Make me cry, make me not afraid

Безумно громкий день и бесконечный шум все еще звучал на ледовой арене. Приглушенный свет софитов озарял лед, на котором сейчас собрались фигуристы и тренерский штаб Тутберидзе для завершения своего шоу. Непрекращающиеся авации зрителей все увеличивались и учеличивались, сливаясь с оглушающей музыкой и голосами ведущих. Все улыбались, смеялись, кричали, махали руками зрителям и вся эта обстановка была самой приятной для всех присутствующих фигуристов, кроме одной девочки, которая светила, но в ее душе был полный мрак. Саша улыбалась зрителям, она благодарна им за эту отдачу и любовь, но все, что было здесь, все не то. «Серебряная призерка Олимпийских игр Александра Трусова» — снова как удар по сердцу. Саша приняла свое поражение, она приняла это тяжелое серебро, она это приняла, даже просто смирилась с этим. Но вместо радостного ощущения после Олимпиады она поняла — она чужая. Она чужая здесь, в этом странном месте, называемом Хрустальный. Каждый день Трусова настраивала себя на очередную тренировку, потому что знала, что здесь она получила свою основу и силу в фигурном катании, но она не получила одного — любви. Она каждый раз выходила и показывала себя стальной, железной, которая была сильной Круэллой, огненной Фридой или могущественной Супер-Женщиной, но в душе она была той маленькой девочкой, которая так хотела любви. Она просто хотела, чтобы ее любили, чтобы она почувствовала заботу и поддержку от близких и тех, кого она видит на этом льду каждый день, она хотела понимания, простых объятий и слез, которые почти никто никогда не видел и даже не мог подозревать, что Саша «не такая» Шоу кончилось. И если для остальных оно было в радость, наполнило положительными эмоциями и приятными воспоминаниями, то Саше хотелось быстрее вернуться в Москву к родителям, братьям и собакам, чтобы отключиться от этого всего. Ненадолго, но просто уйти из этого мира в свой домашний мирок. Об этом очаге она думала всегда: давно на олимпиаде, на последних тренировках, на шоу, в самолете — везде. «Я ненавижу это все! Ненавижу!» — да, на эмоциях. Да, это недосказанное. Да, это могло многое означать, но за всем этим скрывалась маленькая девочка, которая кричала о помощи и ждала любви. В Москве хорошо, спокойно. В Москве мама, папа, братья, собаки, танцы, которые теперь многое значат в жизни спортсменки и являлись точкой отсчета к возвращению к обычной спокойной жизни. В Москве вся жизнь. Саша прекрасно понимала, что впереди еще тренировки и тренировки, ведь сезон шоу только начинается. «Последняя тренировка, пара выходных, а потом шоу. Нормально. Значит, все не так плохо» — Саша зашнуровала свои коньки и зашла на лед, куда больше «не ступит нога ни одного фигуриста», потому что она осталась последняя после того, как все ушли. Как только Трусова заходила на лед, она забывалась. Каждый ее прыжок был все лучше и лучше в последнее время, и это не могло не радовать. Триксель когда-нибудь обязательно будет сделан идеально, она это знала и понимала, что не оставит мысль об этом. Саша все еще не отпускала мысль о том, что когда-нибудь будет лучшей. Лучшей для себя. В голове снова мысли о проигрышах. Снова. Вспыхнув опять, в ее глазах заблестел огонек и в мыслях вновь родилось желание прыгнуть выше. Прыгнуть выше всех — выше мыслей, выше пьедестала, выше золота, даже выше самой олимпийской вершины. Все эти мысли о победах затуманили голову и Саша, вовсе не замечавшая происходящего рядом с собой, влетела в бортик. Ударившись плечом, она была готова расплакаться даже не от боли, а от обиды на саму себя, но услышала голос: — Русская Ракета, ну убьешься же!! Саш, милая, ну осторожно, — Она подняла глаза и увидела Марка, который заботливо и взволнованно смотрел на нее. Он давно пришел и смотрел на то, как Саша нарезает круги по льду и вновь и вновь оттачивает свои прыжки, — Тебе нужно отдыхать, нельзя себя так изнурять, недавно же с шоу. — Ну не могу я. Не могу. Понимаешь? Мне надо, надо мне прыгнуть! — Трусова подъехала к нему и уткнулась в крепкое плечо Марка и вдохнула этот родной запах, а он сжал ее руку в своей, — Мне не больно, все нормально, правда. — Пойдем домой, пойдем, на сегодня хватит. Выйдя из ледового дворца, Саша села в машину Кондратюка, после чего они уехали. По дороге они почти не говорили, лишь иногда бросались какими-то незначительными словами, сейчас просто не время для разговора. Останавливаясь на светофорах, Марк смотрел на напряженную Сашу, которая точно что-то не говорила и скрывала, пряча под дежурной фразой "Все нормально". Кондратюк видел, что эта девочка давно сама не своя, а начавшееся шоу еще больше сделало ее безликой и закрытой для искренности. И если бы он мог как-то повлиять на это, он бы давно уже свернул горы или прыгнул бы выше головы, лишь бы она чувствовала себя лучше, а в ее глазах перестал бушевать океан несправедливости за все тяжести судьбы. Больше всего Марка пугала одна мысль, которую он и считал глупой, но забыть не мог; это была мысль о конце чувств, мысль о том, что это все с ними — мгновение, которое когда-то исчезнет. И в это меньше всего хотелось верить. Дома было спокойно. Маленькая квартира всегда была местом успокоения и возобновления, маленьким тайником от внешнего мира, где не было мыслей о тренировках и чемпионатах. Марк бросил на кровать плед, чтобы было мягче лежать, достал гирлянду и положил в изголовье спального места. Саша стояла у окна и наблюдала за ночным небом. В голове и внутри все ещё неспокойно, и она пыталась приглушить свои мысли, но не выходило, не получалось. — Саш? — Марк положил свои руки на ее плечи, отчего Трусова вздрогнула, — Мы дома. — Да, да, — выйдя из оцепенения, она что-то бормотала невнятное, пока сверила взглядом темное небо. Обстановка удушала, и чтобы наконец-то покончить с бесконечными сомнениями, Кондратюк не выдержал: — Саш, ты в последнее время сама не своя. Ты уже месяц не можешь прийти в себя. Да, может люди и пресса этого не видят, и этим лучше, но я же вижу. — Твоих сомнений больше нет, ты теперь прав. Долго не получалось не думать об этом? — Саша развернулась к нему лицом и ждала того, чего сама не знала. Безысходность. — Честно, с первой недели. Я чувствовал, что ты — не ты, эта дурацкая олимпиада, это все убило тебя, уничтожило. Я не знаю, ты не знаешь. Саш, тебя нет. Ты есть только на льду для людей. И ты делаешь бузепречно все, но знаешь, что ты не умеешь делать идеально? Врать. Я за версту чувствовал, что за твоей утренней улыбкой, которую я видел в кружочках в Телеге и просто при встрече, скрывались ночные слезы и нервные срывы, — глаза Кондратюка бегали вздад-вперед, а желание кинуть что-либо в стену от злости прежде на самого себя увеличивалось, — Сказать первым об этом тогда у меня не хватало смелости, ибо тогда тебе нужно было совсем приходить в себя, поэтому я пытался скрыть свои сомнения, в надежде, что все наладится через определенное время. Но не получилось так, как я думал. Саш, что с тобой? — Что со мной? — ее голос предательски дрогнул, но она контролировала свои эмоции, — Что со мной?! Можешь себе представить, что для меня жизнь поделилась на до и после? Я устала от этих бесконечных атак прессы, хейта в интернете, я устала быть непонятой. Я начиталась столько грязи в свой адрес, из-за чего еще больше чувствую себя ничтожной, незаслуживающей золота. Меня всю сжимает изнутри, потому что все эти пять четверных были зря?.. Мое единственное оружие, эти пять четверных, оказалось недейственным. Я проиграла, — Саша отвела взгляд, после чего ее плечи вздрогнули, она смахнула слезу, тихо всхлипула, но продолжила говорить, — Это все было очевидным, что после того срыва в Пекине я еще какое-то время буду думать о проигрыше. Да, но никто не предполагал, что я буду так долго думать об этом. И я каждый день на льду выдавливаю из себя положительные эмоции, но внутри меня пустота, я не хочу кататься, потому что все еще вспоминаю это.. это поражение. Я пытаюсь улыбаться и радоваться, честно. Но все тщетно. Каждый вечер, оставаясь один на один с собой я плачу в комнате, плачу в тайне от всех: от родителей, от тебя, от тренеров, от подруг. Марк, я так устала от всего этого! — и тут она больше не в силах контролировать слова, мысли и эмоции. Саша громко плачет и тяжело дышит, ком ответственности и собственных страхов давит на нее, и она больше не в силах изображать себя стальной девочкой. — Саш, Саш, я здесь, рядом, — Марк в порыве прижимает ее к себе, держа одной рукой за голову, а другой поглаживая ее спину, пока та всхлипывает и оставляет влажные следы на его флисовой олимпийке, — Бедная моя девочка, они тебя сломали. Саш, ну почему ты не говорила? Почему скрывала? Саш, молчать гораздо больнее, Саш... Я часто боялся за тебя, но сейчас понял, что теперь я без тебя не могу. — А самое главное.. что я не могу показывать себя такой! Никто не видел моих слез, потому что я добиваю себя этим один на один после всех чемпионатов, но я так больше не могу! Я столько копила в себе это, что пришел момент, когда я плачу, — она перестала всхлипывать и успокоилась. Трусова погладила сырой участок кофты Кондратюка, и посмотрела в его глаза, где читалось только одно: я с тобой, я за тебя, — И теперь я плачу у тебя на плече, теперь ты видишь Сашу Трусову, которая больше не железная девочка, а та, которая хочет понимания и любви, умеет плакать, но не показывает никому. Ни-ко-му. Но только тебе. — Ты сильная девочка, слышишь? — Марк приподнял ее подпородок и заглянул в родные глаза, а сам стоял и плакал, потому что она его обезоружила и уничтожила той храбростью и силой, которых не было ни у одной фигуристки, что знал Кондратюк, — Показать свои слезы и преодолеть страх – сильно, но знаешь, что на самом деле сильно? Заставить другого человека плакать. И ты заставила меня плакать, Русская Ракета. Марк вытирал рукавами олимпийки свои мокрые глаза. И слова, сказанные на кубке первого канала, действительно проявились. Теперь уже не он заставил кого-то плакать, его действительно заставили плакать. И это могла быть только она — одна единственная Саша Трусова. — Ты чего смеёшься? — Кондратюк не понимал веселия девушки, но сам невольно приподнял уголки губ от ее ясной улыбки. — Заставила тебя плакать, Марк Кондратюк, сама расплакавшись. Такое невозможно! — С тобой все возможно, чудо-женщина! Все невозможное возможно, а значит вместе мы завоюем то, что неподвластно всем, кроме нас? И ответом на этот тяжелый ранее, но сейчас уже такой простой вопрос, было теплое соприкосновение губ. Теперь уже не больно. Больно никогда больше не будет.