Верни меня

      Тронный зал императорского дворца выглядит до безумия богатым и изысканным. Чайльд не привык к такому обилию золота и драгоценных камней, из которых, кажется, созданы даже стены в помещении. Не привык к тому, как низко склоняют голову слуги, словно боясь ненароком заглянуть в лицо более статусного человека. Словно за это их казнят на месте, повесив голову на штык где-то на главной площади города. Это кажется чуждым, неправильным. От этого хочется сбежать и спрятаться в ледяных залах, где господствует серебро и изящная вышивка. Но это же заставляет сердце полыхать яркими чувствами — злостью, смешанной с непониманием — и крепче сжимать в руках изящную шкатулку. Прижимать ее к груди, словно она намного ценнее целого мира.       Моракс появляется в дверях с вереницей слуг, которые скорее едва переставляют ноги, чем идут. На нем дорогие одеяния, на рукавах которых вышиты золотые драконы. Волосы собраны в высокий пучок, закреплённый неким подобием шапки с завесой из бусин перед лицом. Тарталья не понимает смысла этого украшения, считает слишком вульгарной короной, но покорно преклоняет колено, прежде чем взгляд янтарных глаз падает на него.       Этот взгляд холодный, словно гранит закованный в лёд. Предвестнику кажется, что даже Царица в гневе не сможет смотреть более отстраненно и безэмоционально, хотя она само воплощение льда для всех, кто не является ее народом. От чужого взгляда по спине ползут мурашки, а голова так и тянется опуститься, покориться чужой воле. Злость вспыхивает в достаточно юном сердце с новой силой, а чужая бровь слегка изгибается, словно находя забавным дерзость молодого дипломата из страны холода и льда.       Встать позволяют лишь Синьоре, но, ради справки, она и не преклоняла колено, лишь слегка подогнула в лёгком реверансе. С ее медовых губ льется патокой лесть и напускная радость долгожданной миссии. Чайльда от этого слегка тошнит, он бросает на нее взгляд, жалея, что не обладает пиро глазом бога, надеясь испепелить ее на месте. Но та даже не ведёт своим обманчиво хрупким плечиком, хотя прекрасно чувствует чужую ненависть. Лишь слегка перебирает пальцами, напоминая жестом, что они приехали не развязывать войну со страной, имеющей финансовое превосходство. Парень это понимает, но успокоить бушующие чувства не может, кривя губы в слабом подобии улыбки, когда ловит взгляд императора.       — В честь успешного контракта между нашими правителями, Царица послала нас передать Вам дар от всего ее сердца.       Эта фраза лжива, Тарталья знает это ещё до того, как она слетает с губ его спутницы. Но не смеет перечить, поднимается с колена и открывает шкатулку, за которую отчаянно цепляется пальцами. В ней, на бархатной подушке блестит изящная фигура, словно для игры в шахматы. Она переливается серебром, будто покрытая инеем, сделанная из чистейшего льда, спущенного с самых горных вершин. Император со своего места видит прекрасно, понимает, что ему так открыто дарят, и, черт возьми, улыбается. Самодовольно и торжествующе. Мерзко.       Моракс делает незаметное движение пальцами, поднимая руку вверх, и к предвестнику подходит парень со странной маской на лице. Тянет руки к шкатулке, пока Чайлд пытается сдержать желание резко спрятать сердце своей богини за семью печатями, чтобы никто не посмел осквернять его своими грязными руками. Но не решается сделать хоть одно лишнее движение, ловя взгляд горящих золотом глаз. Передает шкатулку, опускает руки, и смотрит в ответ, не скрывая своего вызова. Думает, что за такую выходку его как минимум сейчас поставят на колени, уткнув лицом в пол, но император неожиданно усмехается.       — Благодарю. Насколько Мы помним, по контракту один из Предвестников должен остаться и проконтролировать выполнение нашей части. Мы правы?       — Да, господин Моракс.       — Пусть останется он.       Черная, с золотыми линиями, рука поднимается и палец, украшенный когтем, показывает на Тарталью. Тот неосознанно отступает на шаг, не понимая мотивов такого выбора. Разве что наказать за проявленную дерзость, когда Синьора отбудет на родину и парень останется на чужбине без защиты. Тонкие губы Архонта тут же изгибаются сильнее, словно насмехаясь такой жалкой реакции. Предвестник сжимает кулаки, хмурится и улыбается под стать мужчине, шагая вперёд, и наигранно учтиво кланяется.       — Я бы счёл за честь выполнить эту миссию.       Синьора смотрит на него удивлённо и слегка презрительно, но Чайльд полностью ее игнорирует. Обратить внимания, значит отвести взгляд от лица Моракса, прерывая их гляделки. Проиграть, дать возможность мужчине понять, что перед ним уже склонились и готовы верой и правдой служить, налаживая чёртовы дипломатические отношения. Парень проигрывать не хочет ни в коем случае, даже если это значит остаться в этом отвратительном месте дольше положенного. На всю жизнь его тут точно не запрут, наказать не смогут, потому что это явно будет прямое объявление войны. Ли Юэ для всех иностранцев город гостеприимный, учтивый, несмотря на то, что их архонт — явно страдающий комплексом власти ублюдок, желающий подчинения всех и вся.       Предвестнице приходится согласиться с требованием императора, покорно склонив перед ним голову, словно не течет по ее венам энергия, способная снести все преграды на ее пути. Тарталья не раз видел, насколько она может быть безжалостной, ему нравилось это, когда в их спаррингах она не сдерживалась и позволяла насладиться битвой от начала и до конца. Конечно, это было безумно редко, с ее любовью к битвам на немного ином, политическом фронте, но от того не менее ценно.       — Что ж, тогда можете передать Царице, что Мы благодарим ее за сотрудничество.       Чайльду приходится приложить неимоверные усилия, чтобы его не стошнило от слишком явно лживой и благодарной улыбки этого ублюдка.       Синьора отбывает на родину в тот же день, даже не оставаясь на приветственный пир в честь их делегации. Предвестник ей действительно завидует, не желая сидеть среди вельмож без возможности нормально поесть из-за треклятых палочек. Ему так и кажется, что каждый человек и не человек в этом зале над ним насмехается, пока он пытался взять приборы правильно и донести до рта хоть один кусок. Властный и холодный взгляд с самого высокого постамента обжигает до мурашек, и парень действительно не может понять, почему этот высокомерный архонт никак не желает посмотреть на кого-нибудь другого. Например, на симпатичную блондинку, что сидит чуть ниже императора, щеголяя слегка вульгарным нарядом и являясь, пожалуй, единственной женщиной среди этой толпы.       Чайльд подмечает, как на нее смотрят другие мужчины, словно готовые съесть вместо этого мяса в их тарелках, раздевая прямо здесь и сейчас. Пожалуй, ему было бы хоть немного жаль эту женщину, если бы он не поймал в один прекрасный момент ее взгляд. Жадный до чёртиков, властный и холодный, имеющий каменное давление и лживую доброжелательность. Парень видит в тонком изломе губ искусного манипулятора, который пользуется буквально всеми методами, чтобы добиться своего, не пренебрегая насилием и угрозами.       Нин Гуан. Воля Небес. Правая рука Моракса и его доверенное лицо. Узнать её, если честно, труда не представляет. По всему вышесказанному, это единственный человек, который может подходить под все предыдущие описания. Известная своей жадностью до денег и власти, единственная и первая женщина в Совете, выцарапавшая себе дорогу к верхушке даже не пытаясь войти в гарем. Предвестник знает всю ее историю, какие методы любит использовать и даже то, что она действительно хотела продать свой глаз бога, пока он не засветился. Ее характер тверд, воля непоколебима, а желания достигают самого неба, простираясь так же далеко. Однако, она как и император является любимицей народа, с которым мягка в должной степени и действительно готова заботиться о всех, кто родился на этой земле. Тарталья знает о ней буквально все.       Как, впрочем, и практически о всех, кто сидит за столиками и не сводит с него заинтересованного взгляда. Информаторы и шпионы Фатуи действительно хороши, несмотря на то, что их целью никогда не было причинение вреда или дисбаланса в других регионах. Все, что от них требовалось, требуется и будет требоваться — предоставление данных о том, с какими регионами и как лучше всего сотрудничать, кого искать в первую очередь, а кого — избегать. И что кажется невероятно забавным — в данной ситуации все как один сходятся, что Моракс относится к последнему.       Он единственный, о котором известно преступно мало. Кроме того, что он и Цисин, главой которого является Нин Гуан, охотятся за сердцами всех из великой семёрки, практически ничего нет. Император не любит морепродукты, помешан на контрактах и безжалостен к тем, кого записывает как врагов. Слабостей нет, он словно неприступная скала, которая скрывает даже свой истинный облик, прячась за четырьмя стенами своего дворца. Даже сама Царица перед миссией настоятельно рекомендовала держаться как можно дальше от него, не контактировать лишний раз и вести себя подчёркнуто вежливо. Чайлд прекрасно помнит, что она так же словно для себя добавила, что несмотря на давнее знакомство, не знает, когда он так изменился.       Тарталья перед миссией читал старые легенды Ли Юэ. В основном об их архонте, чтобы иметь большее представление, кому ему поручено отдать сердце его богини, пытаясь заставить себя испытывать чуть меньше ненависти к нему. Но все, к чему он в итоге пришел — лишь возненавидел сильнее, потерявшись в своем непонимании, почему такой добросовестный хранитель своих земель и своего народа внезапно стал тираном и деспотом, монополизировавшим буквально все в регионе. Нет, он конечно имеет на это право как создатель. Он тот, кто изначально был самым главным на этой земле в течение многих тысячелетий, но даже Царица власть делит с народом, прислушиваясь к его мнению и желаниям. Царица, в отличие от этого ублюдка, не нападает исподтишка на своего друга, посылая верного человека, который буквально вырывает сердце бога на глазах у многих. На пороге церкви.       Из размышлений выводит всплеск и Чайлд с раздражением смотрит, как в очередной раз мясо упало с его палочек. Пожалуй, хватит на него сегодня дворцового этикета.       Вопреки подозрениям, первая неделя работы дипломатом проходит… Спокойно? Его никто не дёргает лишний раз, позволяют гулять по всему городу, не досаждая слежкой или сопровождением, спокойно приняв отказ от парочки телохранителей. Ясно видно, что слуги (евнухи, как оказалось, и, Архонты, это зачем?) вполне наслышаны о том, что Предвестники в Фатуи самые сильные, те, кто может в одиночку уложить десяток тренированных бойцов за несколько минут. Тарталья не пытается разрушить их не совсем мифы о себе и коллегах, но мысленно всегда усмехается, напоминая, что этот факт немного преуменьшают. Синьора, например, может за пять минут уложить сотню.       Гавань прекрасна, если быть откровенным и честным. Чайльд не замечает, как в первую же свою прогулку наслаждается от души, гуляя по улочкам и рассматривая многочисленные диковинки на прилавках торговцев. Засматривается на виды, останавливается в особо живописных и просто уже влюбляется в этот город, поражающий своей противоречивостью. Для Гавани Контрактов здесь довольно расслабленные нравы, хоть и приходится заморачиваться с изучением многотысячных пунктов и подпунктов юридических документов, чтобы и ты, и твой партнёр получили взаимовыгодную сделку. Но это кажется приятным, потому что так можно убедиться на сто процентов, что тебя не обманут.       Тарталья каждый день спускается в порт, сидит на краю пристани и смотрит в сторону далёкой Снежной. Он, конечно скучает, признается в этом сам себе, но все равно не чувствует той тоски, которую ждал перед путешествием. Это странно немного, все хоть и прекрасно, но непривычно, однако парень пытается принять это как должное. В морском воздухе есть что-то родное, словно запах йода преследовал его всю жизнь, но он может поклясться — никогда море не пахло так. Древней историей, которой дышит буквально каждый камушек, старыми тайнами, о которых забыли уже все, кроме адептов. И Моракса, конечно же.       К слову о последнем — император с самого торжественного приема не пытается как-то связаться с предвестником. Не вызывает ради разговора, не приглашает на какие-либо мероприятия. Словно он забывает сразу после ухода с приема, что в этот день к нему прибыли важные гости, о которых нужно заботиться. И даже случайных встреч абсолютно нет. Моракс не гуляет в своем огромном саду, не участвует в каких-то неважных совещаниях, куда иногда приглашают и Чайльда. Он словно действительно запирается в четырех стенах своего кабинета, откуда раздает указы и выслушивает донесения слуг. Парню хочется думать, что тот закрывается от своего народа, избегает его как огня, но люди здесь слишком счастливые, чтобы это было правдой. У них нет ощущения подавленности и надвигающейся войны, словно их старательно огораживают и оберегают от жестокой правды, которая нарушит извечно прекрасный и, отчасти, игривый настрой из жизней. Это кажется действительно странным, но трогает душу тем, что жестокий архонт действительно защищает своих людей, даже если ему приходится скрывать от них правду.       Однажды, эта правда должна будет обрушиться на них, Тарталья это понимает. В один момент они узрят войну Архонта, которая будет способна уничтожить как минимум половину мира, слишком опасную и меняющую землю и небо местами. Однако отчёты шпионов и информаторов Фатуи твердят как один, что даже если мир погрязнет в агонии и смерти, гавань окажется нетронутой, оберегаемая сильнейшим барьером, который только можно создать. Парень видел наброски талисманов и артефактов, которые медленно, день за днём помещают Цисин в ключевые точки для его создания. Он также знает, что точно так же будет защищена Снежная, потому что Царица обменяла свое сердце бога на свой народ, не поставив никого кроме предвестников в известность.       Но пока город весел, с каждого уголка слышится смех и терпеливый рассказ очередной легенды. Чайлд вздыхает, заставляя отпустить тяжкие думы и отдаться спокойствию Ли Юэ, пока ещё можно. Война и кровь ещё будут впереди, сейчас же гавань живёт.       Тарталья удивлен. Нет, не так, он в полнейшем шоке от попыток понять, как все обернулось именно так. Кажется, в его глазах слишком много вопросов, потому что Моракс напротив чуть изгибает губы в улыбке, предпочитая на них не отвечать.       Они сидят в самом дорогом ресторане, пьют дорогой чай и император учит дипломата пользоваться палочками для еды, поправляя их положение в чужих руках. Терпеливо, с лёгкой, но не злой насмешкой в глазах, словно перед ним маленький ребенок, а не взрослый юноша, занимающий высокий пост. Это кажется совершенно нереальным, невозможным, но больше ситуацию делает похожим на сон тот факт, что Моракса никто не узнает.       Мужчина сидит в изящном, дорогом костюме, совсем не похожим на те тяжёлые ткани, которые были на приеме. Длинные волосы, со светлыми, словно выгоревшими концами, собраны в низкий хвост заколкой с камнем, а вместо прилизанности — торчащие изредка пряди, среди которых несколько обрамляют лицо. В нем нет ни грамма того холода и надменности, что Чайлд увидел в их первую встречу, только покой и гранитная стойкость с уверенностью, которая греет.       Предвестник не собирался действительно соглашаться на прогулку по городу, ему лишь хотелось посмотреть, как люди будут обращаться к своему императору, который решил выйти из добровольного заточения, сменяя золотые нити на обычную ткань. Он не мог подозревать, что люди попросту не узнают своего правителя, но не может их за это винить. Признаться, он сам бы его не узнал, встреть случайно на улице и услышав мягкий, теплый голос. Моракс перед ним действительно становится Чжун Ли, как просил называть себя, только получив согласие на прогулку.       Тарталья чувствует дикий дисбаланс, он хочет сделать что-то такое, чтобы император снова стал императором, который может соперничать холодом с Драконьим Хребтом, но не может. Не тогда, когда мужчина снова поправляет положение палочек в его руках, что позволяет наконец совладать с кусочком мяса и распробовать его по всем правилам чужого города. Не тогда, когда терпеливый и спокойный, бархатный голос рассказывает очередную легенду, отмечая неточность в писаниях, которые можно купить в книжном магазине. Парень действительно получает удовольствие от беседы, прекрасно видя, что это маска.       Ему слишком это знакомо, как чужое лицо изменяется до неузнаваемости, только сменив амплуа с одного, на другое. Он видел в других такое не раз, сам в прошлом менялся по щелчку пальцев, пытаясь найти настоящее, погибая за завалами фальши. И, по логике вещей, его должно все это злить сильнее, чем то, что было всего несколько недель назад, но он не чувствует гнева. Раздражение — немного да, как и непонимание, потому что Царица никогда не носила маски перед своими людьми, оставаясь доброй правительницей как наедине, так и перед толпой. В конце концов, именно она была той, кто не дал тогда ещё маленькому и заблудившемуся мальчику запутаться, подарив слабый лучик света.       Чайльда прошибает осознанием, когда он смотрит на Моракса (нет, сейчас с ним Чжун Ли). В легендах много пробелов, его спутник всего за несколько часов прогулки показал это на одном примере, дополняя случайно подслушанную по дороге историю. Теперь перемены в характере гео архонта с защитника на тирана кажутся вполне логичными, пусть и не до конца понятными из-за отсутствия того недостающего куска в истории.       Когда парень был в смятении и ничего не понимал, ему помогла Царица и ее наставления. Но был ли рядом с императором тот, кто смог бы помочь и ему?       Со временем приглашения на прогулки становятся не редкостью. Предвестник не особо понимает, почему именно он удостоился этой чести сопровождать Моракса на улицах города, где все его знают как одного из адептов. И, если говорить честно, парень и не хочет знать причины, надеясь, что они никогда не откроются для него. Он не эгоист и не ублюдок, но что-то подсказывает, что узнай он, и появится желание спасти архонта. Ему такого исхода не хочется уже сейчас, не хотелось и в прошлом, и он не понимает, откуда такая уверенность в несуществующем комплексе спасателя, который сладко спал все это время. Он просто хочет оставаться благодарен за приятные и ничего не значащие беседы за чашкой чая, когда Чжун Ли выбирает именно тот, что Тарталье обязательно понравится. Копаться в причинах и следствиях желания нет.       Но это самообман и парень понимает это примерно на прогулке двадцатой. Он видит, как путешественники говорят друг с другом, предупреждая третьего:       — Не ходи в каменный лес Гуюнь, опять дух гор над тобой подшутит.       Чайльд уверен, что ни разу не слышал о духе гор, даже когда читал всевозможные легенды. Подозревает, что, возможно, просто искал не там, где надо, но подозрения выветриваются так же быстро, как и зарождаются. Все легенды Ли Юэ так или иначе связаны с их архонтом, который создал буквально все, что есть в этом регионе. Было бы странно не будь он связан с духами на его территории.       — Духи гор и рек, — Чжун Ли смотрит, как вода в искусственном пруду покрывается рябью от крыльев стрекоз, — давно забытая правда, которую не следует помнить людям. Тебе тоже о них знать не стоит, поверь мне.       Предвестник не верит и настаивает в своем любопытстве. Он уже услышал слишком много историй и стал жадным до новых знаний, словно он какой-то культурный исследователь, а не дипломат с определенной миссией. Императору приходится сдаться и он просто ведёт его за собой к скалистым берегам пляжа недалеко от гавани. Чайльд с интересом осматривается, не понимает, куда они идут, но молчит и не выпытывает, ожидая ответ в конце.       Его ожидания оправдываются, но не совсем так, как ему хочется. Он стоит перед странным маленьким сооружением, отдаленно напоминающие алтари на Инадзуме. Вот только камень здесь практически уничтожен. Надписей на нем нет, он понимает, что это не просто булыжник лишь благодаря тому, что Моракс останавливается рядом с ним и словно видит что-то, скрытое глазу. Тарталья встаёт рядом и тоже пытается разглядеть, но не может зацепиться взглядом за что-то кроме трещин и сколов.       — Раньше каждая гора и водоем имели своего духа хранителя, свой источник силы и жизни, — мужчина смотрит вперёд, но взгляд его пуст. — Они жили дольше всех, родившись с горами, реками, озёрами и морями. Ровесники самой природы, неотъемлемые ее части и защитники, у которых не было забот. Мне больше шести тысяч лет, но половина из тех, кого я знал — старше меня ещё на несколько тысяч. Они никогда не считали свои года, отдаваясь жизни, являясь ею. И они…       Императору нет смысла заканчивать фразу, Чайлд читает ее по скорбному излому тонких губ, потемневшим от боли глазам и отстранённости, которая словно пахнет пылью и льдом. Рука предвестника тянется к чужой щеке. Задним умом он отмечает, что кожа под пальцами холоднее льда и этот холод чувствуется даже сквозь ткань перчатки. Здравый смысл кричит, что сейчас ему руку как минимум сломают, максимум — отрежут за осквернение божества в момент его грусти. Но если бы грусть была лишь моментная; в тонких чертах читается, что она живёт там уже несколько тысяч лет и останется на века. Только если её не выбить смертью из опустошенного тела.       Моракс вопреки здравому смыслу ничего не делает. Прикрывает глаза, замолкая на долгие минуты. Лишь поддается прикосновению, чуть склоняя голову, словно в поисках потерянного тепла, которое вышибло из его искусственного человеческого тела.       Тарталья понимает, в его голове пазл складывается со скоростью пущенной в небо стрелы. Находится недостающая часть легенд, промежуток между защитником всего живого и тираном, желающим уничтожить привычный склад мира. Вопросов не нужно, но он все равно спрашивает:       — Как они погибли?       — Селестия.       Чайльд не может отвести взгляда от Императора в дорогих одеждах. На тёмных рукавах до сих пор виднеются тёмные капли крови, что стекает по изящному, ритуальному мечу. Он хочет кричать на Архонта, ударить его, чтобы выбить из этого тела ледяную отрешённость, но не может пошевелить и пальцем.       — Господин Тарталья, они планировали покушение на Вашу жизнь.       Настоящий дипломат, не подделка в лице одиннадцатого предвестника, стоит рядом, скорбно опустив голову. После возвращения в город с бессмысленной вылазки за похитителями сокровищ, последнего обухом по голове ударяет известие, что на террасе Юйцзин скоро начнется церемония казни предателей. С ужасом парень узнает в коленопреклонных перед Мораксом своих соотечественников, на лицах которых нет привычных масок. Лишь страх и отчаянье, смешанное с неприкрытым гневом и ненавистью, что обращены на мужчину перед ними. А стоит им заметить своего косвенного начальника, как их перекашивает сильнее, а Чайльд невольно делает шаг назад.       Долгие объяснения не нужны, они излишни. Он не дурак, ему хватает лишь одной фразы, чтобы все понять и осознать, поражаясь своей наивностью и верой в сердца тех, кто чтит ту же богиню, что и Тарталья. Теперь понимание, почему его попросили помочь в обход специальных документов, почему на месте не оказалось и следа похитителей, борется с наивной жалостью. Предвестник знает — его не особо жалуют в Фатуи из-за темного прошлого, когда он был лишь очередным новобранцем, стремящимся доказать свою значимость и силу путем насилия и смертей. Знает, каким это пятном останется на его репутации до самого конца, но принять факт предательства не может. Сознание бунтует против самого факта, что на него хотели поднять руку свои же, что его хотели убить, прикрывшись репутацией из давнего прошлого, не забытого, но отпущенного.       Не нужно гадать, кто именно узнает первым о том, что Чайльду грозит опасность. Император слишком отстранён от всей церемонии, не обращает внимания на обезглавленные тела у своих ног и кровь, пачкающую дорогие и изящные сапоги из тонкой кожи. Золотой, пустой взгляд скользит по собравшейся толпе, цепляет предвестника и слегка теплеет, когда мужчина не замечает на пыльном с дороги костюме следов крови. Парень должен чувствовать себя польщённым такой заботой и вниманием, но сердце стучит слишком быстро, отдаваясь звоном в ушах.       Он хочет, смертельно сильно хочет рвануть вперёд, вцепиться руками в расшитую золотом и камнями ткань, залепить пощечину, накричать, заставить почувствовать. Пустота в чужих глазах пугает сильнее, чем пугать должна была раньше, заползает темной змеёй под сердце, сворачиваясь там клубком неправильности, иррациональности происходящего. Золото не должно быть таким блеклым, оно может сиять от неудачных шуток, оно может переливаться безобидной усмешкой и затягиваться лишь пеленой воспоминаний о счастливых временах беззаботности в прошлом.       Император уходит, не проронив больше ни слова своему народу, уступая место главе Цисин. Нин Гуан снова читает короткий, но серьезный список преступлений, делая акцент на попытке покушения на высокопоставленное лицо из чужой страны. Напоминает своим голосом, звучащим перезвоном денег и камней, что это наказание было слишком мягким для них и Царица его одобрила, позволила вершить суд над своими людьми. Тарталья ее не слушает, он смотрит на массивные двери, за которыми скрылась спина окровавленного Архонта, и сжимает пиджак на груди, там где чужая пустота разъедает нервы.       Солнце Ли Юэ за месяцы пребывания в регионе не меняется. Чайльд чувствует его жар затылком, пока крутит головой, рассматривая пейзажи и пролетающих мимо кристальных бабочек. Моракс идёт где-то впереди, снова спрятав себя за маской Чжун Ли, сквозь которую проглядывает пустота и боль. Предвестник не спрашивает, куда они идут, покорно держится в шаге от мужчины, слегка выглядывая из-за левого плеча, словно телохранитель, готовый в любой момент защитить.       И он бы хотел защитить, искренне и верно, забывая о своей неприязни, забывая о том, каким жестоким может быть древний Архонт. Вот только между ними выстраивается прозрачная, крепкая стена из вулканического стекла, которую, кажется, ничем не разрушить. Даже знаменитыми баллистами Гуй Чжун, стоящими далеко в руинах, способными, как говорят, уничтожить даже богов. От этой стены веет льдом и чужим страхом, непонятным, не к месту, а Тарталья снова жалеет, что его не одарили пиро глазом бога. С ним он бы попытался пробиться сквозь вековой панцирь, разрушить его и добраться до самого нутра, стряхивая с него пыль боли и отчуждённости, от которой покалывает кончики пальцев.       Пейзажи постепенно сменяют друг друга, Чайльд давно потерял чувство направления, всецело доверяя своему проводнику, что ведёт его к явно искусственной горе. Похожую он видел где-то на картинах с Инадзумы, с одного покрытого туманом острова. По поверьям, там раньше жила Громовая Птица, которой не было дела ни до кого, кроме одного мальчика, что почти стал ее новым подношением, которое она принять не желала. До самой смерти ее душа хотела лишь ещё раз услышать его пение. И предвестнику немного страшно узнать, что скрывает то, к чему уверенно двигается Чжун Ли. Захоронения Аждахи и Гуй Чжун он уже видел, а о других близких друзей гео архонта ни одна легенда не повествует.       Вход в гору успешно замаскирован каменной колонной, которая уходит под землю, стоит только руке мужчины подняться над головой. Внутри светло, каменные колонны не смыкаются над головами, оставляя достаточно места для того, чтобы солнечный свет выделил засохшее, окаменевшее дерево с корнями, словно размытыми бурным потоком. Под сенью голых ветвей виднеется знакомая уже надгробная плита, похожая на те, что Моракс возводил всем своим друзьям и верным адептам на месте их гибели или рождения. Отличает ее лишь то, что она словно не тронутая временем, появившаяся только вчера. По ней золотом смешанным с полуночным нефритом растекаются водяные потоки, а в центре иероглифы складываются в одно единственное слово:       «Аякс»       Тарталья уже знает, что духи гор и водоемов носили те же имена, что и их территория. Что духа гавани Ли Юэ звали Ли Юэ, а горы Тяньхэн — Тяньхэн. Знает, что это охарактеризовывало их единство с тем, с чем они были рождены до появления Моракса или из совершенного его рукой. Поэтому понимает — здесь когда-то было что-то, что несло в себе название Аякс и имело своего духа, защитника и покровителя, до сих пор нежностью отзывающегося в сердце древнего Архонта. И его догадки подтверждаются тихим, полным скорби и памятью голосом:       — Раньше здесь был исток бурной, непокорной никому реки, что сносила на своем пути все, что хотело ей помешать. Поток мог обтекать крупные камни, но лишь с обманчивым смирением, стачивая их день за днём, превращая в песок. Аякс был слишком живой даже по меркам духов, один из перворожденных, но моложе многих из них, пробившийся к свету своими силами, своей жаждой и деятельностью. Он был старше меня, но никогда не говорил, сколько лет он уже купается в солнечном свете, смеясь звуком своих водопадов с отвесных скал. Первый дух, что вышел на контакт с новорожденным тогда архонтом, поклявшийся ему в бесконечной верности, пока память его жива и жить будет. Он умер последним, оставив после себя лишь пересохшую землю и песок.       Чайлд присаживается перед надгробием, смотря, как Моракс складывает на каменный памятник несколько глазурных лилий. От него не укрывается, как дрожат чужие пальцы, и ревностный гнев накрывает предвестника с головой. Пазл в голове складывается до невозможного идеально, словно только этой подсказки и ждал, выискивая ее в ещё более померкшем золоте, в этой вязкой скорби и посмертной любви, которой пропах каждый камень, каждая пылинка. Предвестник хочет сломать надгробие, добраться до истока реки, чтобы снова пустить тот поток и разрушить ледяную стену этой глупой выходкой. Селестия, как говорил Моракс, заблокировала круговорот бесконечных перерождений для духов, оставив им всего ничего. Аякс, видимо, посмел обмануть своего бога надеждой. Надеждой, что не могла уже сбыться, река засохла, а русло ее превратилось в обычные камни и сухую траву.       Когда дух умирает и не перерождается, пересыхают реки, разрушаются горы. Только если их создал сам архонт в первые годы своей жизни, остаётся надежда, что останется хоть что-то. Но и оно больше никогда не будет прежним, не будет сиять той жизнью и энергией, коей было пропитанно от и до. Тарталья тянет руку к тонкой серьге, что покоится рядом с глазурными лилиями. На ней лежит тонкий слой пыли, что не видно первоначального цвета так, как нужно, чтобы его понять. От Чжун Ли не укрывается это жест и он останавливает мягким голосом, что отскакивает эхом от сводов колонн:       — Эту серьгу я сделал специально для Аякса, подарив вместе с ней свое сердце. Другого камня было не найти, в нем переплетение вод его реки, его самого и моей гео энергии, которые создали невероятной красоты резонанс. Я добавил ещё золотой оправы, чтобы нити имитировали бурные волны и вечное движение. В ней до сих пор есть отпечаток былого, не стоит рисковать. Для смертных она может быть опасной.       Чайльд игнорирует предупреждение, молча продолжив движение руки. Здравый смысл кричит остановиться подумать головой, но предвестник сам себе удивляется, как часто стал его игнорировать в последнее время. В груди разрастается желание сломать последнюю надежду Моракса, разрушить его пустую как взгляд веру, чтобы сложить заново так, как надо. По кусочкам, по пылинкам, склеивая самым крепким клеем, спаивая огнем и выправляя молоточками ювелиров. Это глупо, ужасно и неправильно. Эгоистично, но парень не хочет больше видеть тусклое золото, потерявшее свою цену за грязью и пылью многих веков, потерявшим практически весь свой изначальный цвет за болью предательства.       Украшение холодное и совсем в руке не нагревается. От него исходит лёгкое покалывание скрытой силы, слишком большой для простого отпечатка, что должен стереться за годы без одного из своих хозяев. Тарталья встаёт, хмурится, чувствуя нарастающую боль, что идёт от соприкосновения кожи к камню вверх по руке, стараясь всей душой игнорировать обеспокоенный взгляд. Здравый смысл снова кричит, подстрекает отбросить от себя опасность, бежать, как бежали они когда-то давно в Бездне и от волков в заснеженном лесу. Но сердце колет пустотой, которая заставляет стереть пыль, застывая от того, какой цвет у древнего камня. Синий, глубокий, он странно узнаваем и парня ведёт от осознания, что такой же цвет он видит в зеркале каждый день в своих глазах.       Ноги подкашиваются, боль становится сильнее. Вены на руках медленно окрашиваются в синий, но Чайльд не обращает на это внимания. Не может отвести взгляда от серьги, игнорируя даже излишне крепкую хватку на плечах, когда Моракс пытается его удержать. Сквозь вату слышно, что он что-то кричит, зовёт, а боль доходит до солнечного сплетения, протыкает его иголками, врывается в само нутро. Перед глазами мелькают картины чужого прошлого, сливаясь в одну картину, так странно логичную и родную. Рокот воды перекрывает все звуки, глаза закрываются и сознание проваливается в спасительный мрак. Мозг человека, не способный выдержать этот объем информации, уходит в сон, от которого дыхание останавливается.       Чжун Ли сидит на коленях, тщетно пытаясь нащупать чужой пульс. Слова отрицания драгоценными камнями падают с вмиг пересохших губ, а движения резки. Тело в его руках слишком быстро остывает, становясь ледяным, словно воды горной реки. Архонт не может сдержать слез, цепляясь за серую униформу Фатуи, в несбыточной надежде, что это всё — лишь дурной сон. Но он не спит, не спал уже очень давно, потеряв в этом смысл, и шанс, что он решил снова столкнуться с кошмарами прошлого до безумия низок. В горле застревает комом крик от осознания, что снова впустил в свое сердце и снова не смог уберечь от себя же. Вина пожирает изнутри, найдя новый рычаг давления, новую причину упасть в самокопание. Моракс чувствует себя слишком жалким даже для человека.       Внезапно холод обдает ноги. Речной поток подхватывает глазурные лилии, унося их с собой. Мужчина не верит своим глазам, смотря, как из-под корней давно мертвого дерева снова бьёт бурной источник, который с самого начала слишком силен и полон энергии, стремящийся свернуть горы, стереть их всех в мелкую пыль. Тело в руках кажется жертвой, которую Селестия запросила за это возрождение. Невероятно тяжёлой ношей, что давит очередным камнем на плечи и спину, заставляя прижаться лбом к холодному участку коже, не скрытому одеждой. Звуки рыданий смешиваются с рокотом воды, теряются в нем, и Моракс благодарит за то, что его слабость снова прикрыли собой, не позволив кому-либо услышать.       Ледяная рука, снимает заколку с темных волос и медленно прочёсывает пряди. Древний Архонт рывком поднимает голову, не веря своим глазам. На бледных, мертвецки бледных губах Чайльда играет слабая, но искренняя улыбка. Она не похожа ни на одну, которой предвестник одаривал последний месяц Императора, не похожа на ту, которую он когда-то полюбил. Словно слияние прошлого и настоящего, она играет переливом солнца в синеве глаз, искрящихся энергией. Серый глаз бога падает с пояса парня, когда он едва уловимо шевелится в объятьях. Бледные пальцы играют с прядями, царапают ногтями кожу, пока уже обыкновенную стекляшку уносит течением всё дальше и дальше, не оставляя даже следа на наполняюшейся влагой земле.       — Прости, я заставил тебя ждать.

***

      Уже несколько недель Одиннадцатый Предвестник не выходит на связь, после того, как Царице пришла посылка с алой, как кровь, маской и формой. С ними был лишь конверт, в котором на клочке бумаги древним языком было написано одно слово — «Защита». Синьору послали разобраться, что случилось и найти Тарталью живым или мертвым, чтобы доставить под конвоем обратно в Снежную. Ему предстояло объясниться перед их богиней, что на него нашло, а после принять справедливое наказание за предательство ссылкой в самый отдаленный регион их страны.       И вот она стоит в излишне богатом тронном зале, ожидая, когда Император выйдет и даст свои комментарии по поводу ситуации. Шпионы и информаторы все как один твердят, что опальный предвестник мертв, что причины его смерти до сих пор не известны и двор не хочет делиться сведениями хоть с кем-то. Твердят лишь то, что Моракс наконец-то устроил празднование новое, накануне того дня, когда в Снежную пришла последняя, прощальная весть от Чайльда. И ради разнообразия, этот праздник был устроен в честь его вернувшегося мужа, личность которого является загадкой до сих пор.       Массивные двери распахиваются с тихим шорохом, впуская в помещение Императора, за которым плетется вереница слуг. Его походка легка и уверена, движения просты и изящны, а на дорогом шёлке играют золотые драконы, стремящиеся поглотить солнце. За левым его плечом, отставая ровно на полшага, идёт тот, кого видеть Синьора не ожидает, даже не мыслит увидеть. В воспоминаниях все ещё живы моменты из первой аудиенции, когда Тарталья стоял рядом с ней и прожигал яростным взглядом дыру в древнем Архонте.       Тишина повисает грозовым облаком, который готов понести за собой молнии в любой момент. Моракс изящно садится на свой трон, как подобает истинному правителю. Его взгляд уверен и спокоен, словно морская гладь после затяжного шторма, когда наступает долгожданная тишина. Парень в расшитых серебром одеяниях садится на его подлокотник, находя опору в его плече, улыбаясь задорно и игриво, бросая вызов всем, кто смотрит на него со смесью непонимания и скрытого ужаса.       Его кожа кажется прозрачной водной гладью, в которой вот-вот должны замелькать рыбки. Рыжие волосы трепещут, словно подхваченные слишком ленивым ветром, хотя в зале нет сквозняков. Это слишком чуждо для гостей из далёкой Снежной, которые застыли статуями, забыв про придворный этикет. Предвестница комкает пальцами подол своего платья, кусает губы и хочет разразиться скандалом здесь и сейчас, игнорируя даже свою любовь к интригам и витиеватым обвинениям. Синие глаза встречаются с ней взглядом и она безошибочно читает в них насмешку и странную мудрость, смешанную со спокойствием и умиротворением. Это не вяжется с прежним вызовом, азартом, что был всего несколько мгновений назад, но этого достаточно, чтобы она все поняла.       — Позвольте представить Вам Нашего мужа, Аякса.       — Рад с вами познакомиться вновь.