочет Эйден. Каждый изнывает от собственной мясорубки внутри, никому нет дела до чужих проблем. А этому мальчишке почему-то есть. Мужчину прожигал до костей невыносимый взгляд голубых глаз. Взгляд, который все о нем понял.       Когда к нему протянулась открытая ладонь, Хакон не ухватился за нее. Или он хотел бы ответить так. На самом деле он вцепился в нее, словно еще чуть-чуть и сорвался бы в пропасть. Возможно, так и было. Хакон никогда не пытался посмотреть себе под ноги. Он увидел в чужих глазах то самое понимание, и у него закружилась голова. Поэтому и ухватился, чтобы не упасть. Так он себе это потом объяснил.       Хакон чувствовал себя странно. Он пользуется незнанием. Говорят, что незнание — это благо, но мужчина готов спорить с этим до пропавшего голоса. В любом случае таковым оно может быть лишь для одного. Эйден не знал Хакона и его прошлого, известного всем. Он знал лишь то, что мужчина согласился показать: отрепетированную, но ранее не игранную версию себя, где он, не скорчив гримасу боли, не держит над собой небесный свод из позорных ярлыков, которые успел вдоволь нахватать в этом городе. Данная версия расправила плечи под плащом добродетели и примерного гражданина, согласного на равноценный обмен.       Но голубые глаза зачем-то полезли дальше, вытягивая как клещами то, что давно запрятано в темном углу. Хакон задыхался от взметенного облака пыли в душе и ворочался до самого рассвета, чтобы наутро его спросили, хорошо ли он спал.       — Не очень.       — Почему? Что-то случилось? — Хакон едва не закусил губу. Он наслаждался неподдельной обеспокоенностью.       Эйдена, когда он так слегка склоняет голову вбок и вцепляется своими лучистыми глазами в лицо, хочется поймать, сунуть за пазуху и иногда доставать, зажимая в кулаке и глядя в маленькую щелочку, как он скребется в ладони и светится.       — Нет. Просто одиноко было, — Хакон, все-таки слегка улыбнувшись, отвернулся, сделав вид, что его заинтересовало граффити.       — Мог позвать меня, — просто сказал Эйден и немедленно смутился. — Или ты имел в виду другое одиночество?.. Тут я не помощник, наверное, — парень усмехнулся и пожал плечами.       Хакон мысленно с ним поспорил и вздохнул с неприкрытой грустью:       — Наверное, малыш.       Вечером горизонт залился скупым бледноватым закатом, но его искр хватило, чтобы загорелись сердца. Эйден робко чмокнул Хакона в губы и, отстранившись, испуганно замер, встретившись взглядом с широко распахнутыми темными глазами.       — Я… не знаю, что на меня нашло… извини, — парень судорожно выдохнул и опустил глаза.       Хакон протянул руку и мазнул большим пальцем по щеке Эйдена, заставив его снова поднять глаза цвета безоблачного неба. Хакон горячо полюбил этот оттенок голубого. Короткий поцелуй Эйдена был таким по-детски чистым. Мужчина поколебался несколько секунд, потому что не хотел опошлять этот искренний порыв, и поцеловал Эйдена сам. Парень сначала не знал, куда пристроить руки, а потом зарылся ими в черные волосы, стал хвататься за плечи, оттягивая рубашку. Об этой сладкой неумелости губ Хакон еще долго думал, глядя ночью в деревянный потолок и улыбаясь.       Незнание и правда благо. Теперь Хакон в этом убедился и больше не возражал. Хорошо было не знать это давно забытое ощущение бабочек в животе. Не знать, что не все пилигримы преступники и это глупый стереотип. Хотя тут спорный вопрос, если говорить об Эйдене. Хакон считал преступлением то, что он с ним сделал. Не знать, что спустя много лет мужчина влюбится в взбалмошного, ворвавшегося в его жизнь без разрешения, местами вредного мальчишку, которому достался ярлык спасателя в этом городе. Кто-то абсолютно точно бы даже исправил на «спасителя».       Хакон смеялся над собой, стоя перед зеркалом. Морщины, кажется, пролегли глубже, под глазами разлилась синева, вызванная бессонницей и навязчивыми мыслями, но он давно не чувствовал себя таким свободным.       Внутрь Хакона наугад лезли рукой, доставая до самого дна. Мужчина в страхе зажмуривался. Боялся, что рука покажется из горлышка вся изрезанная, но чужие пальцы удивительно точно ощупывали все острые осколки и просто перебирали их. Хакон лишь просил, чтобы рука не потащила их на свет. Когда-то он позволит это сделать, но сейчас достаточно и того, что Эйден знает количество стекляшек и оно его не пугает. Парень настаивал, что его не испугают и образы, навечно заточенные в острых кусочках, но Хакон придерживал его руку, осторожно потряхивая, чтобы юркие пальцы не ухватили то, чего не следует. Мужчина и так едва дышит, позволяя залезть внутрь. Но он впервые захотел, чтобы кто-то это сделал.