routine.

Акутагава ненавидел свою жизнь. Скучная рутина, надежды и грёзы о том, что наставник признает своего ученика, рассыпавшиеся как песок в разбитых песочных часах, и идиотский напарник, за которого каждый раз приходится переживать отдуваться, ибо тот забывает о самосохранении, как только ступает на поле боя. Разве можно любить жизнь, когда рядом такой беспредел? Ацуши не то, чтобы ненавидел жизнь, он просто был недоволен чередой событий, из-за которых хотелось винить только себя, даже если события от него не зависели. Проще говоря, Ацуши любил жизнь, но не свою личность. Разве можно быть человеком с адекватной самооценкой, когда рядом такой беспредел? Особенно тот беспредел в виде ходячего черного пятна в виде Рюноске, который вечно ходит с недовольным лицом, от которого хочется только молиться на сохранение своей безопасности. На самом деле, оба и сами не понимали, зачем вообще существуют отношения, зачем они нужны им, и для чего они на это решились. Акутагава просто прижал после очередного задания тигра к стене и с красным от смущения лицом признался в симпатии уверенно поставил ультиматум: или они встречаются, или они не пересекаются. Накаджима был смущен, немного напуган, но всё же больше счастлив, поэтому, боязливо оглядываясь по сторонам, словно рядом стоят камеры, «тигр» смущенно ответил: «Ты мне тоже…» Акутагава ненавидел всех вокруг. Все люди — никчемные жалкие мрази, никто не заслуживает ничего хорошего, кроме родной сестры. Больше у Рюноске любимых людей нет. Совсем-совсем. А Накаджима вообще находится в топе чёрного списка Акутагавы, в котором написаны все, кого надо убить после договоренности. И плевать он хотел на то, что договорённость давным-давно прошла, ведь портовому псу никто не указ; он устанавливает свои правила. Ацуши любил всех вокруг. Все люди — живые существа, и у каждого есть какая-то положительная черта характера, кроме некоторых людей. Кто-то вообще не заслуживает звания «обладатель хороших черт», потому что это ходячее недоразумение в виде напарника и вовсе не подходит под стандарты добряков. И плевать Накаджима хотел на то, что каждый раз спасает Рюноске по своей прихоти, а не потому, что: «Все заслуживают жить!» Здесь таилась другая причина: какое-то чувство желания оберегать, защищать, и помогать. Но это просто потому, что они работают вместе. У Ацуши своё видение мира, ему лучше знать. Но сидя в каком-то ресторане из-за причитаний Акутагавы о том, что Ацуши бедняк и годовая зарплата детектива равняется месячной зарплате мафиози, оба ждали своей еды, и о чём-то вполне непринужденно беседовали. — Акутагава, какой ты чай любишь? — Джинко, отвали. — Тигр, почему ты так много ешь и остаёшься таким худым? — Не твоё собачье дело, портовый пёс. Хотя бы не ранят друг друга и не беспокоят окружающих, и на том спасибо. Акутагава совсем не понимает, что испытывает по отношению к своему парню, потому что существование любви он не отрицал. Он отрицал существование любви в своей жизни. И считал, что даже если Ацуши чмо, гандон и мразь, то определенно лучший ходячий сборник оскорблений в его жизни. И он не то, чтобы любил Накаджиму, просто эта мозоль в глазах настолько часто мелькает, что его невозможно не замечать, и приходится останавливать и успокаивать эту занозу объятиями и поцелуями в щеку, потому что губы — то, что Акутагава не доверит никогда. Ацуши не понимал, с какого перепугу мафиози такой дикий в присутствии своего напарника. То сыпет оскорблениями, то подходит, обнимает и целует. Как можно быть настолько странным? Вроде дикое животное — тигр, а ведет себя так именно Акутагава. Невозможно. Но почему-то объятия слишком мягкие, даже для такого хмурого Рюноске, поцелуи слишком стеснительные, словно дуэт — два подростка, которые только начали познавать чувство взаимности, а оскорбления кажутся больше шуточными перепалками, нежели полноценными попытками оскорбить и обидеть, хотя раньше Накаджима такое не принимал и осуждал. Акутагава портит Ацуши, и последний даже подумывает о том, что никогда не зайдет дальше объятий и поцелуев в щёку. Никогда не говори «никогда». — Пошли ко мне домой. — внезапно предлагает Рюноске после совместной миссии. — Зачем? — Убью тебя в своей квартире, а потом скрою следы, чтобы тебя никто не нашёл. — Достал уже. Пошли. И, естественно, не происходит никакого убийства. Разве что убийство плохого настроения, потому что бой подушками и какой-то фильм кажутся идеальным вариантом для обоих. Не так представлял себе убийство напарника Акутагава; не так представлял обещанную, замаскированную под убийство, драку Ацуши. После какого-то задания, где дуэт чуть не умер от эсперов, но отчаянно защищавший друг друга, и победивший, узнал, что поцелуи в губы — приятно. Приятно осознавать, что желание спасти и защитить — взаимно, а желание стать одним целым даже не на ближайшие минуты 3, а на долгое-долгое время, есть у обоих. От этого становилось безумно странно, страшно от боязни разочаровать, но до одури приятно. Поэтому, быстро заскочив в какую-то аптеку и купив пачку презервативов и смазку, Акутагава под звуки тихих возгласов Ацуши, мол: «Ну Аку… Давай я там подожду… Как ты можешь так просто это произносить? О боже, я сейчас умру от смущения, за что ты так со мной?», не менее красным выбежал на улицу, прикрыв лицо рукой, молча показав, что он кашляет и детективу нужно отойти. И вот, спустя добрых двадцать минут, потому что гигиена и, хотя бы таким образом приобретенная уверенность, вселявшая надежды на то, что вечер пройдет хорошо, дуэт улёгся на футон, продолжая целоваться и пытаться справиться со смущением. А уверенность Акутагавы не восстанавливали даже слова о том, что: «Тебя, тигр, даже маленькие котята могут до слёз довести, ты слишком сентиментальный и один хуй знает, что тебя может обрадовать сильнее!» Говорить, что собственно один-единственный хуй и способен обрадовать и доставить удовольствие сильнее, Ацуши не стал. А зачем, когда впереди ожидается и без того сильное смущение, и, возможно, удовольствие? Прелюдия… Оба не знали, как это делается, и только постоянные поцелуи в миссионерской позиции уже начинали доставлять удовольствие и приятные ожидания. Было в этом что-то до ужаса интимное и приятное. С тихими вдохами и выдохами оба сняли бельё. Акутагава навалился сверху и продолжил целовать своего парня, постепенно переходя к шее, груди, животу, и заканчивая бёдрами. Смазка, пальцы, смущенное раскрасневшееся лицо; Акутагава знал, как всё делается, но практика оказалась куда сложнее теории, поэтому, решив немного успокоиться, он стал задавать вопросы. — Так тебе нравится? — Акутагава вставил палец до костяшек. — Д-да… — Хорошо, не больно? — Н-не… Нет, всё замечательно. — А… — Молчи и делай. Больше слов не требовалось, а как только растяжка позволила спокойно проникать трём пальцам, и они же нашли чудодейственную точку, стоны сменились на более громкие, фразы о том, что Ацуши хорошо, стали бессвязными, и только тихий выдох в губы со словами о том, что Накаджима готов, заставили Акутагаву дрожащими руками раскрыть пачку и попытаться натянуть презерватив. С дрожащими руками это было несколько затруднительно, поэтому детектив решил помочь, из-за чего легкое прикосновение к плоти вызвало стон и чуть ли не сложившееся напополам тело мафиози. Всё же, оба были готовы. Наконец, закончив со всем необходимым, Ацуши улёгся, попутно увлекая своего любимого за собой. Рюноске был совсем не против такого, поэтому, постаравшись еще больше расслабить своего парня, Акутагава вновь стал покрывать тело поцелуями. Войти на всю длину не составило труда: Ацуши внезапно сжался, но мигом расслабился и кивком показал, что можно продолжать. Страх не улетучился, однако он затмился огромным желанием доставить удовольствие, получить его, и просто показать, что, несмотря на страх и неуверенность, любящие друг друга люди способны и доверять, и довериться. Аккуратные и плавные движения стали более быстрыми, шлепки стали звонче, стоны громче, а бессвязные фразы порой прерывались ясными словами: «Люблю тебя, обожаю!» и именами: «Рю…» или «Ацуши…» Было до беспамятства умопомрачительно, а слова: «Быстрее, пожалуйста» и поцелуи с попытками хотя бы на несколько децибел сбавить громкость только распаляли атмосферу и возносили возбуждение куда-то до галактики. И Ацуши, насладившись этим за вечер сполна, с громким выкриком имени партнёра кончил, сжавшись до такой степени, что Рюноске получил кучу маленьких взрывов в голове, поэтому, кончив следом, аккуратно вышел и плюхнулся рядом. Едва оба отдышались, как Ацуши, совсем без сил, с осоловевшим взглядом повернулся к Акутагаве и тихо-тихо сказал: — Мне понравилось, спасибо. Рюноске, мягко улыбнувшись, потратил последние силы на то, чтобы обнять своего партнёра, лениво, но нежно поцеловать, и ответить: «Мне тоже…» Дуэт даже не заметил, как рутина со скучной и одинокой сменилась на завтраки по утрам, ленивые утренние поцелуи с объятиями, и планировку дня. Вместе. Акутагава полюбил рутину. Само понятие прекратило таить в себе ощущение скуки и чего-то плохого. Теперь это что-то спокойное, радующее и заставляющее побыстрее выполнять свою работу и бежать домой, зная, что его ждут. И даже если Накаджима будет на работе, он обязательно вернется домой, подарит новую порцию хорошего настроения, и даст понять, что Акутагава любим. И у мафиози будет ещё куча дней, месяцев и лет, чтобы показать Ацуши, что он любим тоже. Детектив всё ещё любит жизнь, неприятные события уже не ранят так сильно, потому что Ацуши прекрасно понимает, что проживёт это не один. Он осознаёт, что может рассчитывать на поддержку, любовь, и готов дарить то же самое в ответ. Накаджима всё ещё любит жизнь. Но ещё больше он любит свой «ходячий хмурый беспредел», который беспредельно сильно любит. И у детектива будет ещё куча дней, месяцев и лет, чтобы показать Рюноске, что он любим тоже.