Это был не я

      Теперь всё должно было стать прекрасно — чувства Осаму перечёркнуты, нельзя, теперь даже мысль о чем-то «большем» с Накаджимой — преступна. Произошло то, чего Дазай и ждал так долго, чтобы отпустить протеже.       Чувство грешно. Даже если бы Дазай не был убийцей — он просто любить не умеет, кто знает, когда бы пение его души превратилось в секс по привычке. Ведь, в любом случае, превратилось бы. Рано или поздно. А теперь Ацуши затронула первая (может и нет) любовь. Два юных сердца, что сначала враждовали, теперь представить себя друг без друга не могут — не романтично разве? Да это же сюжет любого популярного фильма о любви в нулевых!       Осаму наблюдает за цветущим на щеках Ацуши румянцем, и…       Хочет быть на месте Монтгомери. Нет, переделать всё хочет, перекроить, да так, чтобы органично смотреться на месте партнёра Ацуши. На то, как во время обеда Накаджима и официантка флиртуют, Осаму смотрит с тоской. Этого не видно, уж точно — он может улыбнуться, когда надо, и подразнить Ацуши до ещё больше покрасневших щёк.       Удар приходит, откуда не ждали. Рыжие убранные волосы девушки вьются на ветру, что ворвался в кафе, когда влюблённые открыли двери. Тонкая девичья рука тянет руку Ацуши, чуть более крупную. Они оба особенно не наряжались после работы, но решили прогуляться, и Ацуши попрощался со старшими, довольно улыбаясь. Так вот, об ударе…       — Прекрати пялиться на него побитой собакой, — Куникида никогда не отличался скромностью в выражениях. Дазай застыл, сжимая кружку с чаем, а затем улыбнулся слегка.       — Какие ты глупости говоришь, Куникида-кун, — а тем временем внутри все затряслось в панике. Нельзя было напарнику этого видеть. И не дурак он, даже если сейчас скажет…       — …Увлечение официантками младше тебя ни к чему хорошему не приведет. Как минимум, потому, что ты испортишь отношения с Ацуши, — сказал Куникида, притворяясь, что думает о Дазае, как о человеке, заинтересованном в Монтгомери-сан. Даже не столько ради Осаму притворяется, сколько себя ради. Закрывает глаза на противоречие, возникшее между словами и действиями Дазая. Ну правда — Куникиде спокойнее будет, если думать, что чувства Осаму испытывает не к кохаю. «В моем блокноте не написано, что напарник будет приставать к подчинённым!», — и всё такое.       — Не стал бы я такое делать, удумал тоже. Мы с Ацуши поговорим и всё разъясним, — Дазай улыбнулся снова, жмуря глаза и невероятно этим Куникиду выводя. Бесит суицидник своими ужимками, но ничего с ним не поделаешь. И все же, Доппо кивнул. Его дело — сделать замечание, а не разбираться в бардаке внутри черепной коробки Дазая.       Как объяснить Ацуши желание отрубить его девушке руку (за то, что делала Монтгомери, и не мог делать Дазай), представить оказалось сложно.       Впрочем, говорить Дазай с ним и не собирался: что он сказал бы? «Извини, я понял, что люблю тебя, когда твоё сердце уже заняли?». Бессмысленно, жалко, проблемно. Это, в конце концов, делает Осаму ужасным наставником и другом. Ну случилась один раз в жизни невзаимная любовь — по сравнению со всеми бедами, что удалось избежать, это капля в море.       Факт свидания Ацуши и Люси был ужасающим, вопиющим, тем, что высасывало душу, из которой, как оказалось, можно выпить ещё очень много. Но Накаджима стал таким счастливым! Осаму смотрел, и смотрел внимательно, но у него даже для совести оправдания не было. Нет ни одной причины пытаться разлучить протеже и Монтгомери — Дазая это убивало.       Болезненное, совершенно неестественное для Осаму желание быть к кому-то ближе горело слишком. Чувства почти всегда можно проконтролировать — так думал Дазай, ошибочно, чтобы обезопасить себя. Ложь вопиющая. У всего есть своя цена — так, например, ценой за желание «быть хорошим для всех» станет ненависть к собственному «я». Ценой за полную уверенность в своей холодной натуре станет резкое чувство, которое ударит и пригвоздит к земле ноющей болью.       Изредка от этой боли злишься, но чаще — впадаешь в апатию.       Рефлексия давно уже перестала быть для суицидника лекарством. Она лишь заставляла гонять мысли по кругу и замечать всё больше мерзких подробностей в себе. Превратилась в клетку, из которой уже не выбраться, и чем чаще Дазай старался бы не думать вообще ни о чём, тем было хуже.       К тупому самовредительству — тому самому, что смертью не заканчивается, Осаму испытывал презрение с давних пор. Такое же это «лекарство», как и мысли о проблеме бесконечные. И все же, наверное, предпочтительнее было бы навредить себе, а затем занять время размышлениями о том, как скрыть нанесенный вред. Голова Осаму не гудела, но хотелось её открутить и где-нибудь оставить. Слишком мешает. Тяжёлая.       Ацуши пришел к ним год назад. А с Люси Мод Монтгомери (Дазай вызнал даже её второе имя!) стал встречаться недели две назад. Сравнить последний год без двух недель со всей остальной жизнью…       Осаму оборвал размышления, жмурясь. Ну же, хоть в собственной квартире он должен перестать. Хватит. Хватит оскорблять Накаджиму этими мыслями, нужно представить, что наложил на себя обет молчания.       Куря, Осаму думал о времени, проведенном с Ацуши в рабочие и в свободные дни. Дазай хотел проводить с ним время в свободные дни. Сглатывал горькую от табака слюну и не обращал внимание на это. Дазай пытался избавиться и от мыслей, и от ощущений, но был беспомощен, не знал, как. Беспомощность выводила из себя, от бешенства до паники, но они никак не отражались даже на лице. Хоть чуть-чуть дёрнет мускулом и, например, искривит рот в ухмылке, так точно потрескается. Он не то что бы не хотел как-то выразить свое недовольство внутри дома, где никто за Осаму не следит. Вовсе нет. Например, шум вытяжки мог бы скрыть звон какого-нибудь разбитого предмета, никто бы не узнал, но…       Осаму был бы рад сделать что-то ужасное в этот самый момент, но ноги приросли к полу. Рот получалось открыть лишь для того, чтобы затянуться. Он физически ничего не мог сделать.       Едва двинет хоть мускулом — треснет. Вот, что такое беспомощность.       И всё же, была крохотная надежда, что Ацуши не знает, что к нему может чувствовать наставник, никогда этого не предполагал, и, возможно, если ему сказать, если попытаться, то… Дазаю и не придется больше злиться из-за Монтгомери.       Никто не говорит об ответных чувствах, просто Накаджима будет знать: возможен и такой вариант.       «Поздравляю, с этого дня ты согласился быть вторым вариантом», — мысленно и полуискренно хмыкнул Осаму, сигарету затушив. Даже это будило слишком много надежды и сгоняло в дальние уголки всё плохое. То самое, что никогда не исчезает и в худшие моменты проявляется, но что можно смягчить. Табак никак не помог нервничать меньше.       «Я знаю, ты счастлив сейчас, но, может, со мной ты будешь чуть счастливее?», — и если бы Дазай смотрел на действия свои более трезво, ему бы бросилось в глаза желание стать заменой Люси.       И, выйдя на работу, Дазай думал, как этого достичь. Не столько времени заняли мысли о плане, просто он никак не мог к ним приступить, сомневаясь. Ацуши уж точно не нужен такой, как Дазай, каким бы хорошим Ацуши ни был. Нужно ли подвергать Накаджиму общению с собой? Ответа не было. Были фантазии, усердно лелеемые.       Наверное, если бы Ацуши положил голову суициднику на плечо, то услышал, как громко бьётся чужое сердце рядом. Ацуши бы не обратил на это сильного внимания, а если и обратил бы, то, уж точно, Дазаю не сообщил. Накаджима устроил бы голову поудобнее и прикрыл глаза. И неважно даже, будет место общественным или нет — они останутся спокойны, проявляя ту свободу, что могут проявить. Было бы очень приятно, будь всё, что Осаму представил, в реальности.       Он бы отвёл Ацуши на выставку жутких старинных книг, написанных при странных обстоятельствах, и ещё долго рассказывал про приведений. Ацуши бы не верил и оспаривал, вызывая улыбку, и, в конце концов, понимая, что Осаму и неважно, были приведения, или нет. Дазай бы слушал, как Ацуши рассказывает что-то, долго-долго, и впервые, наверное, старался не мешать, запоминал. Осаму бы…       — Монтгомери-сан в последнее время более благосклонна ко мне, — говорит Ацуши почти задумчиво, и все розовые мечты Дазая разбиваются. — Как думаете, из-за чего?       — Иногда такие люди ведут себя необъяснимо. О, может, кто-то отправил ей подарок от твоего имени? — но Осаму был готов к неприятной теме достаточно, чтобы ответить. Глупо было бы не отвечать.       — О, нет, точно нет, — подопечный рассмеялся — дрожь пробрала Ацуши, едва он реакцию Монтгомери представил. — Если бы это произошло, то, думаю, она бы сказала, а ещё разозлилась.       — Странно злиться на своего будущего мужа за подарок, — умышленно преувеличивает Осаму с лицом наглым — это его единственный способ выяснить мысли Ацуши. Накаджима всполошился сразу.       — Будущего кого?! Хватит говорить такие глупости, Дазай-сан! — у Ацуши с Люси, что бы Дазай ни думал, только-только дружеские отношения налаживаться стали, но если пойдут слухи о симпатии, или, не дай бог, о свадьбе, девушка уж точно будет избегать Накаджиму долго-долго. Да и наставник смотрел на Ацуши непривычно, чего-то выжидая.       — Ты ещё скажи, что она тебе совсем не нравится, — а суицидник явно в своей голове всё решил! Ну, если ему нравится так думать, Ацуши не станет разубеждать. Глупый, глупый Дазай-сан.       — Нравится, — начал Ацуши, поведя плечами и хмыкая, а затем в глаза Осаму заглянул. — Точно так же, как мне нравитесь вы, — в словах должна была быть ирония, но, в итоге, они вышли ложью.       Стало быть, Ацуши открещивается. Хорошо. Лёгкая печаль легла тенью на настроение Осаму — всё же, Ацуши решил ему ни о чем не рассказывать. Может, так и лучше будет. Смог бы Дазай спокойно слушать излияния о любви от этого человека? К собственному разочарованию, Осаму не уверен.       Сердце Ацуши нагло захватили, и, к сожалению, это сделал не Осаму. Ведь нельзя захватить чье-то сердце, если просто стоишь и смотришь, ничего не делая. Дазай ждал, вот и дождался своего собственного краха.       После он спросит себя: «а я чего-то ждал?».       Ему невдомёк, что Ацуши и не знает обо всех придумках Осаму — придумках агентства, на самом деле. Легенда, что Ацуши и Люси встречаются, возникла как-то сама собой и была негласной. О ней изредка стали шутить, когда Ацуши рядом не было.       Неясно, почему она затуманила разум Осаму — быть может, он сам хотел верить, отвергая разумные доводы и даже свою наблюдательность.       У Монтгомери новое нарядное платье, которое она не носила никогда, но Ацуши не принаряжался никак — странно это, раз им идти на свидание. И она красивая, безумно красивая, когда счастливая, как и большинство людей на этой земле — кожа покрыта здоровым румянцем и глаза сияют. При виде её счастья всё больше душу суицидника снедала тоска.       Чувство отверженности есть у всех людей — в этом Дазай убеждал себя. Тут же он обрывал себя, чтобы не прийти к мысли, что не заслуживает этого ужасного чувства. Всё больше видеть Ацуши и Монтгомери вместе будет даже полезно, тогда Осаму либо примирится, либо сожжёт по-мазохистски свою душу, что так же приведет к примирению с ситуацией.       Знать бы ещё, как выглядит взгляд побитой собаки, о котором Куникида говорил.       «Иногда ты выглядишь так, будто не видишь, что на тебя смотрят», — загадочно бросила доктор Йосано и из кабинета выставила, пресекая расспросы. Ничего дельного.       Что ж, ну не может он разгадать вид и природу этого взгляда, ведь сам уверен, что никак по-особенному ни на Ацуши, ни на Люси не смотрит. Уверен, потому что старается никак непривычно не смотреть — улыбается и выглядит придурковато.       Надо бы сосредоточиться на мысли о том, как пережить новый день, а не как сломать отношения с подопечным.       А Накаджиме Ацуши вечно за Дазая беспокоиться приходится. Поэтому, когда Осаму спустился от доктора Йосано в офис, то почти сразу его перехватил (кто бы мог подумать?) Ацуши. Ну как, перехватил… Дазай бесцеремонно, как обычно, приземлился рядом и стал на жизнь жаловаться, на всё сразу и ни на что особенно. В основном, на работу. Изначально Ацуши беспокоился об Осаму не то что бы искренно, скорее, дело было так: сказали ему проверить, жив ли наставник, он и проверил. Сказали что-то передать, он и передал. Верёвки ему обрезать не приходилось, но что-то подсказывало…       Один раз Ацуши видел выходящего из квартиры суицидника Куникиду с мешком мусора, было это довольно рано. Скорее всего, в таких случаях Ацуши не зовут, потому что второй наставник предпочитает действовать сам. И это покоя не даёт. Разве Ацуши не заслуживает хотя бы знать?       В любом случае, сейчас ему никто ничего не говорит — нет надобности, Ацуши сам всё проверяет и несказанно радуется, если с Дазаем всё в порядке. Накаджима кинул на старшего внимательный взгляд, обеспокоившись, и отложил ручку. Осаму выглядел осунувшимся.       — Дайте-ка взглянуть на вас получше, — и прежде, чем Дазай сообщил о невозможности этого действия, Ацуши на щёки чужие положил свои руки и приподнял наставнику лицо. Тот даже замолчал обескураженно — только смотрел с приоткрытым ртом.       Ох, точно, Ацуши ведь никогда не делал так. Но такой способ заставить немного успокоиться сработал! И кожа у Осаму была тёплой и мягкой. Ацуши, тем временем, придвинул своё лицо к чужому немного. Верно, бледность ему не показалась.       — Вы выглядите уставшим, Дазай-сан, — и рассеянным, если быть честным, но, кажется, Дазая задела даже про усталость фраза. Ну что с ним делать? — Вы хорошо спите? — надобность в рассматривании отпала уже, но Ацуши не отпускал. Он бы и по щеке погладил, если бы не знал, что Дазай такое слишком странным сочтёт. Уставшее лицо наставника оживилось совсем немного, и он… Ацуши не показалось? Может, ощущения и зрение обманывают его? Осаму словно осознанно и специально уткнулся в его руки. А затем глаза прикрыл — сердце Ацуши кульбит сделало, а ладони сильно потеплели, почти до жара.       — Думаю, так я могу и поспать, — слова были насмешливы, но осторожными прикосновениями к лицу Дазай наслаждался так, что даже не боялся Ацуши, видящего всё прекрасно. Почти наслаждался — как можно трогать с подобной лаской одного человека, когда любишь совсем другого? Вот и Дазай до боли не понимал. Если бы он притирался к рукам, то было бы совсем глупо. Так он лишь отдыхал.       — Не сможете, — ответа на вопрос Ацуши, к сожалению, не получил. И не получит, видимо. Тем не менее, Осаму выглядел, как человек, которому прикосновения неожиданно приятны, и Ацуши залюбовался этим дольше, чем следовало бы. — Но если мы переберёмся с этих стульев на диван, то там вы сможете немного поспать. Много у вас несделанного?       — В последнее время, мало, — ложь не такая уж и безнадёжная, документов было куда меньше, чем обычно. Да и предложение неплохое… В попытках сбежать от мыслей, Дазай сделал непривычно много бумажной работы.       И пусть Осаму действительно спокойно улёгся на диване под прикрытием Ацуши (а голова его покоилась на коленях подопечного), Накаджима только больше задавал себе вопросов. Почему?       Раньше бы наставник так не сделал. Уж точно. Как бы ни было приятно наивному сердцу Ацуши, он мало что мог сейчас понять. От своей усталости Дазай медленно…       Ацуши помотал головой, отгоняя мысли непрошенные. Он не может ничего сделать, только быть хорошим другом — вот единственная и настоящая истина. Так решив, Накаджима огляделся, чтобы никто их не заметил (Дазая не заметил за отлыниванием). Осторожно погладив наставника по голове, Ацуши обнаружил, что тот, и вправду, уснул. Помочь ему спрятаться было верным решением — стол перед диваном закрывал тело Осаму почти полностью, с одного боку находилась стена, а со второго Ацуши поставил ширму заранее.       «Я разбужу его к обеденному времени, или если придёт клиент», — так решил Ацуши.       Ноги немного затекали, но значит ли это что-то по сравнению с… по сути, актом доверия. Или нет, или только Ацуши называет происходящее так. Он не знает, может трактовать только, и ему хочется верить. В голове, на самом деле, столько мыслей касаемо Дазая. В какой-то момент этот человек стал мечтой, к которой стоит стремиться, а потом, так же резко, возникло понимание, из-за чего в глазах Осаму погибали люди. Погибали они затем и в своих глазах.       Но Ацуши не погибнет, он не влюбится. Он уже пережил.       — На самом деле, тут можно очень хорошо выспаться, — вслед за задумчивым и плавным голосом чувствуется движение. Осаму потянулся, зевая, а затем заморгал часто-часто. — Сколько прошло времени?       — Часа полтора, — Ацуши подумал, что, должно быть, смешно с ракурса Дазая выглядит. Смешным быть не хотелось, но Накаджима весь такой, ничего с этим не поделать. Он опустил взгляд, улыбаясь.       — Тогда мне пора работать, — неожиданно (и с пугающим рвением) Дазай сбежал, словно не вынес взгляда. Ацуши оставалось непонимающе глядеть ему вслед.       Кошки-мышки. Или просто детский сад, где Дазай не может ничего сказать или сделать по-существу. Время идёт — дни пролетают быстро до ужаса, но однообразно, сливаясь в одну пугающую кашу. Бессмысленную. Или болезненную — смотря, что ещё сознание Дазая заметит. Когда-нибудь он не сможет сказать ни слова, изговорится. Пока до этого не дошло. Пока он не может совершать лишь определенные действия, вроде прямых выражений правдивой симпатии или недовольства. Не то что бы не может, скорее, не знает, как и зачем. Особенно, если никто не смотрит.       Но эта Монтгомери, этот счастливый с ней Ацуши. Осаму столько раз сжёг её взглядом, что похоже на обсессию! Стратегия «просто смотреть, как идёт жизнь» не менялась, но… кое-что пошло не совсем так, как надо.       Дазай смотрел на смущенно-недовольную девушку и приветливо улыбался. Картина «Люси и Ацуши» оказалась совсем не такой, как считало агентство, и Осаму кипел внутренне, разглядывая покрасневшую Монтгомери.       — Вы же наставник того глу… того тигрёнка? — и вся цель её оклика и разговора стала ясна. Осаму кивнул, замечая, как нервно девушка поправляет волосы. Руки он держал в карманах, чтобы пальцы не дрожали. — Тогда передайте ему это письмо. Но только не говорите, от кого, он должен сам догадаться!       — Почему же не передать его самой? — суицидник засмеялся мягко, но девушки уже и след простыл. С этим письмом сделать можно что угодно, и первая мысль Дазая довольно простой была: сжечь. Уничтожить, затем набросать другое письмо собственноручно, с другим содержанием.       Осаму отвращение ощущал, просто держа конверт в руках. Ещё и печать сургучную где-то раздобыла, чтоб письмо красивее смотрелось. Казалось бы — шанс от самой судьбы сделал Дазая любовным посредником. Всё говорило ему, что письмо это не должно существовать.       Дазай сложил его в карман и принес домой, не спеша отдавать. Как обычно, Ацуши был сложностью в принятии решения. Слишком много раз суицидник плевал на чужие чувства, чтобы сильно уж угрызаться, но здесь, в особой ситуации, чувства Ацуши были замешаны тоже. Девчонка-то в Йокогаме даже никого не убила. Была громкой, да и всё. Не повод ненавидеть, не повод считать, что мог бы стать лучше на её роли.       Письмо Дазай подпалил над конфоркой плиты, а сжечь не смог.

***

      День рождения Наоми, о котором Дазай забыл совсем — его убьет невнимательность рано или поздно. Чудесная вечеринка — ведь на ней можно выпить и поесть бесплатно, провести время с коллегами, храня злополучное письмо до нужного момента. Монтгомери на празднике не было — Наоми с ней не общалась. Отсутствие такой персоны ещё больше подначивало стереть письмо в порошок вместе с сургучной печатью.       — Это письмо, Ацуши-кун, — письмо, с которым Дазай затянул до вечера второго дня, что чести ему не делает. Ацуши разбирал его голос сквозь музыку, глядя вопросительно. — Не от меня. Меня попросили передать тебе любовное письмо, — возможно, Ацуши не слышал Осаму даже, из-за шума. Им пришлось отойти чуть дальше, в угол, где никто не видел и не слышал. Наоми уже задула свечки на торте, все главные мероприятия уже прошли, так что их не позовут. Ацуши ничего отвечал, но, кажется, он и не ответит, пока Дазай все карты не выложит. — Мне не хотелось его отдавать, представляешь? Не читал, но оно мне уже не нравится. Потому что его написал не я, — и Дазай хихикнул глупо. Ацуши рассеянно взял письмо в руки. Старомодно это — письма писать. Да и имя подписано не по-японски. Язык с неясными буквами петлял кривоватым почерком. Уголок конверта осыпался и выглядел подгоревшим.       — Что за шутки, Дазай-сан? — Ацуши изобразил недовольство, которое никак на наставника не подействовало. А шутка действительно глупая. Нет, письмо-то настоящее, просто слова Накаджиму задели, слишком близко к правде проехались.       — Да, глупая шутка. Настолько глупая, что я никогда не стал бы так шутить, — теперь письмо было в руках у Ацуши, а ситуация становилась все более неловкой, неприятной и неправдоподобной. Самое лучшее, что Дазай мог сделать — исчезнуть.       Контроля над этой ситуацией у него и не было никогда — все связующие нити находятся у Ацуши, что с непониманием смотрит. Дазай ощутил себя непривычно (но, при этом, знакомо) нескладным. Как из прошлой жизни. Уж слишком неподходящее Дазай место выбрал для неловкого признания с любовным письмом от другой.       «Если уважаю его, то не должен был влюбляться», — любовь от человека, подобного Дазаю, практически плевок судьбы в твою сторону. Осаму знал это прекрасно. И вновь он не мог ничего сделать, ни сказать, ни уйти, а надо, надо собраться с силами, чтобы исчезнуть.       — Если это всё-таки шутка, я вас убью, Дазай-сан, — как из другого измерения слова Ацуши выплыли, и Осаму не сдержался.       Поцелуй испортил бы жизнь им обоим, что, в общем-то, не помешало никому. Как и во всём, можно лишь надеяться, что будет у них нечто теплое и хорошее, что они оба по случайности заслужили. Надеяться и стараться. Осаму впился в губы Ацуши ещё, ещё и ещё, а руки кохая оказались на его плечах, пока сам Ацуши тянулся навстречу.       Видимо, это был не отказ.