You Sold Your Friends Like Guns for Hire

“Kiss your perfect day goodbye Because the world is on fire Tuck your innocence goodnight You sold your friends like guns for hire” ♫ Woodkid - Guns for Hire

Пальцы смыкаются вокруг запястья цепким холодным кольцом. Му Цин чувствует пульсацию под собственной кожей — это его кровь безостановочно бежит там, внутри, в его божественном естестве. Слишком человеческом, чтобы быть по-настоящему бессмертным. Эта привычка вот так самому держать себя за руку, обхватывать плотно и жестко, как наручами, появилась вскоре после его вознесения. Он никогда не задумывался о том, почему так делал, но этот жест дарил собранность и контроль. А может, просто создавал иллюзию сдерживающей паузы — остановись, подумай, не принимай решение так поспешно. Му Цин злился, когда размышлял об этом. Сам не знал, по какой причине. Откуда-то сознание брало излишне яркие картинки из прошлого, когда Фэн Синь хватал его за запястье и дергал на себя, как понесшую лошадь за поводья. Орал еще обязательно, хмуря брови до излома. «А ну стой, как ты смеешь?!» Му Цин на мгновение опускает взгляд на свою руку и запястье в объятиях своих пальцев. Стискивает их крепче, прежде чем вновь посмотреть прямо перед собой. В глазах Се Ляня догорают пожары Сяньлэ. Пепелище вокруг исходит смрадным едким дымом. Руины столицы, к которой Му Цин никогда не питал ни любви, ни благодарности, раскинулись вокруг, как бесконечное поле сожалений. Ничего, кроме сожалений. Искры от догорающего храма, превратившегося в дышащие жаром доски, поднимаются в воздух маленькими небесными фонариками. В них вместо молитв и веры — крики всех, кого унесла война, кого сгубило поветрие ликов, кто оказался погребенным под величием бога, так некстати оказавшегося человеком. Картинка лопается, идет трещинами, как тонкая ледяная корка, которая появлялась после особенно холодных ночей на Тайцан в чане с водой для стирки. Почему Му Цин в такой момент вспоминает, как ломал эту корку пальцами по утрам, пока они не немели? — Какой знаменательный день, — проговаривает голос, вырывающий его из прошлого в реальность, которая ничуть не лучше. Цзюнь У с интересом смотрит туда, где только что была иллюзия окончательного падения Сяньлэ, столь реальная, что Му Цин до сих пор чувствует запах гари. Это было более восьмисот лет назад. Перед взором снова роскошная обстановка главного зала дворца Шэньу. Сверху нет ни крыши, ни купола, ни арочного свода — лишь бесконечная белизна облаков, тонких, невесомых, как птичьи перья. Му Цин молчит. Цзюнь У смотрит на него, чуть наклонив голову набок. — Сюаньчжэнь? Разве тебе нечего сказать? — Чего вы ждете от меня, Владыка? В ответ Небесный Император только разводит руками. Му Цин увидел бы на его лице разочарование, если бы не понимал, что, что бы он ни заметил, о чем бы ни сделал выводы, все окажется игрой и притворством. — Это твои сожаления, не мои. Так чего же я могу ждать? В чужом тоне слышится что-то жадное, почти хищное. Так рычит тигр, притаившийся в лесной чаще, выжидая, пока добыча подберется поближе — чтобы прикончить ее одним прыжком. Му Цин сглатывает, продолжая держать руки сцепленными — пальцами одной вокруг запястья другой. — Се Лянь сам целиком и полностью несет ответственность за то, что произошло в тот год, — ровным голосом произносит он. Цзюнь У вскидывает на него взгляд. — Неужели? Похоже, эта вещица никуда не годится, раз ты искренне так считаешь. В его руках снова появляется черный лук, острый со всех сторон, как стянутый от кончика лезвия до эфеса в дугу меч. Пружинистый, гибкий, почти свистящий от напряжения в тетиве. Му Цин едва удерживается, чтобы не сделать шаг назад. Прежде чем перед ним несколькими минутами ранее во всех подробностях, каких не дарили ни сны, ни воспоминания, предстал день гибели Сяньлэ, Цзюнь У тоже держал это оружие. И из стрелы, которая, казалось, должна была насквозь пробить Му Цину грудную клетку, вырвалась эта иллюзия. Возвысилась стеной, утекла под облака, заслонив собой божественный свет всего Небесного Царства. Владыка Шэньу трет пальцами обсидиановый корпус и задумчиво постукивает по нему указательным. И вдруг улыбается Му Цину с почти отеческой добротой в изломе губ. — Считаешь, это божественное оружие врет? — вкрадчиво спрашивает он. — И ты нисколько не сожалеешь о том, что не остановил Се Ляня, хотя знал, что все закончится плохо? — Я пытался. И не преуспел, — коротко отвечает Му Цин. Цзюнь У хмыкает. — Пытался? Считаешь ту пару стычек между вами и свои осуждающие взгляды попытками? Му Цин крепче стискивает свое запястье. Кисть немеет толчками, как от холода. — Я поступал, как и должно было человеку в моем статусе. Ему кажется, что Цзюнь У рассмеется ему в лицо, но он только еле заметно прищуривает глаза. — Как должно слуге, ты это имел в виду? Слуге, который никогда не считал себя слугой. Едва договорив, он резко вскидывает перед собой лук с появившейся из ниоткуда в пальцах стрелой и выпускает ее раньше, чем Му Цин успевает напрячься всем телом от желания защититься, закрыться. Но даже не размыкает рук. Перед ним ближе, чем хотелось бы, ближе, чем он помнит, предстает окровавленное лицо Фэн Синя. Волосы спутались огромным колтуном у затылка, державшая их в извечном пучке лента повисла пошедшими ниточками краями почти до плеча. На скуле наливается синяк, в уголках рта с обеих сторон сочится из треснувшей кожи сукровица. — Что ты сказал? Повтори, я не расслышал. — Я прошу разрешения покинуть вас. Му Цин ощущает эти слова в собственном горле, на своем языке, хотя хранит полное молчание. Се Лянь подле Фэн Синя еще какое-то время смотрит на него уставшими глазами на изможденном лице, прежде чем до него доходит смысл этих слов. Му Цину не нужны иллюзии, чтобы помнить этот взгляд. Не нужны сны и воспоминания, чтобы хранить глубоко в себе, как в урне с прахом, пепел разочарования этих двоих в день, когда он навсегда перестал быть для них другом. Даже в собственной голове. Иллюзия не длится долго — у Цзюнь У и нет такой цели. Перед глазами еще остается красный оттенок заката того дня, когда после ожесточенной схватки из-за статуи Се Ляня на коленях они остались без заработка, без ужина и друг без друга. Му Цин смотрит на Небесного Императора, впившегося в него взглядом. — Слуга? — насмешливо спрашивает тот после короткого молчания. — Тогда я не мог поступить иначе, — тихо отвечает Му Цин. Цзюнь У уверенно кивает, будто до последнего оттенка понимает все чувства, что разрывали тогда грудную клетку Му Цина напополам. — Не мог, — соглашается он. — Возможная гибель матери, ее невыносимые страдания вдали от тебя сподвигли тебя, наконец, открыть свой рот с той настойчивостью, чтобы даже мой дорогой Сяньлэ проснулся и услышал. — Хмыкнув, он продолжает: — Однако ни война, ни смертельная болезнь населения, ни разрушения, ни убийства не смогли заставить тебя сделать хоть что-то, чтобы переубедить его тогда. Цзюнь У даже не ждет ответа, только гладит лук, очерчивая смертоносно изогнутый корпус двумя пальцами. Му Цин не глуп и догадывается, что он хочет этим сказать. Оружие, отражающее все сожаления, все ошибки, просто не может лгать. И он, Небесный Император, Владыка Шэньу, божество всех небожителей, не имеет к этому никакого отношения, являясь лишь покорным свидетелем. И хорошо бы Генералу Сюаньчжэню это понимать. Следующая стела вырывается навстречу так же быстро, как и предыдущая. — Я устал, А-Лань. У меня больше не осталось никаких сил, — тихо и отчаянно шепчет Фэн Синь, сгорбившись на неотесанной деревянной скамье, как старик у ступеней храма, не дошедший до своего бога, чтобы зажечь курительную палочку у алтаря. Белокожая молодая женщина на кровати, подле которой он сидит, одетая, но бесстыдно босая, смотрит на него, как мать на плачущее дитя. Молчит, а Фэн Синю, кажется, и не нужно, чтобы с ним говорили, потому что он продолжает: — Как я могу защитить Его Высочество, если я сам едва отличаю день от ночи? Как я могу помочь тебе, А-Лань? Что мне делать? — Фэн Синь задыхается на этих словах, и с резким выдохом добавляет: — А Му Цин… Как он мог? Девушка тянется в его сторону, и Му Цин думает, что она вот-вот коснется своей маленькой рукой чужой щеки, темной от щетины, но она лишь поправляет крышечку стоящей на скамье курильницы. Аромат душный и сладкий, как женская пудра. — Я помогу тебе унять душевную боль, — воркует она, переключаясь на Фэн Синя и укладывая ладони на его колени. Тот послушно, как театральная кукла на веревках, перемещается на кровать, и женщина обхватывает его бедра своими ногами, прильнув к нему всем телом. Ее ступни, округлые и белые, как фарфоровые пиалы, вжимаются в ягодицы Фэн Синя, а тонкая рука скользит куда-то под пояс, теряясь в складках одежды. Му Цин, столетиями державший в невинности не только тело, но и взор, дергается, чтобы отвернуться, но понимает, что не может пошевелить и пальцем. Язык немеет, а в затылке пульсирует от напряжения до боли. Он не может на это смотреть и одновременно с этим не находит ни сил, ни шанса отвести взгляд. И не сразу понимает, что перед ним уже нет ни Фэн Синя, ни маленькой комнатки, в которой его обнимала порочная женщина в свете единственной свечи, лишь Цзюнь У, озадаченно смотрящий на него, чуть вытянув губы, словно желая поцеловать исчезнувшую иллюзию. — Как я мог забыть, — произносит он, не дав Му Цину даже прогнать дурман тяжелого аромата борделя, осевший в ноздрях. — Моя оплошность, я приношу свои извинения за нее, Сюаньчжэнь. — Цзюнь У кивает на черный лук, который по-прежнему держит в руке. — Это оружие показывает не только твои сожаления, но и их последствия. Ты ведь этого не знал? Дышать тяжело, очень тяжело. Пальцы на запястье дрожат, но Му Цин держит голову ровно и прямо, как и привык, как и вбил в себя за все эти столетия, сделав самой жестокой своей привычкой. Даже когда на него летел колокол, упавший после очередного вознесения Се Ляня, он не пригнулся, а лишь взмахнул чжаньмадао, разрезая его на куски. Однако следующая иллюзия, не давшая опомниться от предыдущей, заставляет онеметь еще до того, как появляется. Потому что таких криков Му Цин никогда не слышал ни на войне, ни в Безмрачном Лесу, когда люди отрезали себе части тела, надеясь избавиться от недуга. — Мне больно! Больно-больно-больно-больно-больно-больно!!! Кровь будто останавливается в теле и оседает тяжелым металлом, потянув вниз, как камень в воде — ко дну. Му Цин широко распахивает глаза, глядя на Се Ляня, связанного на алтаре в незнакомом, погруженном в темноту храме. Вокруг много людей, и все они, выстроившись в вереницу, подходят к принцу, чтобы вонзить в его ничем не защищенное тело острое лезвие. Снова и снова, снова и снова. Живот и грудь сковывает боль от взгляда на его сквозные раны. Се Лянь, наследный принц Сяньлэ, Его Высочество, которого они с Фэн Синем, не сговариваясь, по умолчанию, по взаимному согласию, не зная, что можно иначе, берегли. Фэн Синь — от мечей, ядов и заговоров. Му Цин — от грязи, неопрятности и косых взглядов. Тот Се Лянь, который забывал надеть сапоги, вскакивая с кровати, веривший в лучшее в людях, готовых рвать друг другу глотки, говоривший, что душа должна пребывать в блаженстве, несмотря на страдания тела, напоминает пронзенную иглами подушечку из сундучка для шитья. Глупый, глупый бог. Самый глупый из всех, кого Му Цин знал. — Какой печальный финал, не так ли, Сюаньчжэнь? — звучит издалека, будто бы из высоты облаков, голос Цзюнь У. — Преданный и оставленный тобой несчастный принц, наконец, признал, что испытывает боль. Му Цин моргает, пытаясь избавиться от размытого тумана перед глазами, когда слышит, как тот же голос добавляет: — Не ты ли был первым в этой очереди? К горлу подкатывает тошнота. Цзюнь У даже не нужно снова посылать в его грудь стрелу, чтобы он увидел, как идет с обнаженной саблей против Се Ляня под взглядами тридцати трех небесных чиновников. — Друг мой, — вкрадчиво, медленно произносит Владыка Шэньу, делая выразительную паузу после этих слов. — Неужели я оказался слишком жесток к тебе? Лук исчезает из его рук, и он подходит к застывшему на месте Му Цину, неожиданно мягко касаясь его подбородка согнутыми пальцами. Жест напоминает прикосновения Фэн Синя в их далекой юности, пусть и лишенный той неуклюжести, с которой Фэн Синь тогда проявлял что-то, чему не мог дать названия. Что-то, не имевшее никакого права существовать в трех мирах. — Никто не может быть более жесток с нами, чем те, кого мы любим. Правда, Сюаньчжэнь? Самые жестокие люди на свете — здесь. Рука Цзюнь У опускается на грудь, и даже через божественные доспехи Му Цин ощущает ее тяжесть. Владыка Шэньу лишь на мгновение задерживает ладонь над его сердцем и отступает, вскинув голову. Смотрит снова, отойдя на расстояние, с которого творцу удобнее любоваться своим творением. — Ступай. Му Цин хочет повиноваться, хочет уйти отсюда и никогда не возвращаться, хочет найти Фэн Синя раньше, чем Небесная Столица обратится в руины, как когда-то — государство Сяньлэ, но замирает, едва заставив себя расцепить руки. Его запястье, которое он все это время стискивал пальцами, обнимает уродливое черное кольцо подобно пеплу, въевшемуся под кожу. На мгновение ему кажется, что он видит обугленные кости сквозь свое ставшее будто прозрачным тело, из которого капля за каплей уходит живая энергия, оставляя лишь горький холод. Цзюнь У цокает языком. — Какая жестокость. А ведь я здесь совершенно ни при чем. Проклятые оковы. Наказание за самые ужасные проступки. То, чего боится любой бессмертный. Проклятье, которым, как поясняли древние свитки, вопреки устоявшемуся среди небожителей лживому порядку, нельзя наказать никого, кроме самого себя.