Когда боги смеются

      Утром Мирабель не появляется на завтрак. Все просто игнорируют. Как всегда. Потому что стул возле неё также пустует. Они сейчас вместе. Но когда городок начинает гудеть, люди сновать туда сюда, принимаясь за свою ежедневную работу Камило тут как тут. Светит своей лучезарной улыбкой, уделяет внимание каждому, кто того требует. Особенно девушкам. Если он видел что-то и хотел, он брал. Стоял и разглядывал, пронизывал зелёным взглядом каждый сантиметр тела, пока те пытались унять подкрадывающийся страх. А потом поднимал голову и смотрел прямо в глаза, ядовито ухмыляясь. Это было для них знаком: «Ты!»       Они не могли ему отказать. И никто не был в праве с ним спорить. Таковы правила Энканто.       Сколько раз он покидал постели все новых и новых жертв, оставлял лежать безвольным куском мяса на смятых простынях, выходил на улицу, вдыхал свежий воздух и радовался новому дню. Это было простым делом. И хотя изо дня в день Мадригаль шёл к другим, он снова и снова возвращался к ней, Мирабель.       Камило был безумен. И все это знали. Он был лишь красивой оболочкой с зияюще пустым пространством внутри, которое тот заполнял чем только угодно. Ему всего было мало. Но главное доказательство его безумия заключалось в том, что не отыскав того, чего ему не хватало ни в одной из юных городских жительниц, он нашел это в своей двоюродной сестре. И демон внутри него уродиво захохотал, обнажая острые клыки.       Ну конечно. Старая добрая малышка сестра. Лучшая подруга детства, юное кареглазое чудо с ангельским сердцем, забавными кудряшками и израненной уязвимой душой. Пусть давно вышедшая из подросткового возраста, с лицом, телом и умом взрослой красивой девушки, в тёмных сверкающих жизнью и нежностью глазах её Камило видел проблески детской наивности, простодушия, так знакомых ему с детства. Она была идеальна для него.       Мирабель стала его самой драгоценной игрушкой. И никто в семье не посмел ему перечить. Все закрывали глаза на алые укусы, засосы и порезы на теле младшей дочери Джульеты и Агустина. Он над ней издевался. Вот только она не была против.       Но младшая Мадригаль в отличии от него не была безумна. Она просто любила. Отчаянно и бесповоротно. Такой любовью, что если кто ощутил бы её сам, то умер на месте от переизбытка чувств. Камило приходил в её комнату каждый второй день и делал с её телом все, что пожелается. Ее кожа часто кровоточила, покрывалась рубцами, которые потом молча лечила Джульета, а с округлых бёдер не сходили синяки, брюнетка просто уставала жевать целительные арепы. В глазах ей часто мелькала безысходная чернота, стоило парню затянуть верёвку вокруг её шеи слишком туго, но каким-то образом тот всегда вовремя успевал попустить хватку и, не давая кузине времени сделать жизненно важный глоток воздуха, с силой толкался в ее горячее тело, пока не достигал желаемой разрядки.       Тело девушки страдало, но намного больше страдала душа. Любовь Мирабель витала выше самых высоких облаков, пока кузен ходил ногами по грешной земле. Все шрамы и боль исчезали, стоило тому заткнуть кровоточащие губы поцелуем, обвить своими теплыми руками, прижать к себе, словно самое дорогое, что есть на свете. Девушка умирала и возрождалась в его руках. Задыхалась от очередного оргазма, дрожала осенним листом на мокрых простынях, не в силах прекратить испытывать то, что возносило её к самому небу а потом с треском бросало назад на землю, переламывая все кости. Он владел всем тем, что хоть как-то касалось его кузины. Все контролировал. Говоря откровенно, Камило любил её самой чёрной любовью, до жути сильной, сам смутно это понимая. Тело и душа Мирабель были его самым сладким плодом, которым он упивался, терзал зубами, припадал к струящемся по рукам сокам, пока сам в них не захлебывался. Секс с ней был до безумия хорош. Кто же знал что за ангельскими глазками скрывается так много самой чистой страсти, желания, любви… Да, секс питается любовью. К счастью ее у обоих было достаточно. Пусть и такой разной. Её откровенные стоны казалось открывали ему секреты мироздания, рисовали ему горизонты за пределами гор Энканто, которых тот ещё не видел, разбивали внутренности в кровавое месиво, это было слишком много, чтобы вынести обычному человеку, он считал.       Её комната, её тело, её крики это то, к чему сводилось все его существование. И он был доволен, даже счастлив.       Кузина не смела выходить из дома после шести вечера. Утром обязательным считалось придти к нему в комнату, чтобы помочь одеться, быть присутствующей на каждом семейном завтраке, обеде, ужине, если Мирабель нет за столом — значит она с Камило. Каждый вечер перед сном она намыливала ему спину, вспенивала шампунь в тугих кудрях и сама принимала перед ним душ. Часто это заканчивалось сексом стоя в душевой кабине.       Все было идеально, она всегда рядом, он доволен своей властью над малышкой сестрой, она страдает, но он также рядом и брюнетка забывается в его руках, смотрит самым влюблённым на свете взглядом, чувствуя ненормальную, но такую искреннюю радость от его близости.       Он любит её дразнить, ранить и уходить, оставляя наедине со своей болью. Иногда он нежен, иногда пассивен, иногда он останавливается только тогда, когда почувствует между пальцев и во рту горячую алую жидкость. Каждый раз дикая игра в рулетку, никогда не знаешь, как из неё выберешся.       — Я люблю тебя, — еле слышно шепчет Мирабель, смотря как брат неспеша одевается после двух часов неистовой любви в перемешку с болючими пытками.       Камило молчит. Застегивает последнюю пуговицу, захватывает жёлтое пончо, вешая его на руку и подходит к кровати, где, скрутившись в комочек лежала девушка.       — Мирабель, моя глупая малышка, — любовно проводит по кудрявым влажным прядям ладонью.       Он знает, она не в силах пошевелить пальцем. Сегодня он её славно помучил. Карие глаза совсем нечитаемы, та еле держится в сознании.       Он нависает над ней огромной чёрной тенью, сверкает ядовито зелёными глазами и она пропадает. Растворяется, словно сахар в горячем чае. Ей так обидно, больно, но она так хочет, чтобы он был здесь.       И он уходит, оставляя на прикроватной тумбочке приготовленный Исабелой противозачаточный отвар. Ей надо сделать пару глотков, но сил предательски не хватает. Мирабель еле сдерживает подкатившую к горлу тошноту и проваливается в долгий непроглядный сон без сновидений, а на утро тело болит адским огнём, мать готовит двойную порцию ареп только для её девочки, надеясь, что поможет.       Её кузен ужасен, но также не по годам умен. И дьявольски красив. Она млела от одного вида его спины, до чего он был прекрасен… Умирала. От его рук, плечей, ладоней, волос, лица, глаз… Он был идеален. Он был желанным. Всеми. Девушек города лихоманило, стоило ему бросить на них один единственный взгляд, пусть они и опасались его. Когда он говорил, её нутро тихо гудело, словно туда запустили рой пчёл. Мирабель не умела нормально на него реагировать. Он любовался такими прекрасными метаморфозами в её мимике и с нетерпением ждал их следующей встречи. И все было идеально.       Но однажды Мирабель допустила непоправимую ошибку.       Это много им обоим стоило.

*

      Все произошло одним обычным утром. Энканто дышал полной грудью, улицы кишели людьми а Иса помогала местным женщинам выращивать любимые кактусы.       Пробуждение для единственной неодаренной Мадригаль далось крайне трудно. Но несмотря на усталость и гудящую боль во всем теле, девушка все же решила помочь семье с некоторыми не сложными поручениями. Прошлая ночь была сложной, боль расцветала на коже огненными пионами, та лишь терпела, тихо шипела в кулак, лишь бы не видеть наполненых скорбью глаз матери. Джульета все же оставила в её комнате тарелку манговых кексов, чем та неплохо утаила нещадный зуд там, где это более требовалось, но конечности все же время от времени отдавали резкой болью, стоило девушке сделать неаккуратное движение. Но ничто не могло её остановить. Ей не хотелось снова идти за добавкой и снова глотать тошнотворно сладкую выпечку. Ей не хотелось видеть маму такой… какой она была. Пусть поверит, что её дочери немного лучше.       Мирабель отправилась в дом семьи Велансес за свечами. Близилось первое июня, Ascensión del señor и было решено начать готовить Каситу к празднику заранее. Семья свечеваров была довольно почитаемой в Энканто. Хильда Велансес, пожилая женщина около восьмидесяти лет отроду, была давней хорошей подругой Альмы и Педро. Со временем память стёрлась, и пусть сейчас они были не так близки, но все же родства поддерживали тёплые отношения. Двое внуков Хильды, Йоланда и Кристиан были друзьями детства Мирабель, пусть и очень давно. Последний, к тому же, оказался совсем неравнодушнен к молодой Мадригаль.       — Всё в порядке, Мира?       Вот с этого все и началось.       Поблагодарив родителей Кристиана об оказанной услуге, Мирабель поспешила принять из его рук небольшую плетеную корзинку с красивыми белыми свечками. От неудачного движения по руке от локтя и до запьястья прошёлся разряд тока, отчего Мирабель тут же дернулась и выпустила корзину из рук. Свечи рассыпались по зелёному газону а парень поспешил помочь подруге. Это почти стоило ему жизни.       Едва мужская рука успела коснуться её собственной кареглазая отпрятнула от него, как от огня, резко, так, что стало ещё больнее. Парень оказался настырным. Взяв девушку под локоть он направился в сторону Каситы. Мирабель была в ужасе, глупый, глупый мальчишка, как он не понимал? Нельзя!       Но сил сопротивляться у той просто не было. У неё дрожали пальцы, подкашивались ноги, будь они прокляты, почему сейчас? Девичьи ноготки впились Кристиану в рубашку, его пальцы крепко, но все же бережно придерживали её руки, скрытые длинными рукавами кофты. На них во все глаза смотрели проходящие мимо люди, но тому видимо не было до этого дела. Паренёк видел только Мирабель и её перекошенное от боли лицо. Она не понимала, что с ним не так. Почему, зачем? Все в городе негласно следовали одному нигде не написанному правилу.       Не. Лезть. К. Неодаренной. Мадригаль.       Что случалось в противном случае никто не знал. Им незачем было рисковать.       Мирабель смутно понимала, что Велансесу угрожает опасность. Страх и вина съедали лёгкие, но руки напрочь отказывались отпустить тёплую мужскую руку, будто их свело судорогой. Он узнает. Он убьет его. Он убьёт её. Это только дело времени. Девушка сама не заметила, как по лицу скатилась горячая слеза, вторая, третья… Нет, Кристиан, не смотри, уйди.       — Что такое, Мирабель? Я тебя чем-то обидел? Или это все он…       — Нет! Нет, замолчи! Замолчи, прошу!       Его рука, игнорируя её крики медленно потянулась, дабы стереть поблескивающую на смуглой щеке слезинку. Она плотно зажмуривает глаза, словно готовясь ко взрыву. Ничего не происходит. Только любопытные горожане в мгновение ока исчезают из улицы, наблюдая за происходящим из-за зашторенных окон. Тихо.       — Мирабель, она… Она пришла к нам за свечами, ей стало плохо, вот…       Нет.       Мадригаль открывает глаза. И её сердце падает в пятки, от лица отступает вся кровь. Камило.       Камило стоит неподвижно, рядом Долорес. Она влажными глазами, полными страха и сожаления смотрит в сторону Мирабель.       Камило дышит огнём. Немигая дырявит их глазами. Кажется, даже воздух вокруг высокой фигуры парня пропитался чёрной зловонной аурой злости. Из-за кудрявой чёлки поблескивает кислотная зелень его глаз. Он делает шаг и Мирабель готова бежать со всех ног, несмотря на боль. Она бы смогла. Убежала так далеко, как только можно, не чувствуя, как раскрываются еле успевшие зажить раны. Животный страх одурманил и без того нетрезвую голову, она резко рванулась, отбрасывая чужие руки от себя, но не рассчитав силы, шатается и падает. Падает прямо в грудь дорогому кузену. Сильные руки, словно змеи обвивают тело и с силой притискают ближе. Младшая Мадригаль чувствует, как перед глазами уже мелькают проблески спасательной темноты и молится Всевышнему, чтобы побыстрее провалиться в небытие. Но он, видимо, имел другие планы.       Брюнетка буквально чувствует, как брат оголяет белые зубы в демонической усмешке. По позвоночнику тут же бежит табун ледяных мурашек, создавая яркий контраст с пылающим жаром его тела. Она чувствует его удивительно спокойное сердцебиение, оно пульсирует в её голове, посылает ровные волны по крови в её жилах, собственное сердце предательски подстраивает свой ход ему в такт. Мирабель так не может. Она так же любит. Как перестать?..       — Долли, помоги нашей дорогой prìma дойти домой.       Кареглазая из последних сил отчаянно цепляется холодными пальцами за солнечное пончо брата, тот с пренебрежением отбрасывает её руки от себя и переключает внимание на Кристиана. Охрипшее горло успевает только выдать последнее сухое «Нет…» и у младшей Мадригаль не остаётся сил ни на один жалкий звук. Долорес перекидывает через плечо руку кузины и неспеша уводит её подальше отсюда. В своей комнате, брюнетка, уложенная сестрой и матерью на кровать заводится в беззвучных рыданиях.       Непрекращаемая дрожь пронзала каждый сантиметр тела, боль в мышцах утихала медленно, холодный пот стекал по запекшимся ранам и заставлял их гореть огнём. Девушка лежала неподвижно, мёртвыми глазами уставившись в потолок и вытянув руки вдоль тела. Со стороны можно было подумать, что она была трупом. Лишь если приглядеться было видно, как едва-едва вздымалась грудь, пропуская внутрь кислород. Спустя какое-то время её наконец накрыла тьма.

*

      Вечером Агустин приносит в детскую поднос с ужином, но Мирабель все так же спит. Мужчина садится на кровать рядом с ней и кончиками пальцев проводит по очертаниям красивого лица дочери. Будто прося прошения. Нос ее чуть дернулся, стоило ему слегка задеть неприметный синяк чуть ниже скулы и Мадригаль тут же одергивает руку. Мирабель просыпается. Щурит уставшие глаза, пытаясь разглядеть позднего гостя.       — Папа…       — Милая.       Она с трудом поворачивает голову и видит на тумбочке гору еды, большую, чем обычно.       — Тебе надо поесть.       — Я не смогу это все…       — Прошу, маленькая, Джу сказала ты не сможешь полностью поправиться если не съешь все. Послушай маму, Мира. Она и так очень расстроилась из-за того, что ты ей соврала о своем самочувствии.       Проскользнувшее в голосе отца негодование и лёгкая грусть заставили ту прикусить язык. Виновата. Девушка сглатывает. В горло с трудом лез и глоток воздуха, что уж там говорить про пищу. Но она должна. Нельзя портить всем настроение своим мертвецким видом.       Только бы не вырвало.       Собрав силы, брюнетка принимает сидящее положение и тянется к отцу за обьятиями. Тот аккуратно прижимает её к себе. Рядом с родителем на душе немного прояснилось. Только заботило неприятное ощущение прилипшей к телу одежды. После ужина надо обязательно принять ванну. Они просидели так в приятном полумраке комнаты ещё некоторое время, пока младшая старательно жевала свежие кукурузные лепёшки, а Агустин разбавлял тишину будничными фразами. Аромат стряпни мамы заполнял невероятно приятным ароматом все вокруг, у девушки даже как ни странно появился аппетит и та быстро закончила горячую миску супа, напоследок смакуя посыпанным солью авокадо. Голову будто совсем покинули все дурные мысли, все казалось таким… прежним.       — Ну давай, Мирабу, одну и все.       — Па-ап, я уже не могу. Я наелась, честно…       Старший Мадригаль устало выдохнул и все же отложил тёплую румяную арепу назад на блюдце к остальным. Он с облегчением наблюдал, как кожа дочери приобретает природный оттенок, теряя синеву, покраснения и алые рубцы. Пропал зеленоватый синяк на щеке, оставляя по себе красивый загорелый тон. Красные нити лопнувших капиляров покинули белки глаз и Мирабель выглядела совсем как новая. Она покрутилась на месте, выгибая спину и чуть выкручивая руки, проверяя на наличие болевых ощущений. Почти ничего. Она обнадеживающе улыбнулась отцу.       Поцеловав дочь в щеку и пожелав спокойной ночи, Агустин вышел из комнаты, захватив поднос. Блюдце с арепами все же осталось на прикроватной тумбочке, разливая вокруг девушки запах кухни. Спустя несколько минут она с удивлением обнаружила, что из аппетитного аромат стал скорее тошнотворным, или это ей так казалось. Мирабель вдруг заледенела, уставилась глазами в стену. Она считала в уме дни. Два, четыре… Десять дней. Тошнота набирала обороты. Так, спокойно, она просто съела чуток лишнего. Да, точно. И сливки в ахиако были очень жирные, вот и все. Всё…       Сделав пару судорожных глотков воды, чем потупив неприятное чувство девушка немного успокоилась. Ванная, срочно.       Мадригаль без трудностей поднялась с кровати, но только её ступни коснулись прохладного пола ручка двери тихо клацнула. Глаза Мирабель в ужасе расширились. Она застыла, наблюдая, как зелёные двери открываются, пропуская внутрь её кузена. Её охватил страх, не позволяющий сделать вдох. Мама, свечи, Кристиан, больно, Камило… Все события дня нахлынули ледяной волной, в голове резко загудело.       — Как ты себя чувствуешь, малыш?       Она сглатывает ком в горле. Не выходит.       — Хо… хорошо.       Зеленоглазый долго оглядывает сестру с ног до головы, затем утвердительно кивает. Сунет руки в карманы и медленным шагом направляется в противоположную от неё сторону. Его лицо каменно, немного мрачновато, он будто развязывает в уме какую-то задачу. Сердце Мирабель гулко стучит в груди, словно птенец в клетке. Он молчит. Остановился у широкого комода. А это значит только одно. Она делает несколько шагов вперёд.       — Камил… — тут же прикусывает язык, хотя непрошенный страх все же подступает. Вот он все ближе и ближе, готов вырваться наружу.       Но нет. Потому что. Мирабель. Не говорит. Пока. Он. Её. Не спросит.       Голова его нервно угрожающе дернулась на источник звука. Идиотка.       Удостоверившись, что из уст кузины не слышно ни звука, парень возвращается к своему занятию. Проводит пальцами по тёмному дереву, по очереди открывает вержнюю шухляду, потом ту, что слева, вторую…       — Тёте Джу сегодня пришлось сильно повозиться с тобой, м?       Дыши.       — Наверное…       — Зачем ты соврала? Что с тобой все в порядке? Решила погеройствовать видать.       — Нет, я… Не хотела, чтобы она переживала. Хотела помочь. Чем-нибудь.       Камило хмыкает, потянув на себя шуфлядку и незаинтересованно начал что-то в ней выискивать.       — О, поверь мне, сестрёнка, ты очень помогаешь. Кто знает, что было бы, не будь у нас тебя. Ты же знаешь, что ты дорога мне, милая?       Вина, страх, боль и чёртова любовь вместе не находили себе места в маленьком девичьем сердечке, за что он так с ней? Каждое его слово. Она помнит все, что он когда-либо ей говорил. Всё плохое и хорошее она хранила в памяти как самое дорогое сокровище. И это она запомнит.       — Да.       Камило снова кивает самому себе. И все думает, думает. Вдруг резко с грохотом захлопывает открытый ящичек. Касита тихо обидчиво скрипит.       — Да, — повторяет он за ней, поворачиваясь лицом.       Боже мой.       Страх мгновенно приковывает к полу. Чёрная поблескивающая плеть в руке старшего как живая распласталась по полу змеей. Только не она. Камило, пожалуйста.       — Да! — стены эхом отбивают его злой крик. Мирабель зажмуривается, чтобы не видеть почерневшее от ярости лицо брата.       — Зачем ты ходила к Велансесам?       Он делает шаг вперёд, понижает тон голоса так, что звучит это устрашающе. Кареглазая глотает поступающие слезы.       — Я… — голос жалко дрожит, она должна перебороть это. Он не терпит мямлей. Вдох-выдох.       — Мне нужно было забрать свечи. Для…       — Ты сказала об этом мне?       — Я думала… Это не должно было занять много времени. Я тут же бы вернулась.       — Ты должна была мне сказать, — в его голосе звенит злость, в груди тихое рычание.       — Прости, — еле слышно говорит она. Он делает ещё шаг. За окном потихоньку начинается буря. Наверное, Пепа учуяла неладное. Долорес рассказала об инциденте днем, Антонио поранил ножку на улице, это может быть что угодно.       — Скажи мне, Мирабель, — она поднимает на него глаза, кусает изнутри щеку, чтобы не расплакаться, не закричать.       — Ты помнишь, что я сказал тебе тогда, два года назад, в нашу первую ночь?       По кончикам пальцев пробегает ток, сердце тупо покалывает. Конечно.       — Что…       — Громче.       Вдох-выдох.       — Ты сказал… Что я твоя.       Камило снова кивает. Подходит ещё ближе.       — Скажи, для тебя это много значит?       Карие глаза резко расширяются, густые ресницы начинают подрагивать. Что он только что сказал…       Не дождавшись ответа, парень резко сменил каменное лицо на гримасу ярости и изо всех сил ударил плетью о пол.       — Отвечай!       Писк вырывается из груди младшей Мадригаль, она жмёт к себе руки, а на глазах все же выступает влага.       — Да, конечно. Прости.       — Скажи это мне.       Что он от неё хочет? Вдох-выдох.       — Я очень дорожу… Я рада, горда быть… твоей.       — Ты мне врёшь, Мирабель?       Кузен в наигранно недоверчивом жесте склоняет голову набок так, что пара кудрявых прядей спадают на лоб. Дико колотящееся сердце пропускает удар. Она не может его не любить.       — Я не вру! — в бархатном голосе откуда-то появляется еле заметная злость. Как он мог такое подумать?       — Я никогда тебе не лгала…       — Тогда, блять, что, ты, мать твою, делала рядом с тем ублюдком?! — она не привыкла слышать его крик. Он редко повышал на неё голос. Почти никогда. Он злился на всех вокруг, но не на неё. А она его предала. Дура.       Щеки обожгла солёная жидкость. Ей было до смерти страшно, но именно сейчас Мирабель боялась того, что он просто возьмёт и уйдёт. Навсегда. Найдет себе другую. Не простит её предательства. И тогда она его больше не увидит. Тогда она умрёт.       — Прости, — слезы мешают говорить.       — Прости…       — Раздевайся, Мирабель.       Она вскидывает на него заплаканные глаза.       — Я сказал, раздевайся! — ни в чем не виноватая Касита снова принимает удар чёрной плетью. Девушка снимает с себя простую кофту и юбку вместе с панталонами. Расстегивает лиф от отнимает руки от груди, позволяя тому упасть в груду одежды.       После всех тех изощренных вещей, проделанных ими за эти годы, Мирабель вовсе потеряла чувство стеснения. Она не помнит, когда именно нагота стала… её второй одеждой. На молодом теле не было ни сантиметра, которого Камило не видел или не касался, не целовал… не кусал.       Он приближается к ней походкой маньяка, готового поиграть со своей жертвой. Впринципе, как и всегда.       — Я спрашиваю снова. Что ты делала с тем ублюдком? Как. Ты. Позволила. К себе. Прикоснуться?       — Я не хотела…       — Врёшь! — свистящий звук раздаётся совсем близко к брюнетке и та вскрикивает. Удар приходится по изножью кровати.       — Не лгу, я не хотела, мне стало больно, он просто…       — Просто что? — зашипел Мадригаль, гипнотизируя девушку ядовитым взглядом. Тяжело дыша, она смотрела в ответ. И знала. Знала, что ему известно все в подробностях. У него была Долорес. Но он хотел, чтобы она мучилась. Вдох-выдох.       — Камило…       Когда комнатный воздух разрезал очередной взмах опасного предмета, младшая Мадригаль с визгом раненого зверя осела на пол.       — Прости, прости меня, прости…       Уголки губ лицедея потянулись вверх, он блаженно прикрыл глаза, слушая как кузина заходится в рыданиях.       — За что я должен тебя простить, mariposìta?       Подходит ближе.       — За… за то, что дала чужому к себе прикоснуться. Я не должна… не должна была этого допустить.       — Ты хотела этого прикосновения, Мирабель?       — Нет! — истерично кричит брюнетка, поднимая лицо.       — Нет не хотела…       — Почему?       Из груди её слышится свистящий выдох.       — Потому, что мне нужен только ты.       — Правильно, — в воздух взлетает чёрная шипящая змея и оставляет на гладкой спине длинный багровый след. Крысы в стенах разбегаются куда подальше от полного агонии крика, маленькое тело содрогается, пытаясь укрыться от ударов тонкими ручками. Они крепко обвивают плоский живот, все естество девушки трясётся, испытывая ужас вдвойне. Нет, нет… Она не может.       Лицедей подходит совсем близко, медленно обходит сестру по кругу и останавливается так, чтобы та могла, сидя сгорбившись, видеть перед собой его коричневые сандалии.       — Как тебя зовут? Чью фамилию ты носишь?       — Твою…       Удар.       — Кто следит, чтобы никто не смел относиться к тебе с пренебрежением?       — Ты…       Удар. Вот и первая кровь.       — Кто был твоим первым мужчиной?       — Ты…       Удар.       — Кто заставляет тебя кричать по ночам?       Господи за что?       Разум застылает пелена адской боли, истерзанное тело не знает, куда себя деть, конвульсивно метаясь по деревянном полу. Горло дерет от крика и слез. Она пытается выдавить из себя нужные слова.       Удар. Визг.       — Ты, Камило…       — Кому ты принадлежишь?       — Тебе…       — Кого ты хочешь?       — Тебя…       Голос уже еле слышно охрипший шёпот. Её сознание уже не здесь.       — Кого ты любишь?       На секунду за окном будто стихает ветер, в стенах прекращаются шорохи, в городе стихают все разговоры. Мирабель еле дышит, собирает все оставшейся силы в одно лишь слово пока мужские пальцы нервно подрагивают.       — Тебя…       Кудрявая голова с глухим стуком падает на пол, вместе с тем, как парень яростно швыряет орудие пыток о стену.       — Запомни это…       Быстрыми шагами он покидает комнату, оглушительно хлопнув дверью так, что с неё посыпалась старая краска. Его последних слов Мирабель все же не услышала. Как и того, как постыдно дрогнул голос Камило, задавая последний, самый важный вопрос. Только лишь верная Касита осталась немым свидетелем всего произошедшего.       Через пару минут в комнату влетает запыхавшаяся Исабела, за ней Долорес и старшая заходится не своим криком. Падает перед сестрой на колени, обхватывает руками её голову.       — Мирабель! Мирабель, очнись, скажи что-нибудь!       Они вместе поднимают её с прохладного пола, кое-как улаживают на кровать. Цветочница бегает взглядом по комнате, в поисках чего-то, хватает с тумбочки на половину полный стакан воды и брызгает ею младшей в лицо.       — Мирабель!       На какое-то мгновение чернота рассыпается и кудрявая видит расплывающееся лицо сестры. Длинноволосая же обхватывает её щеки нежными ладонями, пытаясь заглянуть в глаза. Долорес облегчённо вздыхает. Жива. И со всех ног спешит на кухню за хотя бы чем-нибудь, но вскоре замирает на лестнице, чувствуя, как холодеют внутренности. Еле держась в сознании Мирабель шепчет Исабеле тихое:       — Малыш… я его не уберегла.

*

      На следующий день небо над Энканто застилают серые тучи, это первый за месяц хмурый день, а сам город кричит новостью о том, что старший сын Альваро Велансеса бесследно исчез. Никто в вилле Мадригаль не пророняет об этом ни единого слова. Как и о том, что Мирабель не спустилась на завтрак, ни разу за день не появилась у кого-либо на виду, а дело уже шло к обеду.       — Она плохо спала ночью, я дала ей отвар, ей нужно ещё немного отдохнуть, — скрывая дрожь в голосе отвечает Иса.       Она практиковалась целый час. Успешно.       Джульета все же ловит нервные нотки в словах дочери. Но молчит. Молчит и Агустин, как и все за столом. Место Камило пустует. Пепа мрачно потягивает кисло-сладкий сок, пытаясь не встречаться глазами со старшей сестрой.       Она не виновата, она ни в чем не виновата.       Рыжеволосая женщина бросает быстрый взгляд на главу семейства, лицо Альмы каменно. Все так, как должно быть, пожилая женщина в этом уверена. Они поступают правильно. Все во благо Энканто. Средняя из тройни Мадригаль прикрывает глаза, в тысячный раз вбивает себе в голову эти слова, это действительно помогало. Иногда.       «Пушистые облака, mi vìda, пушистые облака…» говорила большая рука мужа, что накрыла под столом её собственную. Все будет хорошо.       Входные двери открываются, на пороге появляется слегка промокший угрюмый Камило. Он проходит мимо столовой, на секунду останавливается, злая гримаса сменяется притворной вежливостью.       — Mamìta, будь добра, выключи дождь, если не сложно.       Пепа прикусывает губу от досады, а Исабела старательно прячет взгляд. Если он с ней заговорит…       — Дорогая prima…       Черт. Цветочница поднимает голову.       — Я только что был у Торресов, сеньор Бенито сказал, что он и его сыновья сами позаботятся о тех повозках. Сегодня ты можешь отдыхать.       Длинноволосая прячет выдох облегчения в своем полупустом стакане.       — Хорошо… — неуверенно отзывается Луиза, сидящая по правую руку от старшей сестры.       Лицедей удаляется, но щиколотки Исы все ещё мелко подрагивают. По окончанию трапезы Долорес помогает Джульете с посудой, про себя молясь, чтобы tìa не стала расспрашивать о внезапно опустевшем горшке из верхнего шкафчика, где старшая хранила пряники. К счастью женщина не глупа, молчит, лишь изредка поглядывая на явно взволнованную племянницу. Зря она вызвалась в помощницы сегодня. Девушка не могла смотреть в лицо тёте. Ужасная, душеразрывающая правда терзала изнутри грудь, отдавала горечью на губах, покрытых красным слоем помады. Старшая дочь Пепы чувствовала себя ужасно. Будто оказалась свидетелем зверского убийства и не может никому рассказать. В реальности, все было до ужаса похоже. Вот только они сами отдали эту власть ему в руки. Так что если кого-то и надо было винить, так это их самих.       — Долорес corazòn, все в порядке? — тихо спрашивает целительница, мягко кладёт руку девушке на плечо. Глупый вопрос. Женщина знает, что всё плохо. Пытается аккуратно вытянуть из племянницы хоть несколько правдивых слов, сама опасаясь того, что может услышать. Ей было и правда страшно. Джульета уже не могла сказать, что хуже. Знать о всём, что происходит за закрытыми дверями детской, не имея права вмешаться или же оставаться в неведении, не терзая душу удручающим чувством вины и только снова и снова печь чёртовы пирожки, чтобы облегчить страдания дочери.       Брюнетка криво улыбается в ответ, отворачивается и несётся прочь из кухни, скрывая красноречивые слезы. Чуть ли не впервые на ее долгом веку у Джульеты хватает сердце.       Вечером Мирабель все же спускается к ужину и все немного успокаиваются. Завидев девушку, Феликс заботливо отодвигает ей стул справа от себя. Пепа же нервно поглядывает, как племянница присаживается на предложенное ей место, медленно сжимает и разжимает тонкие пальцы. Sobrìna в порядке, здорова. Жива. Все хорошо. Её сын не настолько жесток. Не настолько…       Сегодня Камило сидит у противоположной стороны стола, не удосуживая никого взглядом и сосредоточено расправляется с ужином. И без того не особо здорового цвета лицо Мирабель потеряло последнюю краску, стоило ей посмотреть на него. Она поджимает губы и отводит глаза. Делает большой глоток сока, чтобы убрать колючий ком, изо всех сил стараясь игнорировать сидящее напротив неё безумие.       Сердце Джульеты немного утихает, стоит её девочке подарить ей лёгкую, но искреннюю улыбку. Когда же Феликс передаёт ей тарелку золотистых тостонесов та улыбается ещё шире.       — Gràcias, tio…       Мужчина смотрит на малышку с отцовской теплотой, только присмотревшись можно было различить в его глазах глубокую грусть. Он скользит взглядом ниже по мелко подрагивающим рукам, сутулым плечикам, чувствует кожей невидимую ауру её страданий. Случайно встречается своими глазами с её. Такие взрослые.       Я. В. Порядке. Дядя Феликс. Не. Надо. Так. Смотреть.       И он не смотрит. Мельком глядит на сына, затем на жену и в конце концов утыкается себе в тарелку. Хоть Феликс и не был связан с Мирабель кровно, но эта чудесная девочка всегда была для него дорога. Она выросла у него на глазах, детенышем играла с ним в мячик, когда подросла неуклюже вышивала ему на галстуках солнышки, потом в свои-то пятнадцать лет спасла их семью и дом от краха… А сейчас, взрослая, делит постель с его сыном. Принимает на себя все его безумие, не давая тому выплеснуться на других. Терпит и любит. Это то, что делает юная Мадригаль всю свою недолгую жизнь. Кажется, истинную магию тогда все же не удалось спасти. Иначе всего этого не было.       Феликс насколько это возможно аккуратно накрывает своей большой рукой холодную ладошку племянницы пол столом. Она тушуется, смотрит на старшего темными влажными глазами. В ответ он лишь поглаживает нежные пальчики. За всем этим, крепко стискивая челюсти, наблюдает Камило.

*

      Так проходит день, второй, Камило почти не появляется в семейной вилле, лишь раз обедает вместе со всеми, и то только чтобы обьявить членам семьи расписание обязательств на новую неделю. Никто не задаёт лишних вопросов, только еще маленький, но все же подросший за четыре года Антонио из раза в раз дергает брата за край пончо, требуя внимания старшего. И Камило не может ему отказать, он тепло улыбается, треплет по волосам и коментирует любое его высказывание. Маленькая чистая душа. Лишь младшему брату было неизвестно о темной стороне этого города, его самого… По правде старший не хотел думать о том, что мальчик растёт, и в один день он оглянется по сторонам и задаст ужасающий вопрос: «Но почему, hermano?..» И Камило не найдёт, что ответить.       На третий день городок содрогается от очередной новости. Кристиан Велансес был найден своей сестрой Йоландой в лесу недалеко от озера. Живым. Пепа в который раз благодарит Всевышнего. Раньше времени…       Молодой парень двадцати лет отроду оказался нем. Ему отрезали язык. Половину его волос укрыла седина. Велансеса обнаружили привязаным к дереву в шестнадцати фунтах над землёй без единого элемента гардероба на теле. Как и без единого пальца на обеих руках. Местный лекарь сказал, что через сутки он бы умер от обезвоживания и потери крови. Камило лишь вгрызается зубами в сочный кусок мяса, просит передать соль. Долорес же видит, как Мирабель начинает задыхаться и вовремя протягивает ей стакан воды. Твёрдый взгляд Альмы не даёт Бруно с его появившемся на лице подобием возмущения сказать и слова. Мужчина ещё больше сутулится под давлением матриарха, чувствуя, как проклятая совесть стает комом поперёк горла. Ему хочется назад, в застенки. Как оказывается, крысы куда добрее людей.       Еле дождавшись окончания трапезы Мирабель срывается и бежит к себе в комнату, прикрывая рот рукой в паническом жесте. Зеленоглазый довольно наблюдает за такой прекрасной картиной. Этого он и хотел. Она будет себя винить. Будет мучиться. И роняя слезы смывать в ванной с рук несуществующую кровь. А он будет упиваться её горечью, выцеловывать с пухлых губ горькую вину, пока не выпьет её всю до конца.       Пора, думает он. И, бросив на поникшую старшую сестру победный взгляд, направляется к лестнице. Только подойдя к дверям детской лицедей понимает насколько ему этого не хватало.       Пол под его шагами немного скрипит, он заходит внутрь. Мирабель стоит к нему спиной, оперевшись рукой на подоконник, вторую прижав к животу. Дышит тяжело и быстро. До его ушей доносится тихий всхлип. Бедная. Бедная девочка. Камило усмехается.       Закрывает за собой двери, подходит со спины и обвивает тельце руками за талию. Чувствует её лихорадочную дрожь. По его телу бежит волна тепла, он прижимается к ней всем телом и проводит носом по загорелой шейке, ловя самый настоящий кайф от своего самого любимого запаха.       — К-камило…       — Скучала, малыш?       Горячие губы касаются оголенного участка кожи плеч. Мужская ладонь скользит ниже, опускается на округлое бедро. Старший Мадригаль теряет голову рядом с этой девушкой и это неизлечимо. Она его все. Его легальный наркотик, толкающий на самые бесчеловечные поступки. Наркотик, что нужен ему сейчас, всегда. Такая родная… Только лёгкое негодование подкатывает к затуманенному мозгу. Почему она молчит? Он берет брюнетку за руки, поворачивает лицом к себе и еле успевает подхватить её, когда та начинает оседать на пол. На лице парня отражается искреннее непонимание. Он кричит её имя, впивается безумным взглядом в мертвецки бледное лицо, искаженное гримасой боли. Впервые в жизни Камило не знает, что делать. Впервые его окутывает страх. Что, черт возьми, происходит?       — Камило… Прости.       — Мираб…       В комнату влетает Долорес.       — Камило, зови сюда Джульету. Быстрее!       Он бежит изо всех ног, невидящими глазами находит тётю и Исабелу рядом с ней. Младшая все понимает без слов, вскрикивает и срывается с места, в сторону лестницы. Женщина же смотрит на него в поисках ответов, на лице страх. Он не знает, что ей сказать.

*

      Весь Энканто в ужасе. Над городом расстелились чёрные тучи, поблескивая редкими молниями. Ветер гнёт деревья, вздымает в воздух песок и нещадно стучит оконными рамами в домах горожан. Холодный дождь то льёт как из ведра, то стихает до редких капель и так по кругу. Дети тулятся к родителям, не в силах понять, что происходит. Одна, самая чёрная, громадная туча нависла над славноизвестной виллой семьи волшебников.       В этот раз Мирабель все же теряет ребёнка.       Джульета захлебываясь в слезах пытается остановить кровотечение, пока бледная Исабела кое-как вливает в сестру целительный чай и придерживает голову, чтобы та не захлебнулась. Глаза её мокрые, широко распахнутые. Пепа медленно опускается по стене в коридоре. Полы жёлтого платья трепает образовавшаяся вокруг неё воронка ветра, её шаткий мир рушится. В этот раз окончательно. Долорес успокаивающе гладит по головке испуганного Антонио. Но кто бы успокоил её саму? Прошу, прошу не надо… Но ненужные причиняющие почти физическую боль звуки все лезли и лезли в голову. Ее кузина провела пол ночи на коленях у кровати благодаря Всевышнего, сохранившего жизнь её дитю. Долорес же не спала до самого утра слушая слабый голос девушки, потом прокручивая её слова в уме. Она говорила, это девочка…       Агустин каменной глыбой застыл у двери комнаты дочери и стискивает зубы, не в силах сдержать скупые мужские слезы. Альма скрывается в своей комнате, кто знает, кому и какие молитвы читает пожилая женщина, превратившая свою семью в сущий ад. Камило…       — Твою мать!       Из столовой слышится оглушительный звук. Это обеденный стол переворачивается вместе со стоящей на нем посудой, по полу разлетаются крупные осколки. Парень зарывается руками в волосы, сгибается пополам. Со свистом вдыхает в горящие лёгкие воздух и выдыхает его утробным рыком.       Наблюдаящая за этим Луиза, несмотря на крепкую статуру дрожит, словно осенний лист. Смотрит, как кузен неконтролировано превращается в Исабелу, в Долорес, затем в Феликса. Черты их чудовищно смешиваются, дар показывает свою худшую уродливую сторону, такое не должно было попасть в руки к человеку. Тело, лицо его терзает, выворачивает наизнанку дарованная их семьи магия, что уже давно пропиталась чёрной вязкой злобой, корни la familia погрязли в глубоком тёмном болоте. Камило тонет в нем на глазах.       Это выглядит, как эпизод из фильма ужасов. Парень мечется, так, будто его изнутри едят черви. Он кричит неразборчивые слова, разбивает костяшки в кровь о стены, жмёт в ладонях осколки стекла, те начинают ещё больше кровоточить, оставляет алые следы на мебели. И… плачет. Плачет сам того не замечая. Слезы катятся по загорелому лицу, что казалось готово вот-вот загореться синим пламенем, идущим изнутри. Камило не чувствует горячей жидкости на лице, не замечает прозрачной пелены, застилающей невидящие глаза. Камило умирает изнутри. Гниёт и сгорает одновременно. Сутулая фигура продолжает менять извращенные лица. Только облик Мирабель его чёткий, настоящий. И каждый раз другой. Сначала в белой ночной сорочке, второй в коротком голубом платьице с обвитым вокруг шеи кожанным ошейником, третий нагий… украшенный длинными багровыми отметинами.       Средняя дочь Джульеты до чёртиков напугана, не может сдвинуться с места. В это время двери в комнату лицедея то тухли то вновь загорались магией, накалялись до того, что к металлической ручке невозможно было прикоснуться, а из детской не утихали крики охваченой ужасом матери, что боролась за жизнь своего дитя. Парень закрывал руками уши, упирался лбом в стены, этот звук рвал барабанные перепонки вклочья. Казалось, ещё немного и из ушей потечёт кровь. В груди вибрирует очередной не вырвавшийся наружу крик, он стирает короткие ногти о стену, оставляет полупрозрачные кровавые дорожки. Кожа покрыта холодным потом, у угока рта потёк слюны. Он, кажется, таки достиг предела своего безумия. Он теряет все. Черная душа кричит о помощи. Вдруг все затихает.       Луиза смотрит, как её брат перестаёт дышать, медленно поворачивает к ней голову и она чувствует, как холодеют внутренности от его взгляда. Взгляда мёртвого человека. Пару секунд он просто смотрит на неё, будто выискивая в её лице какие-то ответы. Она не может думать от ощущения расходящейся под ногами земли. Девушка смотрит на лежащий недалеко от нее кухонный нож, затем на Камило. Затем снова на нож…       Парень срывается с места, она бросается в сторону острого предмета. Камило близко, она еле успевает схватиться за ручку, когда тот оказывается в двух шагах от неё. И пробегает мимо. Он бежит в комнату Мирабель. Кухонное орудие с противным звяканием вновь падает на пол.

*

      Мирабель бледная, глазные яблоки лихорадочно вращаются под веками. Она шепчет его имя во сне. Джульета ложит ей на лоб влажное полотенце и возносит лицо к потолку, благодаря Господа. К счастью женщине удалось вовремя остановить кровотечение, но девушка потеряла больше, чем текущая в жилах горячая жидкость. Старшей Мадригаль больно колит в груди, её маленькая девочка… Её юное ни в чем не повинное дитя с таким же невинным дитям под сердцем. Это больше, чем может вынести мать. Но Исабела кладёт ладонь той на плечо и ей проясняется в голове. Она должна быть сильной ради своих детей.       Джульета трясущимися пальцами накрывает руку дочери и бережно сжимает. Тихо в комнату заходит Агустин. Старшая дочь припадает к нему, пряча заплаканное лицо в отцовской груди. Он поглаживает её атласные волосы, обнимает за плечи. Тишина помещения кричит сожалением. А ведь все могло быть иначе.       За окном начинает стихать буря, теперь на улице лишь моросит серый холодный дождь. Стучит каплями по крыше, бьёт в стекло, хрусталью разбивается о зелёные листья. Тётя Пепа плачет. Плачут все.       Дверь отворяется, на пороге появляется Камило. Иса крепче жмется к родителю, а мужчина смотрит на лицедея выжидающе. Парень подходит к кровати Мирабель и сердце Джульеты заходится в бешеном ритме. Она издаёт неопределённый писклявый звук в знак протеста, но взгляд мужа помогает той держать себя в руках. Пару мгновений парень смотрит на усталое лицо кузины, ровно вздымающуюся во сне грудь, затем аккуратно поднимает исхудавшее тельце с влажных простыней постели и уходит с ней к себе в комнату.       На ватных ногах по лестнице в детскую поднимается Луиза и Агустину стает совсем плохо. На лице его всегда сильного и смелого ребёнка истерика. Он не справился. Вся семья прижимается друг к другу тёплым крепким кругом, то ли в попытках утешить горе, то ли сохранить призрачное счастье. Наверное и то, и другое.

*

      Длинные ресницы Мирабель начинают подрагивать, она морщит нос и приподнимает веки. Красные глаза расфокусировано бегают по темному потолку, что в полумраке почти сливался со стенами. Тихо. Ни единого звука. Совсем. В голове начинает гудеть, мысли пугающе пусты. Первая заманчивая мысль о том, чтобы закрыть глаза и окунуться обратно в сон кажется совсем неплохой.       Но внезапно Мадригаль чувствует неладное. Ощущения начинают вновь приливать к онемевшему телу и та различает теплую тяжесть, сковывающую пальцы её левой руки. Влажные глаза расширяются. Рядом лежит кузен. Лежит неподвижно, рассматривая зелёными глазами её лицо. Смотрит и молчит.       Тепло бурной рекой разливается по телу, она немного напрягается, пытаясь повернуться на бок.       — Тебе лучше не двигаться, — парень оказывается прав, низ живота пронизывает тупая боль и Мирабель тихо вскрикивает, не понимает, что происходит. У лицедея же от этого звука в затылке бьёт током, он крепче сжимает её руку, вторую кладя на плоский живот, еле поглаживая сквозь ткань белой сорочки.       Боль отрезвляет.       — Камило!..       Нет, Мирабель. Не надо. Парень стискивает зубы.       — Камило, нет, наш малыш… наш ребёнок… Нет!..       Девичья грудь начинает быстро вздыматься. Она вырывает свою ладонь из его, бьёт руками по постели. Ему так болит…       — Мирабель, не надо…       — …скажи мне, что она ещё здесь, скажи что наша девочка…       И тут Камило не выдерживает. Притискивает ее голову к себе, касается губами чёрной макушки и прячет искривленные губы в кудрявых волосах.       — Нет…       Её рыдания заглушаются у него в груди, Мирабель раздирает боль куда сильнее физической. В сердце будто разрастается зияющая дыра, из которой не было возврата. Она словно в бреду повторяет одно и то же.       — Моя малышка… моя…       — Прости, — шепчет Камило ей в кудри.       — Прости.       Впервые за столько лет.       Она льнет к спасительной тёплоте его тела, хватается тонкими пальцами за рубашку. Он гладит её спину, накаленными до предела нервами ловит каждое содрогание тела. Внутри девушки все режет ножом. Но прикосновения Камило успокаивают, баюкают, словно самая нежная колыбельная. Мирабель вселенски болит. Но ей становится легче. Она разделяет эту боль вместе с ним. Парень принимает убийственное чувство с распростертыми объятиями, жалея, что не может взять на себя всю его мощь. Чтобы его девочке не было плохо. Он бы умер за это. Он во всем виноват. Он ужасен. Но она все так же тянется к нему.       И это безумно. Они оба безумны. Но «они» неизбежны. Она всегда будет его, а он навечно застрял в ней.       — Я люблю тебя, — сухим голосом шепчет Мирабель на грани сна. Глупая привычка. Если ты в постели, рядом Камило ты должна это сказать. Каждый раз. Всегда. Он должен знать. А она привыкла что за ними следует тишина.       Лицедей делает шумный вдох. Выдох…       — И я тебя люблю, Мирабель. И я тебя…       Только лишь маленькие хамелеоны, спрятавшиеся в желтых складках одеяния старшего останутся свидетелями еле заметной грустной улыбки тронувшей бледные уста кудрявой. На нижней губе блестит солёная капля.       — Я знаю.