Твои раны, мои шрамы

Володя догадывался о чем-то таком. Наверное, звериное чутье подсказывало быть готовым ко всему. Но одно дело догадываться, и совсем другое знать наверняка. Он густо краснел, но не от смущения. Нет, там нечто другое. - Было больно? – уточняет Поэт. Кризалис громко сглатывает, не отводя взгляда от бледного лица. Ему задали вопрос? Кажется, что так. Он не расслышал, не мог отвести глаз от покрасневших, влажных губ, что порхали бабочками по его груди. Непривычно. Но ему нравится. Определенно, нравится. - Наверное, я не помню, - отвечает он, едва улавливая в осипшем шепоте собственный голос. Так не похоже на него. Неужели так звучит любовь? - Глупый зверь не понял, что ему причиняли боль, - мягкие губы касаются темного шрама чуть выше солнечного сплетения и по венам Кризалиса растекается мед. Возможно ли, что такие же на вкус губы Поэта – сладкие, тягучие – медовые с горчинкой на кончике языка? - Мне было больно, когда ты спрыгнул с крыши, - зачем-то сказал Володя. Поэт замер. Теплое дыхание пощекотало кожу, разгоняя мурашки по телу. - Я ведь просил, - шепнул Поэт и в этом движении его губы невесомо коснулись давно затянувшихся шрамов. Володя поджимает губы. В самом деле, зачем он только вернулся к прошлому, когда настоящее так прекрасно и так маняще. - Я просто не хочу потерять тебя снова, - шепчет он вместо извинений. Поэт молчит. Сопит тихо и не отрывает взгляда от мерзкого старого шрама на груди Кризалиса. Губы едва заметно растягиваются в тонкой с трудом уловимой улыбке. Володя смотрит во все глаза, боится спугнуть, словно перед ним дикий неприрученный зверь, который первым пошел на сближение. Первым открылся, оголяя и демонстрируя свои раны, будто крича во весь голос: «Вот они все – на сердце, в душе, глубоко спрятаны, кровоточат, болят. Но ты не бойся, ведь я не боюсь. Я ведь с тобой». - У тебя так много шрамов,- после непродолжительного молчания голос у Поэта слабый, севший, ему бы прокашляться, но губы непроизвольно тянутся к краям старого рубца, целуя по краям. – Уверен, тебе было больно. - Наверное, ты прав. Так и было. Поэт улыбается печально. Кончик острого языка ложится на основание шрама, чтобы затем медленно провести вверх влажный след. Зеленые глаза вспыхивают драгоценными камнями, когда темная макушка приподнимается. Володя загорается с новой силой. Руки плохо слушаются, трясутся, он боится спугнуть своего непокорного друга, но пальцы сами тянутся коснуться острого подбородка. Он медленно проводит, стирая блестяще капельки слюны. - Я бы хотел коснуться их всех, - признается Поэт. Малахитовые глаза сверкают в темноте, словно из потустороннего мира. Кошка прыгает по не разобранным коробкам белым пятном, когда Поэт одним слитным движением перетекает за спину Володи. Кризалис поджимает губы. Перед глазами пляшут цветные вспышки. Ощущения странные: чужие губы касаются шеи, загривка, после уже язык чертит линию старого шрама на плече, соскальзывает ниже и лижет багряный рубец вдоль правой лопатки. Их там много – шрамов, Володя знает и потому краснеет еще сильнее. Никто не дарил ему столько нежности, никто и не пытался быть с ним нежным. Кнутом – не пряником – встречали его по жизни. Пока не повстречался он. Поэт едва ли походил на человека, способного к такой заботе. Строптивый, высокомерный, с колкостью на «ты». Он был тем же диким зверем, каким себя видел Кризалис, вот только Поэта таким сделали люди, а Володю жизнь. Больнее бьет равнодушие, глубже шрамы оставляют предательства. И тем поразительнее, что Поэт снова открывается – оголяет всего себя, отдавая всю не закоченевшую со временем нежность. Нежность. «Какой он нежный», думает про себя Кризалис, когда теплые губы сладко целуют позвонки. Длинные пальцы скользят по бокам на подтянутый пресс, царапая чувствительную кожу короткими ногтями. Володе бы сейчас застонать от наслаждения, но он только тихо скулит и сжимает чужие ладони на своем животе. За спиной раздается слабый вздох и уже через мгновение острый подбородок ложится на плечо Кризалиса. Он замирает, прикрыв глаза. Пытается успокоить разволновавшееся сердце. Не выходит. - Я не уйду, - заверяет ласковый шепот. Поэт целует у виска и под ухом, спускается поцелуями к шее. Губы застывают теплым топленым маслом на шраме у основания шеи. Тело реагирует слишком бурно: Володя прогибается в спине, запрокидывает голову на чужое острое плечо. Как же хорошо вот так, прямо здесь с ним слишком хорошо. Руки обнимают за талию, и Володя чувствует, как его ближе притягивают к теплой груди. Если бы он верил в Бога, то поблагодарил бы его за такое счастье. - Я буду целовать твои шрамы каждый день и тогда, возможно, они не будут болеть. - Они уже не болят. - Но я могу остаться? - Ты не должен спрашивать об этом, - отвечает Кризалис и запрокидывает руку назад, путая пальцы в темных волосах. – Это и твой дом тоже. Ответа не следует, вместо него теплые губы касаются тонкого, едва заметного шрама за ухом. Поэт дышит часто, надрывно и притягивает к себе беззащитно, словно в поиске точки опоры. - Мы справимся со всем вместе, - говорит Володя, касаясь кончиком носа темного виска. Волосы Поэта пахнут его шампунем, и от этого щемит где-то в районе солнечного сплетения. – Ты мне веришь? - Я буду целовать твои шрамы каждый день… «А я постараюсь залечить твои раны», - думает Кризалис и впервые целует капризные губы. Как он и думал, на вкус они как мед, а может и слаще…