The very long curious story

Сказать, что в Австралии Шуру встретили тепло, — ничего не сказать. Всё оказалось практически так, как он и предполагал: Денис выделил ему одну из комнат в доме своей семьи. Раньше комната принадлежала одному из двух его сыновей, но на время Шуриного визита мальчики должны были потесниться и съехаться. Хотя Шура провёл в дороге почти двое суток, пережил две пересадки и один из перелётов длиной в семнадцать часов, ему почти сразу удалось наладить режим. Первый день в Мельбурне прошёл спокойно и медленно: Шуру со всеми познакомили и повели гулять. А со второго дня начался поиск работы. Устроился Шура с третьего собеседования в ресторан в деловом центре. Думал, что придётся сначала побыть на заготовках, но нет, его приняли обычным поваром. Сначала, чтобы привыкнуть, он работал два через два, но уже со следующей недели, уверившись в своих силах, постепенно стал добавлять смены. И хотя работа, по идее, отнимала все силы, Шура не чувствовал усталости — или, скорее, просто не мог усидеть на месте. Думал, заканчивая смену, что сейчас только заскочет в магазин — и сразу домой, на боковую. Потом шёл в душ, переодевался, перекуривал с другими поварами и официантами и вдруг чувствовал острую потребность быть где угодно, только не дома и не наедине со своими мыслями. Иногда кто-то звал его просто пройтись компанией, иногда он звал кого-то, а иногда Шура шёл искать компании в бар. Пил не много, но достаточно, чтоб голова становилась лёгкой. Так он забрёл в один из многочисленных баров с живой музыкой. Да, играли в Австралии везде — и в заведениях, и на улице, — но едва ли сейчас Шуру это волновало. Когда-нибудь он обратит на это больше внимания, но а пока все мысли только о том, где бы взять денег. Кружка пива, другая, и вот Шура уже веселеет и больше смотрит на музыкантов. Молодые, красивые, весёлые. Может, и Шура когда-то опять таким будет. Только с кем играть? С поварами? на ложках и кастрюлях? Ответ на этот вопрос, как обычно бывает, пришёл внезапно и главное сразу. Пришёл с толчком чужого плеча Шуре в локоть. — Да блять! — вскрикнул Шура, облившись пивом. — Ну еб твою мать… ладно, ничего, okay, it's okay, — успокоил он быстро заизвинявшегося перед ним мальчика — тот сунул салфетки и что-то бормотал на английском. Необычно много внимания на такое совершенно стандартное для баров происшествие обратил парень, сидевший рядом с Шурой за стойкой. Шура заметил его ещё давно — такие длинные и, главное, пышные черные волосы как у него всегда запоминались. — О! Русский мат! Ну наконец-то, — обрадовался парень. Шура не мог не обрадоваться ответно. За три недели в Мельбурне он только пару раз слышал, чтобы кто-то разговаривал по русски (вне его дома) и каждый раз стеснялся подойти. — Шура, — протянул руку. — Вадим! Так у Шуры появился друг. Оказалось, что Вадим переехал в Мельбурн из Питера, как только смог — в девяносто первом. Как и Шура, жить не мог без музыки. Со временем Шура понял, что на радость характер у Вадика оказался отвратительный — прямо как и у него самого. После работы они играли, пели и пили, в целом много разговаривали, но почти никогда не на личные темы. Обычно шутили, кто во что горазд. Иногда молчали, но молчать вместе было и то веселее. С удивлением обнаружили, что являются ровесниками, и обменялись взаимным «Я думал, тебе тридцать». Вадим оказался отличным барабанщиком и другом тоже неплохим. Он же познакомил Шуру со своей группой и со всей своей компанией, в том числе и с близкой подругой — Викой Победой. Тяжёлые мысли больше Шуру не атаковали: у него не осталось ни секунды на то, чтобы думать. Вернувшись домой, он немного общался с Денисом и тут же засыпал. Так получилось, что скоро Вадик и Шура съехались — Вадиковский сосед по квартире решил перебраться в Сидней. Квартира была совсем крошечной: кухня, гостиная (в которой поселился Шура) и комната Вадика. Зажили обычной, почти-холостятской жизнью, чисто и просто. Работа, музыка, по выходным — культурная программа в виде уборки и попойки. Из всех остальных людей сильнее всех сошлись с Викой Победой. Она была одесситка, не так давно с семьёй переехавшая в Австралию — окончила консерваторию и в девяносто третьем году как раз последний год доучивалась в аспирантуре. Сначала она просто часто мелькала рядом, потом Шура и Вадим позвали её на скромное новоселье и после она зачастила к ним в гости. Кроме учебы в аспирантуре, у неё была ещё и работа, поэтому как правило, собираясь втроём по вечерам, они даже почти не разговаривали. Ужинали — вот чего, а еды было много: Вика всё время приносила угощения, Вадик и Шура готовили по очереди и сразу большими порциями, чтоб надолго хватило. После ужина открывали бутылку вина и смотрели телевизор. — Я сегодня себе тесаком почти палец отхватил. Курицу разделывал, хотел рубануть по суставу, а зафигачил… кровищи было с меня, конечно. Подушечку повредил. Ещё чуть-чуть и без пальца бы остался, — говорил Шура, едва вороча языком в конце вечера. — Сантиметра не хватило. — Не переживай, в следующий раз всё обязательно получится, — оглохнув от усталости, совершенно ничего не понимая, поддерживал Вадик. — Спасибо, друг. — Ты дурак? Он не хвалится, он себе чуть палец не отрубил. Вадик, ты вообще слушаешь? — Вика дотянулась и ткнула его ногой. — Ничего у тебя не получится, Шура, не слушай его. — Спасибо, Победа. С Вадиком они узнали друг друга получше. Раньше Шуре казалось, что он скрытный — не рассказывает, с кем встречается и как дела у семьи. Потом оказалось, что Вадик ни с кем не встречается и с семьёй особенно связь не поддерживает. На вопрос, почему никого себе не нашёл, Вадик сначала промолчал, а потом выдал, что просто стесняется и привык к одиночеству. Шура заметил, что рассказывать о таком довольно смело, а Вадик ответил, что просто не умеет врать. Так и оказалось: когда нужно было врать, держать язык за зубами или просто молчать, на Вадика полагаться было бессмысленно. Благо, больше с ними никто не горел желанием общаться и врать было особо некому. Деньги Шура получал дважды в месяц. За месяц испытательного срока заработал столько, сколько в Израиле получал месяца за три. Когда всё подсчитал, очень обрадовался, но, как оказалось, рано: вот отложил на квартплату, вот — на новую квартиру, вот отправил семье и… интересно, сколько там можно с одной почкой прожить? в общем, не время было расслабляться. В ресторане Шура выкладывался на полную. Он знал всю кухню, весь персонал и уборщиков. Три месяца работы спустя ему, как и в предыдущем ресторане, доверили учить молодых. Люди к Шуре тянулись, а Шура тянулся к людям. Шеф хватил его педантичность и просил проверять остальных перед сменой — у всех ли подстрижены ногти, вымыты и убраны волосы, все ли пришли в нормальной обуви. Шура давно уже понял: особенность общепита в том, что в нём всё всегда идёт не так. Каждую смену что-нибудь да происходило: кто-то обжёгся, заболел, перепутал блюда, не те продукты заказал, отключилось электричество, не приехала поставка… нервы у людей сдавали. Не перечесть, сколько раз случалась какая-нибудь такая ситуация: вот молодой повар испортил заказ, не успел, упал, пролил масло, получил от всех начиная с уборщика и заканчивая менеджером — а на часах было только девять тридцать. Шура вытягивал его с кухни, сувал сигарету и пару минут общался на улице. — Я не курю, — отнекивались, бывало, поначалу. — Теперь куришь, — хмыкал Шура. И правда — курили все. Ближе к ночи, закончив все дела и немного разгрузив голову, Шура выгонял всех со своего дивана, застилал постельное бельё, ложился, брал блокнот и писал. Писал по короткой заметке о происходящем каждый день. Так с Лёвой они придумали во время первого же звонка: по телефону всего не скажешь, мало времени, да и мысли путаются — решили, что каждый день будут друг другу писать, потом раз в неделю перепечатывать на компьютер и отравлять друг другу из библиотеки имейлы. Так и поступали. Шура писал: 12 июня 1993. Сегодня проснулся когда упал с дивана. Всё таки ты был прав я пинаюсь. И видимо как рыба подпрыгиваю (: а на кухне было спокойно. 13 июня 1993. Играл на гитаре и ел неприлично много конфет. Смотрели с Вадиком Санту-Барбару. Вадик плакал но не из-за сериала а из-за нашей жизни. Убили таракана размером с палец. Ты сегодня снился. Работать было тяжело после. Шеф похвалил мою лазанью. Играли сегодня на улице. Видел змею в городе и ещё видел скорпиона. 14 июня 1993. Думаю о том как поцеловал бы тебя в спину и вообще много где ещё. Но почему-то много думаю о твоей спине. Она у тебя такая. Это мысли перед сном. Сегодня Вадик меня фотографировал и говорил что я стою как статуя. Поэтому я оступился и коленом об ступеньку уработался. Больше не стою почти. Из глаз летели искры. Присылай побольше фото тоже. Те которые есть я уже высмотрел. Присылай Мышку. Ну всё я буду ложиться спать. Завтра на работу хромать. Лёва читал, смеялся и отправлял свои дни, например, такие: 21 июня 1993. Сегодня пыльный день. Дочь вертлявая и шумная, мы всё время разговариваем, она спрашивает про тебя. Сегодня сварил отвратительный суп, а она съела и попросила всегда такой готовить. Спит только у меня, хнычет во сне. Гладил её по волосам от трёх до пяти часов, а она не унимались, просила гладить ещё. Потом она меня расчесала. Потом твоя мама выстригала из моих волос расчёску. Больше круглую с щетинкой не будем покупать. Надо ли говорить, что я подстригся? 22 июня 1993. Подстригся очень коротко и пожалел, но иначе пришлось бы ходить с расчёской. Хорошо, что, ты меня не видишь. Волосы торчком. Фотографий не будет, иначе ты перестанешь меня ждать. Разлил молоко, когда варил кашу. Соня попросила заплести косички. Плел косички. Соня сказала, что у тебя самые красивые волосы на свете. Я показал ей наши старые фотки. Она спросила, почему мы такие злые. Я сказал, что это потому, что она плохо ест кашу. Так и переписывались. Только благодаря этой переписке Лёва не потерял дням счёт. Поначалу он старался заменить для Сони обоих родителей — проводить с ней всё время, развлекать, не давать ни секунды скучать — но она всё равно скучала. И он скучал. Соня плохо ориентировалась во времени, но понимала, что дни идут, а Шуры всё нет. — А папа дома? — спрашивала, когда они с Лёвой возвращались с прогулки. — Пока что нет. — А када дома буит? — Через несколько месяцев мы к нему поедем, — отвечал Лёва серьёзно, хотя знал, что дочь не поймёт, что такое — несколько месяцев и куда они поедут. Он отдавал всё, но, конечно, этого было недостаточно. Да и Соне он всё время был не нужен — она радовалась Зойке и Шуриным родителям, часто хотела в гости. Да чего уж, Лёва и сам хотел. Раза три в неделю они приезжали в родительский дом, иногда оставались на ночь. Если на ночь не оставались, то уезжали под вечер и брали с собой Зою. Она так часто бывала у Лёвы в квартире, что он даже купил ей отдельную косметичку и две пижамы, чтоб не таскать лишний раз ничего из дома в дом. Неожиданно даже для себя Лёва нашёл работу. Случилось это во время одной из прогулок с Соней по тусовочной части города, в которой они, очевидно, бывали нечасто. Лёва обратил внимание на то, что здание, до недавних пор находящееся в ремонте, открылось. Оно пестрило афишами и фотографиями, в которых Лёва узнал своё, родное, театральное. Остановился. Соня, не теряя времени, указала пальчиком на приоткрытые двери, и сама потащила Лёву внутрь, а Лёва и рад был тащиться. Попав в театр, Лёва на секунду испытал такое чувство, будто вернулся домой. Ни интерьер, ни обстановка не напоминали «Ронд», но всё-таки было в этих стенах что-то… Может, так во всех этих творческих студиях? Может, это то, что называют энергией? В это Лёва готов был поверить. Пару минут они просто бродили без цели по коридору: стены были увешены украшениями, напротив входа была раздевалка, а в залы (всего, Лёве показалось, их было три) вели закрытые деревянные двери. По размеру и масштабу этот театр с их минским полуподвалом, конечно, ничего общего не имел — Лёва даже и не мечтал когда-то выступить в подобном месте. — Привет, — заговорили с ним на иврите. — Кого-то ищите? Обернувшись, Лёва увидел высокого мужчину с усами, густыми бровями и при этом забритого почти налысо. Стало немного неловко, однако ничего в его поведении не говорило о том, что их появление его напрягает. — Нет, просто зашли. Извините. Стало интересно, — всё ещё тяжело подбирая слова, ответил Лёва. Обратился к Соне на русском: — Пойдем домой, ребёнок. — Ребёнок может остаться, если хочет, — улыбнулся мужчина, также перейдя на русский. Здесь это не было чем-то необычным — но заговаривать на русском первым Лёва обычно не решался. — И вы оставайтесь. Хотите экскурсию? Отказываться Лёва не стал. Мужчина представился Игорем, и Лёву это позабавило, потому что ещё во время переезда консул, взяв на оформление его документы, лёгким росчерком пера превратил его из Егора в Игоря. Эту историю Лёва, конечно же, сразу поведал, но с оговоркой о том, что как бы то ни было называть его всё равно нужно Лёвой. Игорь засмеялся, слово за слово… Лёва тут же вспомнил, что сам играл в театре, а Игорь сообщил, что в этом самом театре он преподаватель, режиссёр и помощник руководителя. А ещё — что в театр требуется капельдинер и художник по декорациям, да и актёров набирают ещё студентами… — Да нет, я уже нигде не учусь, я не студент, — предупредил Лёва, — а работа вечерняя? — Постановки открываем вечером, декорациями занимаемся днём. Работа не пыльная. Театр только открылся, нас спонсируют, но людей не хватает. Персонала не хватает. — Может, дадите номер? Я как раз ищу работу, но, — Лёва подкинул Соню, чтоб взять поудобнее — гулять она устала и теперь гордо восседала у Лёвы на руках, играясь с веревочками на его толстовке, — у меня особые обстоятельства, надо согласовывать. — Что согласовывать? — Согласовывать с семьёй мужа, не хотят ли они приютить нашего ребёнка, пока я буду бездельничать, — Лёва глянул на Соню — она глянула в ответ и положила голову ему на плечо. — Ты знаешь, что делают капельдинеры? — Что-то с уборкой? — предположил Лёва неловко и коротко засмеялся — он не знал, и ему было стыдно. — Нет, билеты проверяют и за гардеробом следят. Думаю, она не сможет помешать. Нашим актёрам их дети не мешают даже на репетиции, да и уборщики своих приводят, бывает… Когда я работал в хореографическом, там вообще приводили и братьев, и сестёр, и кого хочешь. А номер… Игорь дал номер. Лёва позвонил тем же вечером, а на следующий день его пригласили на собеседование, которое закончилось быстро и успешно. Спектакли, концерты, мастер-классы, квартирники — в театре проводили всё. Он не пустовал ни дня. Работать можно было хоть постоянно. Первую смену Лёва отработал сам и убедился: Соню действительно можно тоже пригласить. Игорь подошёл поговорить через пару дней, когда Лёва уже и думать забыл. — А долго ты в театре играл? — Получается, три года. Пока театр не закрыли и нас не выкинули на мороз. — А на морозе что с вами стало? — Музыка. — Ты пианист? — Ага, виолончелист-арфист-контрабандист. — Да ну? — Ну какой я пианист? Я пою и на гитаре играю. Мы вообще были панками. Игорь засмеялся, кивая — очевидно, решил, что Лёва и теперь пошутил. — Ладно, и до сих пор поешь? — Да. — А ещё что? — Борьбой и гимнастикой занимался, и ещё я так, чисто как бы… для себя… танцую. — Хорошо танцуешь? Двигаешься ты хорошо. Я за тобой подсмотрел немного. На следующий раз Лёва по просьбе Игоря пришёл пораньше и один. Он познакомился с актерами, большинство из которых оказались студентами института искусств или выпускниками. Были, конечно, и люди взрослее, но люди взрослее в большинстве своём нашли себя и в театрах посерьёзнее, чем этот театр современной драмы. Ставили уже отлично знакомый Лёве постмодерн и артхаус. Играли отчаянно и страшно — Лёва тоже, было дело, подглядел одну постановку. Лёва спел, когда его попросили. Когда попросили, без музыки станцевал, что умел. Когда его попросили изобразить листок, он нисколько не удивился: за время, проведенное в «Ронде» он успел побывать и пауком, и трупом, и комком ниток, из которого вяжут. Листок был заданием для начинающих и Лёва знал, что справится. На него смотрели далеко не все — из двадцати актеров человек семь, включая Игоря. Игорь же давал задания. Остальные делали то, что и должны были, по идее — занимались своей работой, репетировали. Лёва быстро размялся, покрутил корпусом до хруста право и влево, и стал изображать листок. Изображать решил листок, гонимый ветром. Оттолкнулся от стены и, вертясь, «полетел» по залу. Пройдя метра два, нарочно упал, перевернулся, встал на мостик, с усилием снова толкнулся ногами и (в последний раз он делал это лет в семнадцать и не думал, что получится) вышел из мостика через голову, на секунду встав на руки. Кувыркнулся и наконец растянулся на полу. Красный, немного намокший, явно что-то потянувший и отбивший плечо, он больше не хотел вставать. Встал, когда Игорь подал ему руку. — Молодец, не растерялся. Ты гибкий, — сказал Игорь уже за сигаретой, на улице. Лёва зажал сигарету зубами и пожал плечами, мол, что есть, то есть. — Не хочешь с нами попробовать? — Ещё бы. Да я мечтал… мечтал играть, но я не знаю, получится ли. — Слушай, я не хочу тебе в душу лезть, но я человек неуравновешенный, так, чуточку. Поэтому меня просто злость берёт. Так вот. Спросить можно? — Неуравновешенным отказывать опасно, — хмыкнул Лёва. — Где муж твой? Я сейчас не тебе в укор, но просто — почему он не помогает? Что с ним? Прости, меня в таких ситуациях раздражает, столько этого сплошь и рядом. А у тебя же свои мечты. Глаза горят. Почему он не побудет с твоей дочкой? Лёва неожиданно засмеялся, почувствовав, как занявшееся было напряжение сходит. — Ты что, думаешь, он меня бросил? Да нет же. Он просто работает. Да, он не в Израиле и мы уже правда два месяца не виделись, но до конца он меня всё-таки не бросил, — Лёва снова засмеялся, — ладно, это я шучу, он как бы меня вообще не бросил. Я замужем. Всё хорошо. Мы друг другу каждый день пишем и иногда созваниваемся. Отец он… я и представить лучше не мог. Игорь почесал лоб, глядя вниз, и поджал губы. Потом помотал головой, тяжело вздохнул. Было видно — стыдится. — Не знаю, что сказать. Прости, пожалуйста. Просто подумал… так бывает. А ты говоришь про родителей и про то, что он далеко, вот я и… знаешь, когда часто чужие мысли произносишь, свои перестают посещать. Работа актёром отупляет. — Забей, — Лёва обнял себя одной рукой и пожал плечами. Почему-то почувствовал себя виновато. — И когда он вернётся? — Не вернётся. Это мы к нему поедем. Надеюсь, до начала зимы всё разрешится. — Значит, ты ненадолго? — Да, так. — Ну, тогда проведём время с пользой. По вечерам приходи работать, график у тебя есть. А с утра приходи репетировать. Подберём тебе роль, прослушаем. Что знаю, научу тебя. Не пропадёт талант.

***

Кроме всеобъемлющего страха за Лёву и стыда за то, что ему пришлось остаться одному, Шура испытывал ещё одно странное чувство. И оно, в отличие от упомянутого выше, не помогало работать, не придавало сил — оно только грызло. Оно было и раньше, но сейчас по понятным причинам обострилось и стало душить. — Блять, что? Какой ещё нахуй Игорь? — уронив трубку на рычаг, прошипел Шура. Телефон в квартире располагался на кухне, поэтому зачастую невольным слушателем Шуриковского воркованию с семьёй становился Вадим. Шурины разговоры он слушал под бутерброды вместо радио. Сейчас он стал свидетелем, наверное, самого странного связанного с Шурой эпизода: тот радостно посюсюкался с дочкой, совершенно спокойно и подробно поговорил с Лёвой, напомнил в конце разговора, что любит, а потом стукнул телефон и стал в воздух спрашивать про какого-то Игоря. Настроение переменилось за секунду. — Шур? — привлек его внимание Вадим. — Чего? Всё, я пошёл, — и действительно поднялся, снова чувствуя, как чисто физически не может усидеть на месте. В такие моменты ему казалось, что если он не начнёт что-то делать, его разорвёт. Обычно спокойный, сейчас он отличался настолько, что Вадик поначалу даже подумал, что он шутит. — Колу захватишь? Из коридора послышался грохот и звон и тут же стало понятно — не до шуток. Шура посреди осколков стоял на одном колене, наскоро шнуруя кеды. — Чё, кошка разбилась? — догадался Вадим, чтоб только не молчать. Стеклянную кошку купил на ярмарке сам Шура пару недель назад и теперь от неё осталась только россыпь стекла. — Да. Я её в стену кинул, вот и разбилась, — ответил Шура. — А меня не кинешь? — Нет. — зашнуровался и остановился, глядя на Вадима растеряно, зло и почти напугано. Вадим всё понял, сунул ноги в тапки и открыл дверь, выпуская Шуру на улицу. Дал пару минут на перекур и наконец спросил: — Чего там у тебя? Шура сначала хотел было сказать, но нервно улыбнулся и помотал головой. Покачнулся туда-сюда, заломил пальцы. — Что, сказать не можешь? Да ладно. — Пытаюсь придумать. Просто это всё стрёмно звучит. — Шур, давай так. Я слышал, как ты берёшь высокие ноты. Ничего стремней уже от тебя не прозвучит. Просто скажи, — Вадим говорил нарочно спокойно и тихо, как и всегда, когда был серьёзен. — Да мне просто флягу срывает, когда я слышу, что Лёва с кем-то там общается. Меня просто… ну как это сказать? да у меня кулаки чешутся. В Минске я его вообще третировал, мне кажется. Он без меня вообще не гулял. Ну, он и не хотел, но всё-таки, по-моему, это он из-за меня не хотел. — В смысле, кулаки на Лёву чешутся? — ужаснулся Вадим. — Что? Ты сдурел, что ли? — Да это ты сдурел, а я пытаюсь понять, насколько. — Лёве я в жизни ничего не сделал плохого и не сделаю никогда. Только себе. Не знаю, как это объяснить. Ты понимаешь… Да блять… ну вот он такой мальчик был ухоженный, наряженный, из хорошей семьи. Из очень-очень хорошей семьи. Отец у Лёвы доктор наук и препод. Мама заботливая такая, ласковая. И Лёва такой тихий-тихий, неуверенный, звонкой, л-ломкий… — вспомнил Шура слово так удачно, — знаешь, у него всегда были такие чистые волосы, ногти очень ухоженные, такие нежные руки. Вот он весь такой. Приятный. Пахло от него всегда так хорошо. А я в общаге жил, мы там в холодной воде мылись и картошку одну жрали. Я как-то в общагу опоздал, комендант дверь закрыл и спать пошёл. Ни до кого не докричался, ночевал на улице. Потом на учёбу, потом в театр, а в театре Лёва волосы укладывает и улыбается. Такой весь… А у меня вчерашняя одежда и вообще… я себя таким бомжом чувствовал. Я же знал, что я его не заслуживал. Вообще никогда. И то, что я ему понравился, это просто потому, что он, не знаю, жизни не видел и не понимал, что я за человек. Но я же старался как мог — работал, помогал ему, во всём помогал. Меняться стал. Только стеснялся жуть как. Он ко мне подсядет, начнёт заигрывать так, по-пацански, не умея, а мне сказать нечего — я дурею и смешно становится. Он думал, мне пофигу было, а я специально… знал же, что не надо. А потом мы встречаться всё-таки начали. Я думал, пройдёт время, расстанемся — я что-то не то сделаю. Лёва тоже в гопника играл, но он не такой, он из-за меня, мне кажется, из школы вылетел. В общем, я знал, что мы расстанемся, но, честно, вот я не знаю, почему, но мы не расставались. Всё было так хорошо… Не без проблем, но я даже не думал, что так хорошо может быть. Я так боялся сделать что-то не так, я очень влюбился. И поэтому я стал ещё сильнее бояться, что вот-вот всё закончится. И страх был впереди меня как будто. Лёва думал, я просто ревную, да и я сам так думал, но на самом деле я не просто ревную, мне кажется, меня не за что любить и не понимаю, не понимаю, почему он со мной до сих пор. Потом… Лёве было семнадцать. Ну, семнадцать с половиной. Когда мы узнали, что родится Соня. Это мне было двадцать почти, а он что? Ну и вот. Не пожил ещё для себя. Ещё поэтому я виноват. Мне всё кажется… сейчас появится рядом кто-то. Красивый, талантливый, обеспеченный. И Лёва поймёт, какой я чмошник. Я не на него злюсь и не на них, а на себя, — говорил Шура, кусая кожу вокруг пальцев до крови, поэтому некоторые слова звучали совсем невнятно. Прятался от Вадиковского внимательного взгляда. — Так… — Вадим скинул с лица выпавшие из-за ушей волосы, завязал хвост, чтоб выиграть время. Но вот хвост был завязан, а никаких внятных мыслей в голове так и не появилось. Он повторил: — Так. Ничего хуже я правда не слышал. — Я пытаюсь с собой бороться. Я знаю, что меня любили… родители там… но они как-то по-своему любили. Вот тебя до скольких лупили? — Меня до скольки любили? — переспросил Вадим. — Нет, лупили, — Шура совсем стушевался и присел на корточки — ноги после долгого дня держать отказывались. — В смысле, били? Ни до скольки. В смысле до скольки? — Ну, до скольки лет тебе от родителей прилетело? Тряпкой там… или рукой. Ну, как обычно. — Бля, да ни до скольки, никогда такого не было. Если бы меня родители били, я бы… ну-ка подожди. А тебя до скольки? — Ну, — Шура засмеялся, — в последний раз от матери в двадцать прилетело по голове. Ну так, это просто, легко, так, полотенцем. И немного рукой. Не, я понимаю, без этого никак. Я ребёнком был тем ещё козлом… иногда деньги даже воровал… в общем, ей нелегко было, я знаю. Но ладно, в семь, ладно, в пятнадцать, но в двадцать-то лет зачем? Но знаешь, я своего ребёнка никогда не ударю. Ну как можно? Какая разница, мальчик, девочка — маленький же, у него никого, кроме тебя… Мне раньше смешно было — ну, орут на меня, ну, получил по мозгам, а сейчас думаю, а шо весёлого-то? Ладно, я это к чему? Родители меня любили, конечно, а Лёва меня совсем по-другому полюбил. Если я косячил, он подумает, подумает и скажет «Да ладно, не страшно». Погладит по голове или по ноге вот так… ну, знаешь… хотя он тоже беспокойный, ни разу на мне не сорвался. Ни разу не ткнул меня в мои ошибки потом, знаешь, ни разу не припомнил. Ни разу не сказал мне, что я ебанат. Может прикрикнуть, но совсем редко. И извиняется, вот ещё что. Признает, если виноват. А мне так это важно. Он же такой… ласковый… обнимает меня всё время. Под руку лезет. Я тоже ласковый стал. Я раньше вообще другой был человек. Понимаешь? Мы друг друга нормальными людьми сделали. Он меня особенно. Поэтому страшно потерять — у меня от него очень много, вся доброта. И я представляю, что он такой ласковый и кто-то ещё… — Шур, а нафига ты это представляешь-то? — Да я не могу! Только остаюсь в тишине и сразу думаю. Почему, я уже сказал. Блин, Вадик, не нафига, просто в голове всплывает и всё, — Шура подскочил, опёрся о стену. — А Лёва-то знает, как ты переживаешь? — Лёве знать не надо. Я скажу, и что? Переклалаць ответственность? Не стану. Буду об себя сигареты тушить, чтоб не беситься, — решил Шура. Вместо того, чтоб затушить об себя сигарету, скурил её и выкинул. Наконец, докурился до состояния, в котором голова закрутилась, дышать стало тяжело, а пальцы немного задрожали — для полной нирваны не хватало только двойного эспрессо. — Так что, выходит, ты у нас чувствительный? — спросил Вадим. — Я? Да чувствительнее, чем я, ещё поискать, — ответил Шура абсолютно серьёзно, горько усмехнувшись. — Просто не пробивается наружу. Не умею выражать. Я это никому не рассказывал. Подумаю о родителях — стыдно сразу. Только из-за них у нас появилась нормальная жизнь. А о Лёве и говорить нечего, очень не хочу об этом думать, не хочу себя унижать. Не хочу себя жалким чувствовать. Вадим приобнял Шуру за плечи — не как обычно, дежурно, как когда они здоровались, а крепко — Шура привалился. Так и стояли. — Хотя ты и сошёл с ума, ты всё равно делаешь всё, что можешь. Хорошо делаешь. И Лёва твой на тебя, наверное, молится. Нет, я думаю, он тебя правда обожает. Ну, а ты всё время думаешь, что он куда-то уйдёт? — Ну конечно нет. Иногда только находит. Я не ко всем ревную, не всегда так думаю, но когда находит, то всё. В Минске я от него всех вообще шугал, но уже, конечно, так нельзя, да и мания эта пропала, теперь просто иногда вот так вот накатывает. Обычно я верю, что всё хорошо. Вадим понимающе кивнул, немного постоял молча, а потом положил локоть Шуре на голову. Разница у них в росте была приличная, поэтому иногда от скуки он мог так сделать. Своим же локтем Шура ткнул ему по рёбрам — тоже не новый в их общении жест. Шуру отпустило.

***

Работа и театр придали Лёве тех сил и уверенности, которые покинули его с отъездом Шуры. Он снова разговаривал, смеялся, узнавал что-то, дружил, развивался и просто занимался любимым делом. Соня скучала по нему, но недолгие расставания шли им на пользу: она училась новому от старшего поколения, Лёва тоже успевал соскучиться и относился по-особенному нежно. Постановка, в которую его позвали, оказалась достаточно душераздирающей, чтоб Лёва проникся. Он должен был исполнить роль одного из множества второстепенных персонажей, которые окружали главного героя. Лёвина задача была много шутить, кричать, танцевать и, главное, падать. Падать Лёва научился замечательно: с двух ног и с одной, подгибая её. С остальным были проблемы — он всё время думал, как выглядит со стороны, и потому либо вообще переставал играть, либо начинал нарочно кривляться. Думал — я хорошо я точно не буду выглядеть, так хоть пусть все думают, что я специально это делаю, а не само так выходит. По этой же причине он и на фото часто кривлялся. Ничего не мог с собой поделать. — Почему ты зажимаешься на сцене, раз ты музыкант? — спросил Игорь на одной из репетиций. — Я и когда играю, тоже себя неуверенно чувствую. — Ну, так не зажимайся. Что ты весь такой мягкий? На тебя смотреть должны. Так, ладно, я с тобой позже разберусь. Айдан, а у тебя что с лицом, почему задумался? — обратился он уже к другому актёру. — Мы тут не думаем, ну-ка. Репетиция кончилась, а Лёва так и не получил никаких объяснений. Подумав, что так и не получит, засобирался домой вместе со всеми, но не тут-то было. — Лёва, иди сюда. Рассказывай. Как ты выступаешь? — Как я выступаю? Ну, с трудом. Дрожу. — Нет, что ты на сцене делаешь? — Ну, на сцене у нас была программа. В Минске меня выкатывали на сцену в гробу, у меня на рубашке вот тут, на груди, было кроваво-черное пятно. Я был мертвец. А потом восставал и резал подушку. И пел, соответственно. Я же говорил, мы панковали. Игорь выслушал внимательно, а потом, конечно, засмеялся — смеялся, рассказывая, и Лёва. — Сколько тебе? — Двадцать один исполнился в том месяце. — А, понятно. Я так и думал. Ладно, опыта у тебя нет. Когда ты на сцене… потенциала у тебя много. Не зажимайся. Ты когда пел, обнимал себя за локти. Не надо. Положи руки на грудь. Ладони, то есть. Трогай себя. Пой, — Лёва не растерялся — коснулся ладонями груди и запел первое, что пришло на ум. — Ну, вот так. Поведи одной рукой вниз. Да… так гораздо лучше. Нельзя просто ходить и что-то делать, это не интересно. У тебя не такой типаж. Знаешь, чем ты мне понравился? Лёва почти никак не изменился внешне, только взгляд стал прямым и сосредоточенным. Услышанное ему совсем не пришлось по душе. — Что, испугался? Не бойся. Что такого? Ты много кому будешь нравиться. Это нормально. Ты можешь понравиться всем, кто тебя увидит. Хочешь быть актёром, музыкантом? Готовься. Твоя главная задача — это вызвать чувства. А ты боишься. Понравился мне и тут же испугался, а по большому счёту что это меняет? Боишься людей? — Да, — не раздумывая ответил Лёва. — А ты нет? — Я тоже. Да мы все боимся. Но надо с этим что-то делать. Ты, думаешь, сильный или слабый человек? — Слабый. — Это точно. Но в этом ещё и твоя сила. Ты можешь не скрывать это, а демонстрировать и вызывать такие чувства… если перестанешь себя стесняться и бояться кому-то понравиться. В этом наша работа. А ты себя нарочно помещаешь в какие-то амплуа… панк, мертвец… а нужна правда. Кого бы ты ни играл, в первую очередь это ты играешь. Ты. На тебя приходят смотреть. Ясно? Ты вызываешь интерес. Думаешь, я просто так тебя взял? Да у тебя такой взгляд был, как будто ты потерялся… и руки тонкие. Вот это заставляет переживать, хотеть, смотреть. Поверь моему опыту. На следующий раз Лёва забыл, что играет. Так вжился в свою небольшую роль, что и на него стало страшно смотреть. Это было то, что нужно. Когда через неделю Игорь интереса ради снова попросил Лёву спеть, Лёва, уже не забывая о его советах, дел руки в правильные места — трогал себя, махал ими. А ещё танцевал, но не как раньше, не пытаясь повторить то, что знает, что видел когда-то, а так, как сам хотел. Игорь даже похлопал. — Странные у тебя танцы. — Так себе? — Нет, оставляй. Так должно быть. Ты что-то пытаешься рассказать, это хорошо. Очень честно. Твои танцы — пусть будут твои, не учи ни народные, ни бальные, только растягивайся, вставай на носочки и делай что-то своё.

***

Изначально Шура планировал заработать на съёмную двушку где-нибудь в спокойном районе и как раньше зажить втроём с Лёвой и Соней, но в итоге планы изменились. Совпало всё: и то, что Шура сумел отлично накопить, и то, что Вадим без дела не сидел, и то, что Вика всё время у них торчала и собиралась съезжать от подруг… Все думали о своём переезде, когда стали всё чаще натыкаться на объявления о сдаче больших квартир, домов и таунхаусов. Идея родилась сама собой. Если бы каждый снял себе по отдельному углу, денег бы ушло в два раза больше, да и Шура знал — столько, сколько сейчас, они уже не смогут общаться никогда. Он не был уверен, что Вика и Вадим уживутся с Соней, но оба заверили, что дети их не раздражают. Всех троих взял азарт. В конце концов, если они возненавидят друг друга, всегда можно будет разъехаться, а пока… Ещё Шура не знал, оценит ли его идею Лёва, но Лёва остался в восторге. Ему тоже не хватало людей рядом, а в новой стране их обещало не остаться вообще. Тогда, зря не теряя времени, Вика, Шура и Вадим стали смотреть подходящие квартиры. Таких квартир было не то чтобы очень много, но всё-таки несколько вариантов нашлось. Обойдя их все, единогласно выбрали один. Дом оказался в пригороде, поближе к природе, вдали от суеты и шума (или, как точнее выразился Шура, в ебенях). Не совсем отдельный дом, а таунхаус — маленький, но с двумя этажами, террасой и парковкой. Места должно было хватить всем, хоть и по минимуму: три спальни и ванная на втором этаже; ещё одна ванная, раздельные кухня и гостиная на первом. В каждой спальне было по кровати, шкафу, тумбочке и окну, но при желании в них можно было впихнуть что-нибудь ещё — место оставалось, но впритык. Ремонт не то чтобы свежий, а обстановка минимальная, но всё аккуратное и сделано на совесть: половицы не скрипели, потолки не протекали, техника почти не барахлила. Думать было нечего — за такие деньги, которые просили от них арендодатели, ничего лучше они бы точно не нашли. Согласились быстро. Шура не сомневался, что потянет аренду — работа шла в гору. Ещё немного — и, может, станет су-шефом… сейчас оказалось, что не зря почти полгода он делил с Вадиком три квадратных метра и экономил на всём. Потратиться пришлось не только на билеты для Лёвы и Сони, переезд и аренду, но и на кое-что ещё. Так как дом располагался далековато от центра, добираться до работы общественным транспортом за десять минут ребята уже не могли. Сначала думали взять машину, но эту идею отмели тут же: машина одна, а их — много. Решение нашлось молниеносно: кроме машины, ещё были мотоциклы и скутеры. Прав у Шуры не было, но для Вадима это не было помехой: он знал, где можно арендовать байки не только дёшево, но ещё и в обход законов, взяв несколько на одни права. Но вот Шура почему-то в тюрьму не захотел и скрепя сердце выделил ещё немного долларов и времени на автошколу самого эконом-класса. О том, что ожидание подходит к концу, Шура сообщил Лёве по телефону в середине сентября. Хотел было сказать обо всём ещё на Лёвин день рождения, но тогда было рано — ещё оставались непонятки с домом. Сейчас непонятки были устранены, аренда проплачена на два месяца, а переезд развернулся в полную силу. — Знаешь, где Сонька сейчас? — спросил Лёва в телефон. — Где? — У меня на коленях спит. Со светом, с телевизором, и я по телефону говорю. Прикинь? Легла и давай храпака давить. Пушкой не разбудишь. Там стреляли вчера ночью, я подскочил, перепугался, а ей пофигу — приподнялась, меня позвала и опять храпит. Какое-то чудо. И по ночам почти не просыпается. Шура тепло улыбнулся и что-то ответил, но приятное предвкушение Лёвиной реакции на новости не давало сосредоточиться ни на чём другом. — Лёвка, а ты чемодан уже достал? — Какой чемодан? — Ну, а с чем не полетите тринадцатого октября в Мельбурн? Лёва зажал ладонью рот и задохнулся — иначе бы точно закричал. Подскочил на месте — Соня, лежавшая на нём, подскочила тоже, но её это почти не смутило. — Шурик! Так это же скоро, — Лёва стиснул зубы и почти застонал — его просто переполняло. — Чё, серьёзно? — Ты от дома офигеешь. У нас с тобой будет своя спальня на втором этаже, а Сонька сможет спать и у нас, и в зале — там диван раскладной. Ну, это уже потом. Первое время я её с рук не спущу. Тебя тоже. Так, в общем, аренду мы оформили… мотоциклы взяли. С работой всё отлично. Ребята тебя уже ждут. В общем, три недели вам на сборы и всё уже. Всё, уже всё. Лёва от радости даже забыл спросить, что ещё за мотоциклы они взяли. Уже было не важно. Премьеру он всё-таки отыграл. И понял, что, наверное, без сцены им не судьба. Будут не спектакли, так музыку играть, но главное — будут. Пришлось снова рвать себе душу — прощаться со своей квартирой, родительским домом и семьёй. Израиль дал им всё, что мог, и ничего лучше уже не обещал, но уезжать Лёве всё равно было почти мучительно. Он полюбил и узнал здесь всё. Теперь придётся привыкать и любить какое-то другое место, а это навсегда останется в его сердце. Даже о Минске он так не тосковал. Последние несколько недель Лёва с Соней прожили у родителей — аренда квартиры кончилась, да и звали их уже давно, ещё с момента Шуриного отъезда. У родителей было, конечно, хорошо, но за эти несколько недель все привязались друг к другу ещё сильнее. Николай Иосифович много играл с внучкой, Лёва всё время болтал с Инной Александровной. С Карасём написали музыку к нескольким песням. Зоя расстроилась как в первый раз, полгода назад, провожая Шуру. И всё-таки Лёва считал часы до отъезда.

***

Прилететь Лёва с Соней должны были около трёх часов дня, но Шура начал подготовку к встрече немного раньше, а именно в семь утра. Это он ещё для приличия час повалялся в кровати, понимая, что если встанет на заре, то к обеду уже будет совсем не первой свежести. Работа в ресторане навсегда поселила в нём привычку рано вставать, но до этого почти три года жизни с ребёнком научили и вовсе обходиться без сна, поэтому даже по выходным он не мог расслабиться — чего уж говорить о настолько важном дне. Для Сони была куплена отдельная кроватка и поставлена в комнате Шуры — на случай, если она не сможет спать на диване. В кроватке её ждали новые игрушки, которые скупались постепенно в течение всего полугода. К моменту, когда проснулись Вадик и Вика, Шура уже успел приготовить завтрак и убраться на первом этаже. Грязь у них в принципе не успевала улечься, но Шура отдраил всё основательно. — Ты что, уложил волосы? — заметил Вадим удивлённо, накладывая им с Викой со сковородки омлет. — Выпрямил? — М-м... Ну да, есть такое, — сказал Шура смято. Вика, следящая, чтоб из турки не убежал кофе, тоже глянула на Шуру и не смогла сдержать улыбку. Она обычно наблюдала его в двух состояниях: нарочито спокойным, даже скорее выжатым, сдержанным, вдумчивым — и спьяну весёлым, неловким, смешным. Сейчас было не то и не другое. — Кофе будешь? — спросила она, уже заранее доставая из верхнего ящика три кружки. — А у меня идёт носом кровь? — уточнил Шура. — Нет пока. — Значит, можно ещё кружку. Наливай, Победа, мне кофе. Вика в аэропорт со своими парнями не поехала — с утра и часов до пяти она должна была работать в музыкальной школе. Потом планировала присоединиться к остальным. А вот Вадим никуда деваться не торопился. В аэропорт приехали сильно заранее. Шура даже успел угостить их обоих пончиками из кафетерия. Услышав объявление о том, что самолёт наконец-то приземлился, поспешили в терминал, но и там пришлось подождать: пока автобус подгонят, пока все пассажиры выйдут… Шура увидел Лёву издалека. Лёва нёс гитару, две небольшие сумки и, конечно, Соню. Сидя у него на руках, та что-то рассказывала, показывала и всё время подпрыгивала. Кажется, она лететь совсем не боялась и отлично выспалась, чего не скажешь про Лёву. Волосы у неё были собраны в два хвостика, а одета она была в белый сарафан с длинными носочками и туфлями. Когда она разговаривала, её брови улетали высоко-высоко, а глаза широко распахивались. В какой-то момент она прижалась к Лёве и обняла за шею — он тогда осматривался, очевидно, ища выход. От нежности Шуре стало почти больно, и он наконец отомлел. — Ты их видишь? — спросил Вадик. — Да, вон там, — Шура совсем пришёл в себя. — Постоишь с тележкой? Я сбегаю. И побежал. Лёва заметил его только сейчас — сразу поставил сумку на пол, чтоб помахать, и Шура помахал в ответ. Лёва указал пальцем, и Соня, конечно, тут же сама его заметила. Заболтала ногами и вся затрепетала, потянулась к Шуре, когда его ещё и рядом не было. А когда он оказался рядом, забралась на него и наконец-то обняла. Лёва с нетерпением ждал своей очереди, но всё-таки дал им полминуты вдвоём. Сам пока смотрел, как Шура пытается сдержать рвущиеся наружу чувства — как хмурится, смеётся едва-едва, как щёки кусает. — Привет, дочка, привет, — Шура с трудом отстранил её от себя, посадил на одну руку, а вторую протянул Лёве. Лёва подлез под руку и сначала ткнулся Шуре в плечо, незаметно для всех поцеловал между шеей и ключицей, а потом боднул его в лоб. — Я соскучился, — выдохнул Лёва. Шура наклонил голову, чтоб боднуть сильнее в ответ. Мимолётом они поцеловались в губы. Соня ласково погладила Лёву по голове, как делала обычно, когда жалела. Её ненадолго спустили, чтоб перебрать сумки — и теперь Лёва остался налегке с одной только гитарой, а Шура схватил всё остальное. Соня знала, чего от жизни хочет, и тут же попросилась к нему на шею. Отказать ей было невозможно. — А мы вас ждали, — Вадик протянул Лёве руку и приобнял, когда они поздоровались. — А мы про тебя слышали. И читали, — ответил Лёва, улыбаясь. Уставший и растрёпанный, наскоро умывшийся в туалете самолёта, он всё равно показался Вадиму красивым. Шура резво составил сумки на тележку; когда он наклонялся, Соня наклонялась тоже и верещала, что сейчас упадет. Шура, подыгрывая, отвечал: — О нет, держись крепче, — и на всякий случай сам придерживал её за ножки. Когда вышли из аэропорта, Соня натянула Шуре на голову платье и прокомментировала: — Это такая панамка, — потому что родители учили её не выходить на солнце без панамки. Кстати об этом — вспомнил Лёва и нахлобучил на Соню шляпу. В такси Соня ехала у Шуры на коленях, а Лёва обнимал его за руку. Когда зашли домой, Соня восторженно захлопала в ладоши: — Наша есица? — в этом Шура без труда угадал слово «лестница». — Ну, конечно, она наша. Весь дом наш. Хочешь свои игрушки посмотреть? Но игрушки были на втором плане. Соня сразу стала подниматься на второй этаж — Лёва был рядом, чтоб подстраховать, — а, поднявшись, она тут же решила спуститься. — Если бы ты ещё ей трактор показал, она бы вообще с ума сошла. Или бетономешалку. Мы недавно час на стройке стояли и смотрели. Она так никогда не радовалась, — рассказал Лёва, путешествуя по лестнице. Да Шура и сам помнил, что его дочь знала толк в развлечениях. Впрочем, удивляться было нечему — Лёва сам, только переехав в Израиль, мог сколько угодно времени провести на парковке, рассматривая машины, которые до этого даже в кино не встречал. Пока Лёва наконец сходил в душ, пока Шура показал ему дом — вернулась Победа. Увидев её, Лёва даже подумал, что она Вадику сестра — у обоих были длинные черные волосы, пухлые широкие губы и большие глаза, да и темперамент похожий. Вика привезла вишневый пирог, а ужин — рыбу с картошкой — приготовили Шура и Лёва. Вика хотела помочь, но хотела не слишком упорно: стоило Шуре сказать ей, что в холодильнике стоит вино, она переключила фокус внимания. С Лёвой им сразу нашлось, о чём поговорить: Вика рассказала про детство в Одессе, Лёва — про Минск. Так и вышли на разговор о настоящем. — У меня сегодня ребёнок на уроке расплакался, — поделилась Вика. — Не смог мелодию сыграть. — Только один? — удивился Шура. — Ну, да. — Я от тебя большего ожидал. — Это я разминаюсь. У нас ещё сольфеджио впереди… Нужно будет много-много вина, — протянула Вика. Во время готовки Шура как бы невзначай положил руку Лёве на бёдра, а потом — очень даже взначай на плечи, чтобы прижать к себе и с чувством поцеловать в висок — там, где только начинается линия роста волос. Оба не могли поверить, что между ними больше нет расстояния. Ужинать сели там же, на кухне, распахнув балконные двери. Соня подлезла к Шуре, съела пару кусочков рыбы и положила голову ему на грудь — стала залипать. Смотрела стеклянными глазами перед собой — перед ней сидел Вадик. Воспользовавшись ситуацией, он иногда кривлялся, а она смеялась и махала на него рукой. Одновременно и радовалась, что с ней играют, и бесилась — хотела спать. Лёве было непросто держаться уверенно в новой, уже сплочённой без него компании, но, как ему показалось, он всё-таки влился. Вадим и Вика и так относились к нему заведомо хорошо, а проведя вместе целый вечер, явно остались довольны. Он, конечно, тоже. Выпивши, допоздна не хотели расходиться. Шура уже успел отнести Соню на диван, который расстелил Лёва, и уложить. Она было ненадолго проснулась, но, увидев, что все рядом, спокойно улеглась обратно. Немного посидев с ней, погладив по ноге, Шура вернулся на кухню. Вадим сдался раньше всех. Последние полчаса он и так опирался плечом на Вику не из-за нахлынувших дружеских чувств, а потому, что почти спал и уже не держался. Уходить просто так не хотел и стал собирать посуду, но Лёва остановил: — Я помою. — Серьёзно? Герой, — Вадик хлопнул в ладоши и с чистой совестью ушатался в свою комнату. Вика последовала минут через десять. Эти десять минут они впервые провели с Лёвой наедине и даже тихонько спели недавно вышедшую «Как на войне» — Шура оставил их, уйдя в душ. Когда вернулся, распаренный и счастливый, уже в пижаме, застал Лёву у раковины. Помыть предстояло, казалось, всю посуду, что была в доме, но Лёва был готов делать это хоть три раза в день — лишь бы больше никогда не готовить. Он справился быстро. — Заканчивай, — прохрипел Шура на ухо, подойдя сзади. Положил горячие руки на талию и стал медленно двигать их вперёд, пока не оставил у Лёвы на животе. Сам прижался к его спине и поцеловал в шею. Лёва вздрогнул и выронил в мыльную воду вилку, которую всё это время старательно натирал губкой. Быстро подобрал, ополоснул, положил в шкафчик. Выключив воду, несколько протёр раковину и столешницы. Шура развернул его сам, устав ждать. Наконец-то поцеловал не в шею и не в щеку, а в сухие расслабленные губы. Шура целовал долго, придерживая Лёвино лицо обеими ладонями, а когда отстранился — не отпустил. Вот теперь они встретились по-настоящему.

***

Просыпаться после бессонной ночи оказалось на удивление просто. Особенно когда просыпаешься от детского крика — сон как рукой снимает. Лёва проснулся первый, будто предчувствуя; Шура — через секунду после него. Прислушались. Крик оказался не испуганный и с плачем не мешался. — Папа! Ты где? Сула! Леа! — звала Соня. Наскоро одевшись, вышли из комнаты и обнаружили её уже на середине лестницы. Соня проснулась первая и не планировала долгое время оставаться единственным бодрствующим человеком на территории. — Ребёнок, ты чего кричишь? Тс-с, — шикнул Шура и, сбежав по лестнице, подобрал дочь. Лёва последовал за ним, с сожалением глянув на часы: пять — пятьдесят. Ещё минут десять могли бы доспать, да не судьба. — А где мы? — спросила Соня. — Када домой? М? — Это теперь наш дом, — объяснил Лёва. Шура передал ему дочь, чтоб начать готовить. — Теперь тут будем жить. — Хотю домой… — расстроилась Соня. Расстроилась, да ненадолго: тут же заметила что-то за Лёвиным плечом, удивлённо открыла рот и стала показывать пальцем, приговаривая: «А сто это?! Сто это?» Оборачиваясь, Лёва уже знал, что ничего хорошего ждать не стоит, и не ошибся. Вползя в открытое окно, по стене неспешно стекала гигантская мохнатая сколопендра. — О нет... Шура, убери это, быстро убери! А реально, что это? Фу, Господи... — Это всего лишь сороконожка, — Шура взял совок и щеткой смел в него всего лишь двадцатисантиметровую сороконожку. Протянул Лёве — тот отпрыгнул и испуганно глянул на мужа. Определенно Лёву ждало в этой стране немало сюрпризов. — Спасибо, что показал, а теперь пускай отправляется в ад. И кстати, теперь я тоже хочу домой.