На моем языке

В черноте балкона тонет красная точка: неспокойные руки мешают сигарете дотлеть отведённую ей секунду. Тонкая ткань его кофты не задерживает тепло. Он смотрит на то, как мигают вывески магазинов, вдыхает дым и готовится проглотить очередную ночь. Есть что-то нездоровое в том, как время любит заставлять в себе теряться. Когда-то, может быть, давно, целую жизнь назад, Руслан был простым добродушным мальчишкой. Тот, кто жил тогда, мог пойти ради своих друзей в ледяной омут леса из злой сказки, даже если руки дрожали и горло сковывал зыбкий страх. Наверное, он не раз отдавал варежку другу, чтобы чьи-то ладони не облизывал колючий мороз. И, скорее всего, тот мальчик был способен на благородные поступки — как бежать по обманчиво крепкой глади — переливающаяся под луной смерть — чтобы спасти провалившуюся под лёд бродячую собаку. А потом в тоскливую полночь разглядывать россыпь жемчужин на небе с Иркутском и гадать, что будет с ними когда они вырастут. И в этом не было ничего помпезного. И в этом не было ничего ненастоящего. Казалось, будто когда они вдвоём стоят так, плечом к плечу, нелепые, с раскрасневшимися от холода щеками, до них не могли добраться извне никакие метели. Только время окольными путями находит дорогу до каждого и ни у кого ещё не получалось от него сбежать. В изящной руке дрожит и тлеет тонкая сигарета, и секунды не замирают, когда Красноярск проглатывает очередную ночь. Руслан не привык и не умеет красиво страдать, не пытается строить из себя хорошего мальчика. Он не любит грустить, не любит предаваться сопливым воспоминаниям. Руслану просто нравится, когда ему хорошо, и прямо сейчас в нем нет ничего жертвенного. Сигарета плюётся красным прямо на пол. Тогда, в прошлой жизни, у него были кипенные волосы, впитавшие пряную осень, длинные ресницы и светлые веснушки — для того, чтобы цветы путали его с солнцем, не иначе. Он был просто очаровательным, глупым ребёнком леса, которого боялся до дрожи в коленках, и его часто называли красивым. Его и сейчас так иногда называют, но оттенок ассоциаций изменился до неузнаваемости, как будто в бочке янтарного мёда спрятали ложку чёрного и резкого. Раньше он был красивым со своими ресницами-веерами, в волосах спрятано солнце, глаза ведьмины — зелёная смерть — красивым, как захватывающий дух пейзаж. Взгляд топкий, как болото, под веками — разводы чёрного неба, бледная кожа больше не светится изнутри, но все равно мерцает, таинственно так, предостерегающе даже — осевшая на солнце пыль. И это — дешёвая красота, которая может и стечь с лица, если ты не умеешь его держать. Правда, никто ещё не жаловался. — Ты замерзаешь. Руслан — патологический лжец, он может обмануть всех на свете, кроме, пожалуй, мягко мерцающей охры этих глаз. Ни один из них не говорит о том, почему не оставляет другого, и благодарность за это не требует, но Красноярск все равно благодарен, возможно, только ему во всем мире. Зловеще тлеет сигарета, Руслан дорожит своим самым лучшим, единственным другом несоизмеримо больше, чем собой, и расстраивать его вовсе не хочется. Он не берётся судить о том, кому из них жизнь переломала больше костей, но Иркутск кажется таким стойким, таким непоколебимым и постоянным, и это не может не вызывать восхищения. Он выглядит так, будто они до сих пор стоят там, плечом к плечу — далеко, у того самого леса — призрак, от которого остался только мокрый след на снегу, разделённый в памяти Руслана и Дугара напополам. Будто бури не дошли до них, свернув в сторону. Он выглядит так, будто справляется. Ему приходится не легче. Время и жизнь не обошли его по касательной. Но пытается почему-то до сих пор оставаться собой, даже если мир вокруг него перевертыш — мясорубка разбитых костей и чьих-то унылых надежд. Но ты не остался собой, с болезненной нежностью думает Руслан, ни ты, ни я, никто из нас не справился, друг, но в этом нет ничего страшного, наверное. Ты замерзаешь, говорит Иркутск. Я отвезу тебя домой, говорит Иркутск. А в голове стеклянным крошевом: Руслан, Руслан, мальчик с солнечными крошками на щеках, уютный, тёплый, родной, кем мы стали, мы же не такие, подойди ко мне, Руслан, подойди ко мне, не ходи в лес один, не слушай его дыхание, останься дома, не смотри в его сторону — Нос краснеет от холода, тепло тела сеется в никуда, но Руслан все равно стоит там и чего-то ждёт, и когда он глотает очередную ночь, у него не стоит ком в горле. Вот она, грустная правда: все города рождаются целыми, а потом происходит жизнь, и, боже, кого-то она заводит в тупик, кого-то — в ад, но никто из них не может предопределить судьбу с первых лет своего существования, потому что копоть и едкий дым во рту приходят потом, не спрашивая. Иногда появляется боль. Адская, адская боль, та самая, которая так и останется навечно припаянная клеймом незримым, сколько ни лечи, от неё не избавишься, и даже если ты и мог когда-то пойти по другому пути, этот момент давно уже позади, и ты живёшь с тем, что от тебя остаётся. В конце концов, может, в другой вселенной Аушвиц был цветником. А его жизнь не была такой уж трагичной, не рушилась никогда резко, да и сам он не привык красиво страдать и лелеять свою драму. Просто как-то вышло, что она медленно и плавно скатилась туда, куда скатилась и не то чтобы Руслана это совсем не устраивало. Просто мальчишка рос непонятливым, и жизнь начала учить его на языке насилия. На таком не нужно уметь говорить, чтобы начать понимать. Язык негнущихся пальцев, ледяного скрежета перед половодьем — кусачий и жестокий, не знающий слов любви — на нем с мальчиком шепталось что-то там, в лесу. Может быть, раньше ему было больнее, он не помнил. Главное ведь не то, что раньше было плохо, а то, что сейчас — хорошо. Случайно выходит так, что Руслану становится хорошо, когда кому-то другому становится чуть-чуть плохо. Что-то внутри него ёрзает и шипит довольно, когда он выводит их на эмоции. Простое правило: если у самого не получается чувствовать в полную силу, заставь их всех сделать это вместо тебя и смотри, не отрывая взгляд. Челябинск матерится сквозь зубы, и без лишней эмпатии ясно чувствуется его неприязнь к кое-кому определённому с волосами цвета проржавевших водосточных труб. Руслан прекрасно знает каким невыносимым может быть и не собирается лгать о том, что ему жаль, потому что ему не жаль, ему очень даже весело. Выводить Юру на эмоции — зрелище в какой-то степени даже завораживающее, даже если Красноярск и понимает, что если вдруг его слова ужалят особенно сильно и дело дойдёт до рукоприкладства, дать отпор он вряд ли сможет — физической силой никогда не отличался. Драки все же не происходит, и Руслан только смеётся. Голос острый, режет без ножа и иногда срывается на писк. Неприкрыто издевается над Юрой за то, что тот так откровенно слеп, и над Екатеринбургом, бывает, тоже хихикает, чуть менее злобно, может, но с такой же холодной колкостью. За то, что тот до сих пор может иногда смотреть украдкой на своего дорогого дружка с зубодробительной тоской во взгляде. Смеётся от того, что Константин в целом ещё может так на кого-то смотреть. Злится на то, что сам перестал быть способным на такое сто тысяч разбитых стеклянных мостов назад. — Чего смотришь, милый? Могу оставить вас одних, если мешаю — намекни мне, можешь в лс потом написать, что вам купить, презервативы там, розовое шампанское, не знаю, букет какой. Юрочка такой очаровашка, думает Красноярск, упрямо защищает своего дружка, даже не вникая в смысл сказанного, так трогательно горит праведным гневом за чью-то там честь, тогда как по-хорошему ему ой как не стоило бы оборачиваться спиной ни к одному из них — и хихикает. Потому что такой, как Руслан с энтузиазмом нашёл бы применение своим бабочкам-лезвиям, ну а такой, как Костечка — — Из букетов ты можешь принести только венерический. Глупо думать, что избитые шутки про его многочисленные связи, давно забытые, не всегда добровольные, способны задеть Руслана, но он ценит их старания. Может быть, думает Красноярск, в другой жизни мы бы могли с ним подружиться — всё-таки у обоих свои тараканы, один смог под глазами, травмы какие-то общие наверняка смогли бы найти, если бы обсудили — но дружба не состоялась, а Красноярск не из тех, кто привык жалеть о несбывшемся. И Руслан шипит, как злая кошка. Он думает: наверняка у тебя тоже есть свои грустные секреты, может если бы я узнал о них, я бы расчувствовался и пожалел, что пускал в тебя свои жала. Он думает: мне на самом деле хотелось бы услышать пару историй о том, как об твои руки тушили окурки, я бы наверняка заметил, что в тебе кровоточат те же раны, что украшают мои ребра рубцами. Потом думает: пошёл нахуй. И трепетно выпускает бабочку-лезвие из груди наружу, срываясь на писк. С таким, как Челябинск, проще, потому что он принимает его червоточины как данность, а кто-то, кто не знает куда деть свои поганые руки в белых медицинских перчатках, начинает их ковырять. Новосибирск смотрит на Руслана так, как будто его ещё можно спасти, и разговаривает так, будто Руслан пришёл к нему домой в три часа ночи, пожёванный жизнью и отвергнутый миром, умоляя о спасении. Руслан не умолял, и дома у Николая никогда не был. Его озабоченность чужими ранами Руслану кажется почти нездоровой и всегда хочется уйти подальше, запереть себя внутри чего-то бетонного и прочного, чтобы его не тревожили. Коленька — любопытный малыш, он продолжает пытаться его вытащить из омута, о котором сам ни черта не знает, и Руслану остаётся только смириться и продолжать жить, как жил, периодически хлопая по упрямо тянущимся к нему рукам. Красноярск вредничает, шипит и огрызается иногда, но с малышом старается держать язык за зубами, даже если и хочется оглушить внезапно чем-то настолько грязным и уродливым, чтобы к нему не подходили больше с таким тошнотворно дружелюбным видом никогда. Новосибирск не такой, напоминает себе Руслан, его взрослая жизнь только началась, и до своих первых стеклянных мостов Коля ещё не дошёл. Когда-нибудь он обожжётся и глухая боль перманентно будет напоминать ему о том, кто он такой, это неизбежно и случится рано или поздно, но Красноярск когда-то решил для себя, что не будет тем, кто подведёт его к этому. Проблема в том, что у Новосибирска никому не постижимым образом получается смотреть на Руслана из двадцать первого века — ржавчину волос и смог под глазами — и видеть призрак того, кто существовал здесь когда малыша ещё на свете не было. Его изучают так пугающе осторожно, будто он — необъяснимо сложное и недоступное явление, как нецелованный ангел, сошедший со сгоревшей иконы. Горе в том, что Руслан очень даже целованный. Он не будет ломать виктимно руки и никогда не посмотрит хрупко и опечаленно из-под ресниц. Он не страдающий, не жертвенный и совершенно не глубокий. Правда в том, что Руслан ветреный, заносчивый, нечестный, он неверный и неискренний, и вполне себе доступный, но ему такому охуенно. Может где-то далеко, у края того ледяного, вечно скорбящего о ком-то леса остался призрак того, кто бы не стал исследовательским провалом для Новосибирска, но ему сюда уже не доползти. Когда ты пускаешь одиночество к себе в сердце, ты должен понимать, что оно оттуда больше никуда не денется. Люди, которыми ты когда-то дорожил, которых иногда вспоминаешь поныне — во снах, в кошмарах или когда ты под чем-то — развалились в труху и лежат, втоптанные в землю столетия назад, и в какой-то момент ты просто устаёшь оплакивать давно осевшее на дно ощущение тепла из прошлого, и понимаешь: ты мёрзнешь, тебе холодно, тебе нужна батарея. Все вдруг оказывается таким приземленным, и это прекрасно. Сначала ты не подпускаешь к себе близко никого, потому что бережёшь свои чувства, наверное, невинность там или черт знает что ещё. Кем мы стали, Руслан, не ходи в лес один, Руслан, посмотри на себя, кем ты стал - Я не понимаю тебя Скажи это на моем языке Аккуратный скол, за ним ещё один и ещё один. (Вау, подумал тогда мальчишка потрясенно, мне больно) Вау, думает Руслан, так вот о чем ты меня предупреждал. Со временем становится настолько похуй, что ты внезапно спокойно начинаешь впускать чужое: и в своё иллюзорное личное пространство, и к телу, и близко. Когда-то ты словами только грел, а не царапал, но ты об этом не говоришь, и сейчас можешь делать вещи, от которых когда-то бы открестился. Когда тебе страшно, ты смеёшься, когда ты не можешь ничего почувствовать, ты имитируешь, когда тебе больно, ты молчишь. Руслан тушит сигарету о палец, а у мальчика с края густого леса, смотрящего на россыпь жемчуга над головой, опять теряется варежка. Красноярск выдыхает дым в последний раз и проглатывает очередную ночь.