Вечное сияние чистого разума

- Прости. Просто я не думаю, что у нас есть хоть какое-то будущее… - Ты вообще понимаешь, что говоришь? - Я знаю, тебе тяжело меня понять, поэтому просто отпусти. Я не хочу быть с тобой. - Это какая-то шутка? - Я больше не люблю тебя, Саш. Я больше не люблю тебя. Лезвие в дрожащей руке скользнуло по коже, оставляя разрез на тонком запястье. Я больше не люблю тебя. Движение за движением, словно смычок в руках скрипача, наигрывающего свою предсмертную мелодию. След за следом. Я больше не люблю тебя. Красные капли расплываются на воде тонкими узорами, будто акварель, а потом тонут, растворяясь. Их так много…слишком много в этот раз. Я больше не люблю тебя. Трясущиеся пальцы наматывают бинт вокруг исполосованной кисти, но он моментально покрывается багровыми пятнами. Я больше не люблю тебя. Боли больше нет. Ничего больше нет, лишь вакуум крошечной ванной комнаты, лежащая на кафеле девушка и испачканный кровью пол. Я больше не люблю тебя. Перед глазами появляется туманная пелена, а за ней, где-то далеко, тонкий силуэт. Нет, нет, нет…пожалуйста, не уходи. Останься лишь на секунду. Мне так много нужно сказать… Я больше не люблю тебя. Из последних сил всматриваться в пустоту, надеясь, что тень мелькнёт ещё раз. Но там никого нет. И там никого не было. *** - Я люблю тебя, - так тихо, несмело, словно от её слов зависела вся жизнь, Аня шептала эти слова на ухо спящей девушки. Девушки, которая лежала в её кровати, в её футболке, закутавшись в её одеяло, и сладко посапывала, - Я так тебя люблю…если бы ты только знала. *** Отношения Трусовой и Щербаковой начались несколько лет назад. Их не тянуло друг к другу, просто Ане нравилась Саша, а та была не против попробовать. Казалось бы, простое увлечение. С Щербаковой было просто… Она заботливая, умная, весёлая, всегда знает, что сказать и когда, ей нет равных ни в спорте, ни в учебе, вообще ни в чём. Трусова не такая, да и никогда не хотела быть такой. Её мысли зачастую были где-то далеко, за пределами досягаемости. Когда они начали встречаться, Ане было всего 17 и она не совсем понимала, что представляют из себя нормальные отношения, поэтому довольствовалась тем, что могла дать ей Трусова. «Доброе утро», «Спокойной ночи», и раз в неделю, словно по часам, «Как дела?». Конечно, порой она срывалась и кричала на Сашу, пытаясь заставить её проявить хоть немного участия, но та не слушала или не слышала, или просто не хотела этого делать, поэтому от ссоры к ссоре ничего не менялось. Долгое время Аня просто думала, что недостойна большего и что всё это - лишь её вина. Она постоянно истязала себя то голодом, то слабительным или другими подобными средствами, а когда набралась смелости и рассказала об этом Саше, взамен получила лишь несколько неодобрительных взглядов и фразу: «Почему я не удивлена?». Безучастность Трусовой убивала, но Щербакова не могла уйти. Она любила, действительно всем сердцем любила Сашу и была готова терпеть в надежде, что что-то изменится. - Почему мне так больно? - Ты о чём? Ударилась? - Нет… Почему мне так больно рядом с тобой? - Ань, я не знаю, что ты опять придумала, но давай без этого. - Нет, я так не могу больше. Я устала тянуть наши отношения в одиночку. Я же вижу, что ты меня не любишь, так зачем это всё. - Я люблю тебя. - Нет. Если бы любила, ты бы не вела себя так, будто я… Будто я лишь фон для твоей жизни. - Послушай, - Саша берёт Анины руки в свои, отчего у той мороз по коже, - Я здесь с тобой, конечно, ты никакой не фон. Просто у меня характер такой, ты же знаешь. - Хватит! Ты постоянно повторяешь одно и то же, это не оправдание. Я переступаю через себя каждый день, а ты не можешь приложить хоть немного усилий для наших отношений. - А я просила тебя идти на такие жертвы? - Сука, как же я тебя ненавижу, - Аня встаёт, пытаясь вырвать кисти из рук Трусовой, но та лишь сильнее сжимает запястья, оставляя на них багровые отметины, - Пусти, мне больно, - Саша встаёт, практически силой прижимая девушку к себе, пока та колотит её в грудь, захлёбываясь слезами, - Я так не хочу…не хочу… - Успокойся…, - и добавляет, уже шёпотом, - пожалуйста. Такие ссоры стали нормой уже после полугода отношений, которые обе тщательно скрывали. На тренировках они вели себя, как и со всеми другими девушками, не подавая никаких знаков и даже не обмениваясь взглядами. Об их отношениях знала лишь Камила, потому что однажды застала Аню, плачущую в туалете, и заставила рассказать абсолютно всё. - Ты ведь сама понимаешь, что это нездоровые отношения… - Это лишь пара ссор, успокойся. Я не хочу это обсуждать. Так заканчивались все разговоры, когда речь заходила о Саше. И вот, когда Щербакова наконец решила разорвать тот ошейник, что душил её последние два года, и уйти, Трусова настойчиво тянула за поводок. Она искала встречи, приходила на тренировки в Анино время, а иногда караулила её после. Это всегда заканчивалось лишь одним: рыжая хватала Щербакову за руки, доводя до слёз, а потом прижимала к себе и говорила, что любит её и никогда не отпустит. Они стояли в раздевалке, когда Щербакова завязала разговор: - Зачем ты это делаешь? - в очередной раз спрашивала Аня, натягивая рукава кофты до пальцев, чтобы скрыть синяки. - Ты о чем? - Весь этот цирк с «я люблю тебя, вернись»? Мы обе знаем, что это неправда. Ты не можешь смириться с тем, что я иду дальше? - конечно, Щербакова лгала. Как она могла идти дальше…Даже осознавая, что все слова Трусовой - абсолютная ложь, она не могла их игнорировались. Они врезались в сердце, как осколки, разрывая её. - Я и правда тебя люблю, просто по-своему. Да, я не умею красиво говорить, да и с поступками у меня не очень, но это правда. Не знаю, что бы я делала без тебя… Я не хочу тебя ранить, но по-другому просто не умею, и да, я уже поняла, что это не оправдание, тем не менее, мне нужно время. Я буду стараться, обещаю, но не знаю, получится или нет… Щербакова сдалась. Едва вырвавшись, она снова собственными руками застегнула ремень ошейника. Так прошли ещё полгода, действительно хорошие полгода. Трусова, вопреки всем ожиданиям, и правда старалась. Она организовывала поездки и романтические ужины, походы в кино или театр, интересовалась жизнью Ани, как никогда раньше, она делала всё возможное, как казалось, но это не помогало Щербаковой. То, чего она ждала почти два года, отношения, о которых она мечтала, всё то, что казалось таким прекрасным, совершенно не делало её счастливой. Она смотрела на Сашу и хотела кинуться ей на шею, выплакать всю свою душу и оставить все обиды, но это было невозможно. Иронично. Что без Трусовой, что с ней, Аня не могла жить дальше. Стереть Сашу из своей памяти - единственный способ исправить это. Забыть то единственное, что придавало смысл её жизни. И она сделала это. Сочинила целую историю о том, почему они с Трусовой больше могут быть вместе, но не смогла её выдавить из себя. «Я больше не люблю тебя» - какая же отвратительная ложь. Ложь, в которую Щербаковой так хотелось верить. Она смотрела в мечущиеся от отчаяния глаза Трусовой с проступающими слезами, еле сдерживаясь, чтобы не упасть перед той, свернувшись возле её ног, и остаться навсегда в этой комнате. Это были первые слёзы, которые Аня увидела у Саши за всё время их отношений. Ей было больно…за себя, за девушку напротив, за их отношения, за свою жизнь, за всё, абсолютно за всё. Она не чувствовала того облегчения, которое должно было наступить, когда девушка сорвала со своей шеи тяжелый ошейник. Щербакова сломала себя, растеряла все остатки живого, что оставались внутри до этой секунды. Видеть Трусову было больно. Наблюдать доказательство собственной жестокости было больно. Смотреть на трясущиеся руки и подгибающиеся колени Саши было больно. Бросать её было больно… Аня знала, что оставляет позади часть себя, хотя нет, даже не часть, а всю себя. Она не умеет жить без этой девушки, и это тоже больно. *** Обычно говорят, что мир человека рушится за секунду, но не в случае Трусовой. Её мир рушился, вероятно, с того момента, как она родилась. Девушка была странной, по меркам окружавшего её общества. Ей не хотелось жить, как живут другие, но она ничего не знала о мире. Иногда Саша не чувствовала ничего, будто все звуки затихали, оставляя только стук биения сердца, и даже он оглушал. Аня была не просто её девушкой, она была спасением. Спасением от внешнего мира, да и самой себя. Порой казалось, что её и вовсе не существует. Что она - лишь плод воображения совершенно сошедшей с ума Трусовой. Но плод воображения не мог уйти. Не мог причинить боль, которая раздирала все органы, просачивалась в кровеносные сосуды и разносилась, поражая каждую клетку, словно вирус. Плод воображения…было бы явно не так больно, если бы Щербакова действительно была лишь им. Она ушла. Закрыла за собой дверь без громких хлопков и криков. Оставила Трусову в оглушающей тишине, без возможности хоть что-то сказать. Опускаясь на пол, задыхаясь собственными криками, которые застревали в горле, скатываясь обратно, Трусова лежала на полу. Холодно, пусто, больно. Она расцарапывала свои руки, пытаясь вывернуть кости наизнанку, вжимаясь в пол, лишь бы вырвать из себя это чувство безысходности. «Смотри же, смотри…видишь, мне больно. Теперь ты веришь, что я люблю тебя? Теперь тебе достаточно? Я не умею без тебя…не умею жить, не знаю, как… Я ненавижу тебя. Ненавижу за то, что ты сделала со мной. Ненавижу так сильно, что готова отдать свою жизнь, лишь бы ты была счастлива. Ненавижу так сильно…но люблю всё же больше.» Трусовой жизненно необходимо было заглушить этот крик в голове, заглушить эту боль, раздирающую изнутри, и она знала лишь один способ это сделать. Клин клином, верно? Она дошла до ванны, доставая из полки лезвие. Заглушить душевную боль физической…отработанный годами план. Саша делала это часто, пытаясь почувствовать хоть что-то, а потом срывала бинты и расчёсывала свежие раны до крови и мяса. Это помогало…иногда помогало. Наверно, поможет и теперь. *** Я больше не люблю тебя. Трусова лежит на полу, чувствует, как кровь льётся по руке, вытекая из под бинта. «И правда много в этот раз…и все равно больно. Так больно, боже, как же больно.» Она пытается встать, но ноги не слушаются, а в глазах темнеет. Я больше не… Непонятный грохот и скрип входной двери отдают болью в ушах. Чьи-то руки, вытягивающие из чернеющей бездны, яростно трясут Сашу за плечи. Касаются лица, вытирают пот со лба, такие мягкие и приятные, с запахом знакомого крема. Запахом, уносящим обратно в уже мертвое прошлое. Открыть глаза…нужно лишь открыть глаза. Аня. Не смогла уйти. Не смогла бросить. Не смогла стереть её из памяти. -Открой глаза, прошу, - слёзы Щербаковой…опять эти слёзы… - Аня… - слабая улыбка изуродовала лицо Трусовой, - я люблю тебя…ты мне веришь? - Верю, я верю тебе, не закрывай глаза, смотри на меня, - срывающийся голос, чувство вины, нарастающее с каждой секундой, трясущиеся от страха руки. - Правда веришь? - глаза, полные слез и надежды, бездонным зеркалом смотрели на Аню. - Верю…конечно, верю. Я тоже тебя люблю, пожалуйста, смотри на меня. - Прости меня, пожалуйста, прости… - Нет..нет, нет, всё будет хорошо, слышишь? - Прости… Я всё ещё люблю тебя. Глаза резало от слёз, веки тянуло вниз, хотелось уснуть. Уснуть и никогда больше не просыпаться. Облегчить жизнь Ане, наконец-то отпустить её…Перестать быть той, кто тянет её на дно своим существованием. Перестать быть той, из-за которой рушится её жизнь. Перестать быть. Трусова пыталась урвать последние секунды, целуя дрожащие руки Щербаковой. Каждый сантиметр… Картинка вокруг расплывается, цвета сливаются, перетекая друг в друга. Вокруг ничего нет, лишь маленький комочек света, разрастающийся где-то вдали. Больше не больно. Этот свет разрастается, поглощая всё вокруг, перерастает в сияние. Вечное сияние чистого разума.