Среди шипов

      Что может быть страшнее, чем разбитые коленки из—за неудачного падения с предательски надломившейся ветки дерева? Что может быть ужаснее занятий по иностранным языкам, арифметике и этикету? Что может быть кошмарнее взгляда бабушки, когда вы с Аресом в очередной раз вляпались в какую-то авантюру? Катерина, бесспорно, вам ответит на эти вопросы: «Война».       И та маленькая девчонка определенно об этом знает все. Сначала это далёкое и непонятное слово забрало у неё мать, после отца и так по накатанной. На войну ушли все старшие братья и даже сестре пришлось чем-то пожертвовать. Осталась только она и её брат — Арес. И все также до определенного момента. Эта проклятая война ни капли не щадила её семью, она с каждым разом наносила раны глубже и глубже. Но Катерина никогда не хотела проиграть.       В июньскую ночь 1940 года, когда все в доме Мортье мирно спали, устав после жаркого летнего дня, жизнь разделилась на до и после. Она плохо помнила, что происходило в тот момент. Громкие взрывы, крики людей за окном — все смещалось.       Катрин вытащила с постели гувернантка, Арес поднялся сам. Времени было немного. Бабушка торопливо выгребала все драгоценности со своих шкатулок и распихивала их по мешочкам.       — Чего вы стали?! — было странно видеть всегда строгую даму в растерянности. Её прежде спокойный голос дрожал, как и она сам. — Живо бегите вниз!       — Леди Мортье, а как же вы? — нервно спросила гувернантка.       — Сейчас же, Нэнси! Спускаемся вниз! — бабуля Маргарет закончила и схватив за руку Ареса, поторопилась к лестнице, ведущей на первый этаж.       Вчетвером они быстро добрались до главного выхода, и как можно скорее поспешили выбраться наружу. Вокруг царил полнейший ад. Повсюду слонялись люди, кто-то в одиночку, кто-то с детьми. Некоторые здания пылали огнём, на земле было очень много каких-то обломков и стекла, повсюду стояла плотная занавеса пыли. Не хватало только тех ужасных демонов, про которых рассказывал священник в церкви, куда бабуля водила своих драгоценных внуков каждое воскресенье. И Катрин искренне надеется, что сейчас это все закончится, что кто-то её разбудит и скажет что это лишь плохой сон. Только беда — таких реалистичных снов не существует. Все это на яву.       Морриган и Арес, крепко держась за руки, бросились бежать, надеясь найти укрытие от огня и хаоса. Но их бегство было недолгим. Из тени выступил высокий волшебник в темном плаще. Его лицо было скрыто капюшоном, а в руке он держал палочку, направленную прямо на них.       — Сдавайтесь! — раздался его резкий голос. Дети замерли от ужаса, готовые к худшему. Но в следующее мгновение волшебник, словно узнав их, опустил палочку. — Мортье… — прошептал он, словно пробуя имя на вкус, — Я не причиню вам вреда.       Внезапный взрыв разорвал ночную тишину, ослепительная вспышка на мгновение поглотила все вокруг. Морриган отбросило ударной волной, мир вокруг закружился в бешеном вихре, а затем погрузился в темноту. Когда она наконец открыла глаза, вокруг царил хаос: дымящиеся руины, крики, запах гари. Первым, что увидела Морриган, был ее брат Арес, лежащий неподалеку без сознания. Страх, сильнее, чем когда-либо, сжал ее сердце. Где бабушка? Где тот странный волшебник? Она осталась одна, среди разрушений, с раненым братом на руках.       Арес застонал, пытаясь подняться, но боль пронзила его тело. Он лишь смог слабо махнуть рукой, указывая куда-то в сторону. Морриган, преодолевая страх, поползла в указанном направлении. То, что она увидела, заставило ее сердце обледенеть. Маргарет лежала неподвижно, ее глаза были закрыты, а лицо казалось неестественно бледным. Дети поняли все без слов. Слезы ручьем потекли по щекам Морриган, Арес тоже заплакал, не в силах сдержать горечь и отчаяние. Они осиротели.Слезы застилали глаза Морриган, она сжала руку брата, пытаясь удержать его в сознании. Но веки Ареса тяжелели, дыхание становилось все прерывистей. Он угасал на ее глазах. Морриган осознала, что остается совершенно одна в этом жестоком мире. Этот страх прожег ее насквозь, выжигая детскую наивность и пробуждая неизвестную силу. Она должна была что-то предпринять, бороться за выживание, за память о своей семье.       Реальность вокруг Морриган начала расплываться, словно акварельный рисунок под дождем. Звуки взрывов и собственные рыдания стали приглушенными, далекими. Внезапно чья-то сильная рука схватила ее за плечо, грубо подняла и перекинула через чье-то плечо, словно мешок с картошкой. Мир перевернулся с ног на голову. Морриган попыталась закричать, но горло сжалось от страха, и из него вырвался лишь хриплый всхлип. Она беспомощно болталась, прижавшись лицом к грубой ткани одежды, чувствуя резкий запах пота и дыма. Вокруг мелькали неясные тени, обрывки разрушенных зданий, вспышки огня. Куда ее несут? Кто этот человек? Эти вопросы бились в ее голове, но ответов не было. Сознание начало меркнуть, и Морриган провалилась в забытье, не в силах больше бороться с нахлынувшим ужасом и истощением. Когда она снова открыла глаза, то не узнала места, где оказалась. Она лежала на жесткой соломенной подстилке в темном, сыром помещении. Воздух был спертым и тяжелым, пахло плесенью и чем-то еще, чем-то неприятным, что Морриган не могла определить. Она села, оглядываясь по сторонам. Сквозь щели в деревянных стенах пробивались тонкие лучи света, едва освещая пространство. Где она? Что с Аресом? Что с ней будет дальше? Внутри все сжалось от страха и безысходности.       Внезапно мир вокруг Морриган закрутился в вихре ярких красок, и она оказалась в совершенно другом месте. Темное, сырое помещение сменилось просторной, залитой солнечным светом комнатой. Большие окна выходили на восток, откуда лился теплый, золотистый свет. Судя по всему, она была далеко от Парижа, где-то гораздо восточнее. Но самым удивительным было то, что перед ней стоял… Тони. Ее старший брат, которого она не видела так долго, что почти забыла, как он выглядит. Только теперь он выглядел совсем иначе. Годы, проведенные вдали от дома, оставили свой след на его лице. Он казался старше, чем был на самом деле, в его глазах читалась усталость и какая-то скрытая печаль.       — Мне жаль, Морриган, — Тони молвил спокойно, но грустно взглядывая на нее.       — Где Арес? — очередная порция слез, казалось, что она никогда не плакала так много.       — Мне жаль…       Тони сделал шаг навстречу и крепко обнял Морриган, прижимая ее к себе. «Тише, тише,» — шептал он, гладя ее по волосам. «Все хорошо. Ты в безопасности.» Его голос был мягким, успокаивающим, но Морриган не могла избавиться от ощущения тревоги. Слишком много вопросов оставалось без ответа, слишком много боли было в ее сердце. Объятия брата, которого она так долго не видела, должны были принести утешение, но вместо этого лишь усилили смятение.       Внезапный смех, раздавшийся откуда-то сбоку, заставил Морриган вздрогнуть и отстраниться от Тони. Она резко повернула голову и увидела его. Гриндевальд. Он стоял, прислонившись к стене, с легкой улыбкой на губах, наблюдая за ними. В его глазах плясали зловещие огоньки, а в воздухе повисло напряжение, от которого стало трудно дышать. В этот момент объятия Тони перестали казаться безопасными, превратившись в ловушку.       — Вот она! — торжественно произнёс он. — Надежда всей нашей семьи. Надеюсь, ты оправдаешь наши ожидания, Морриган.       — Надеюсь, ты сдохнешь! — злобно закричала девочка, словно дикий зверь готовый к атаке. На миг мир замер: Гриндевальд и Антонио застыли словно статуи.       — Все будет так, как ты захочешь, дитя, — Черноволосая женщина в зелёном одеянии ступала вокруг неё. Словно хищница она подбиралась все ближе и ближе, заставляя Морриган медленно отступать назад. — Только прийми меня! Прийми мой дар!       — Кто ты? — Морриган больше не двенадцатилетняя девочка. Теперь она это она, такая какой она себя помнит. А то, что только что произошло — её воспоминания. Пусть и болезненные, за то отрезвляющие.       — Кто я? — женщина смеётся. Громко и заразительно, словно высмеивая Морриган и играя с ней. Но Мортье никогда не позволяла никому так с собой обращаться, это наглость в высшей степени её проявления. Но женщина резко оказалась сзади и грубо схватив за волосы, прошептала на ухо, словно змея: — Я так кто тебя выбрал, Мор-ри-ган. Та, кто наделила тебя даром! Та, кто позволила выжить в эту ночь. И в конце концов та, чье имя ты носишь, дитя. Морриган не на шутку испугалась, теперь её пробивала дрожь. То самое ужасающее чувство безысходности, когда что-то максимально опасное наступает на тебя и не дает даже малейшего шанса сбежать.       — Что ты…       Но Мортье не успела договорить, черноволосая женщина, мигом оказавшаяся напротив, закончила за нее:       — Я хочу, чтобы ты приняла меня! Вы Мортье всегда меня избегали, пытались ослабить мое влияние на ваших отпрысков. Но вы поклялись. Вы клялись мне! Так не отвергай меня, проведи ритуал вознесения! Почувствуй силу, что дана тебе от природы!

***

      Морриган резко распахнула глаза, сердце бешено колотилось. В висках стучало, перед глазами все плыло. Резкая боль в боку напомнила о ранении, но ее заглушало жжение в месте укола. Она инстинктивно схватилась за него, нащупывая под одеялом небольшой бугорок.       — Я жива…— прошептала она, понимая, что произошло. Комната была такой же, как и в предыдущем варианте — мягкий свет, Тони и Фридрих рядом. Но атмосфера была другой, пропитанной напряжением и страхом. Лицо Марии, склонившейся над ней, было бледным, а в глазах читался ужас.       — И хватило же ума прыгнуть под пулю, — с улыбкой произнёс Фридрих, отхлебнув прямо из бутылки янтарную жидкость, после чего немного поморщился. Жизнь вернулась на свои места. Антонио спокной сидит в кресле, Мария, испачканная в крови, суетливо бегает туда сюда злясь на своих братьев и сестру. А Морриган пытается отдышаться, развалившись прямо на письменном столе в кабинете самого старшего брата.       — И хватило же ума потащить её на сделку! — Мария бросила в Фридриха первую попавшуюся книжку. На что он буркнул что-то вроде «Спасибо, что не нож». И Морриган сидела с улыбкой на губах, перенемая их настроение. Пока не получила очередную порцию недовольства от сестры:       — Чего ты улыбаешься?! У тебя сердце почти остановилось!       — Но не остановилось же, — ответил за Морриган Фридрих.       — Прекратить балаган, — наконец заговорил Тони. В ответ послышалось « Есть, командир», на что Мария вновь закатила глаза. — У нас есть более насущная проблема. Мы прокололись, — его голос опустился до шёпота, — если они узнают, то нам конец.       Дым от сигарет висел в воздухе кабинета, смешиваясь с запахом виски и страха. Морриган, несмотря на жжение в боку, сидела прямо, ее взгляд был холодным и сосредоточенным. Тони нервно расхаживал по комнате, а Фридрих, осушив бутылку, смотрел в окно на заснеженные вершины Альп. Мария, бледная и напряженная, перевязывала рану Морриган.       — Жаклин, — тихо произнес Тони, — Жаклин попала к ним. Морриган стиснула зубы. Жаклин, их связной, самая осторожная и надежная из всех. Если она заговорит…       — Что она знает? — спросила Морриган, ее голос был хриплым.       — Все, — ответил Фридрих, не отрываясь от окна. — Место встречи, имена, пароли… все.       Тишина повисла в комнате, тяжелая и гнетущая. Мария закончила перевязку и отступила на шаг, сжав губы.       — Устранить угрозу, — резко сказала Морриган. — Жаклин не выдержит их методов, а если попадется волшебник… Французское сопротивление потеряет все.       — Гриндевальд и папа узнают, — прошептал Тони, — Мы не можем просто…       — Можем, — перебила его Морриган, ее глаза блеснули. — Я займу позицию на крыше напротив гестапо. Мне нужна винтовка, патроны и… время.       Фридрих повернулся к ней, в его взгляде читалось одобрение и отдаленный отблеск предвкушения:       — Я с тобой.       — Нет, — отрезала Морриган, — ты останешься здесь, с Марией. Если что-то пойдет не так… вы должны будете скрыться. Льюис…       — Льюис сейчас в Варшаве, — тихо сказала Мария. — В сторону Франции пока не сунется, у него своих проблем хватает.       Морриган кивнула.       — Хорошо. Тогда действуем. Тони, достань мне винтовку. И карту расположения гестапо.       Тони колебался всего мгновение. Он знал, что спорить бесполезно. Морриган приняла решение, и ничто не заставит ее изменить свое мнение.       — У тебя есть два часа до рассвета, — сказал он, направляясь к шкафу, где хранилось оружие. — Потом улицы наполнятся патрулями.       Морриган кивнула. Два часа. Этого должно хватить. Она встала, несмотря на боль в боку, и подошла к окну. Внизу темнел город, который она ненавидела всей душой. Город, который стал «столицей» для Гриндевальда. Его опорой.       — Если будет волшебник, то кому из вас передадут информацию? — спросила Морриган, переводя взгляд с одного брата на другого. За окном мелькали шпили Нурменграда, отбрасывая зловещие тени в скудном свете луны.       — Мне, — кивнул Фридрих, потирая переносицу. Усталость проступала сквозь его обычную браваду. — Там есть волшебник — Генрих. Он номинально в моем подчинении, но… скажем так, у него своеобразное понимание дисциплины. Любит сунуть нос куда не просят и действовать без приказов.       Морриган нахмурилась. Непокорный маг в такой ситуации — это дополнительная головная боль, которая им сейчас совершенно не нужна.       — Насколько он надежен? — уточнила она, ее голос был напряженным.       Фридрих пожал плечами.       — Как ртуть. Блестящий, но ускользающий. Он предан идее, но не всегда методам. Может выкинуть что-нибудь… эдакое.       — «Эдакое» нам сейчас не нужно, — резко сказала Мария, затягивая узел на повязке Морриган. — Если этот Генрих все испортит…       — Пиши пропало, — устало выдохнула Морриган, — Важно, чтобы в случае чего он захотел выслужиться перед тобой, а не перед… Дядей.       — Он не испортит, — перебил ее Фридрих, в его голосе послышались жесткие нотки. — Я найду способ его усмирить.       — Ты всегда находишь, — пробормотала Мария, но в ее голосе слышалось не столько осуждение, сколько беспокойство.       Морриган отвернулась к окну, снова посмотрев на Нуменград. Темный город манил и пугал одновременно. Генрих, этот непредсказуемый фактор, добавлял еще один слой сложности к их и без того отчаянному плану. Но выбора не было. Они должны были рискнуть.       — Свяжись с ним, — сказала она Фридриху, не оборачиваясь. — И проследи, чтобы он понял всю серьезность ситуации, чтобы не болтал лишнего. Никаких «эдаких» выходок. От этого зависят жизни.       Фридрих кивнул.       — Понял. Я прослежу.       Морриган тихо прикрыла за собой дверь, отгораживаясь от внешнего мира, наполненного шепотами, тревогой и дымом сигарет. Ее комната, небольшая и уютная, встретила ее привычной тишиной. Луна, пробиваясь сквозь тонкие занавески, рисовала на стенах причудливые узоры. Морриган прислонилась к двери, медленно сползая на пол. Под повязкой саднила рана, но боль была ничем по сравнению с ледяным холодом, сжимавшим ее изнутри.       Жаклин… Её лицо, всегда спокойное и немного насмешливое, сейчас стояло перед ее глазами, искаженное болью. Невыносимо было думать о том, что она терпит в застенках гестапо. Она сжала кулаки, ногти впились в ладони до крови.       Морриган прикусила губу, стараясь отогнать накатывающую волну отчаяния. Сейчас не время для сантиментов. Нужно действовать. Нужно спасти ее. А если спасти не получится, хотя на этот исход все надеялись меньше всего, то отомстить.       Она знала, что ее решение — проникнуть в гестапо — было безумным. Настоящее самоубийство. Но другого выхода она не видела. Жаклин не выдержит пыток, её не тренировали так, как Морриган. Она всё расскажет. И тогда всё, за что они боролись, пойдет прахом.       Морриган обхватила колени руками, дрожа от напряжения. Она не боялась смерти. Но боялась провала. Боялась, что не успеет. Боялась, что полетят головы. И её в том числе.       Тишина комнаты давила, усиливая боль, которая пульсировала где-то глубоко внутри, словно незаживающая рана. Мысли раз за разом возыращались к тому, что терзало ее уже много лет — к смерти брата. Лицо Ареса, застывшее в безмятежном сне, навсегда отпечаталось в ее памяти. Она помнила, как холодными казались его пальцы, когда она в последний раз держала его за руку.       После его смерти мир Морриган раскололся. Все краски померкли, звуки стали приглушенными, словно доносились издалека. Осталась только пустота, зияющая дыра в ее душе, которую ничто не могло заполнить. Она не хотела этой жизни, жизни без Ареса. Не хотела этой борьбы, этой постоянной опасности, этого вечного страха.       Она мечтала о тихом семейном счастье, о доме, наполненном детским смехом, о долгих вечерах у камина, проведенных вместе с братом и с бабулей Маргарет. Теперь эти мечты казались такими далекими, такими недостижимыми. Геллерт Гриндевальд… Его имя обжигало, как кислота. Он отнял у нее всё. Ненависть, острая и жгучая, пронзала ее насквозь, заглушая боль утраты, давая силы бороться, мстить.       Но под панцирем этой ненависти скрывалась глубокая, всепоглощающая печаль. Печаль по потерянному счастью, по разбитым мечтам, по жизни, которая могла бы быть, но которой никогда не будет. И эта печаль была, пожалуй, самым тяжелым бременем, которое Морриган приходилось нести.       После смерти Ареса отец, словно пытаясь заполнить образовавшуюся пустоту, бросил все силы на обучение Морриган. Он словно решил выковать из нее оружие, способное отомстить за погибшего сына. Лучшие учителя фехтования, стрельбы, рукопашного боя сменяли друг друга. Дни Морриган превратились в бесконечную череду изнурительных тренировок. Ее тело стало сильным и гибким, движения — точными и смертоносными.       Вместе с физической подготовкой отец позаботился и об образовании Морриган. Ее обучали лучшим учителя, доступным тайному обществу, к которому принадлежала их семья. Языки, криптография, зелья, чары, темные искусства — Морриган впитывала знания, как губка. Ее острый ум схватывал всё на лету. Отец стал появляться в ее жизни чаще, но не как любящий родитель, а как строгий, требовательный наставник. Он редко хвалил, чаще критиковал, подталкивая Морриган к новым высотам, не давая ей ни минуты передышки. В его глазах она видела не дочь, а орудие мести.       Иногда, в редкие моменты затишья, Морриган ловила на себе его взгляд, и в нем, сквозь стальную твердость, ей мерещилась боль. Боль потери. Боль отца, потерявшего сына. И эта боль была ей понятна. Но понимание не приносило облегчения. Она не хотела быть орудием мести. Она хотела вернуть брата. Но это было невозможно. И ей оставалось лишь повиноваться воле отца, оттачивать свои навыки, готовиться к битве, которая неизбежно надвигалась.       Ещё печальнее было то, что Морриган — больше всех похожа на мать. Такая же светловолосая, с такими же пронзительно-зелёными глазами, которые когда-то лучились теплом и любовью, а теперь отражали лишь боль и решимость. Каждый раз, глядя на Морриган, отец видел призрак своей потерянной жены, женщины, которую он любил больше жизни. Это сходство было постоянным напоминанием о его утрате, о том, что он не смог защитить свою семью. И это делало его еще более жестким и требовательным к Морриган. Он словно пытался уберечь ее от той же участи, что постигла ее мать, сделать ее настолько сильной, чтобы она смогла выжить в этом жестоком мире. Но, делая это, он невольно отдалялся от нее, возводя между ними стену из долга и дисциплины. Морриган чувствовала эту дистанцию, эту холодность, и от этого ей становилось еще больнее. Она хотела, чтобы отец обнял ее, утешил, сказал, что все будет хорошо. Но он лишь молча смотрел на нее своими стальными глазами, и в этом взгляде она видела не любовь, а призрак прошлого, который преследовал их обоих.       Отношения Морриган с Гриндевальдом были клубом противоречий, туго затянутым узлом из любви, ненависти, страха и странного, болезненного восхищения. Она называла его «дядюшка Гелл», как в детстве, до того, как мир раскололся на «до» и «после». В его присутствии Морриган чувствовала себя неуютно, словно бабочка, попавшая в паутину.       Гринвальд, как и отец, видел в ней свою сестру, мать Морриган. Это сходство, вместо того чтобы сблизить их, создавало невидимую преграду. В его взгляде, обращенном к ней, сквозила странная смесь нежности и печали, словно он смотрел не на племянницу, а на призрак прошлого.       Он старался выйти на контакт, завлечь Морриган своими идеями, научить своим методам. Рассказывал о «великой цели», о «новом мировом порядке», о «магическом превосходстве». Его голос, чарующий и гипнотический, проникал в самые потаённые уголки души, заставляя сомневаться, колебаться. Иногда, слушая его речи, Морриган ловила себя на мысли, что понимает его. Понимает его боль, его жажду власти, его желание изменить мир. Она видела в нем не только безжалостного тирана, но и гениального мага, одержимого своей идеей.       Невольно Морриган начала перенимать его привычки: резкий поворот головы, привычка постукивать пальцами по столу, интонации голоса, даже некоторые жесты. Это пугало ее. Она боялась стать похожей на него, боялась, что тьма, поглотившая Гриндевальда, поглотит и ее. Но в то же время она не могла отрицать, что его сила, его харизма, его интеллект вызывали у нее невольное восхищение. И это противоречие разрывало ее на части.       Даже в самых узких кругах сторонников Гриндевальда шептались о поразительном сходстве Морриган с ее матерью и называли ее не иначе как «любимой племянницей». Этот титул, словно клеймо, прилип к ней, вызывая смесь зависти и страха у других последователей. Морриган презирала это прозвище, оно было постоянным напоминанием о ее связи с человеком, которого она одновременно боялась и ненавидела.       Гриндевальд, же мастерски использовал эти слухи в своих целях. Он открыто покровительствовал Морриган, предоставляя ей привилегии и доступ к запретным знаниям. Это вызывало еще большее недовольство в рядах его последователей, но никто не смел открыто противоречить воле Великого Предводителя. Несмотря на внутреннее противоречие, Морриган обладала незаурядными лидерскими качествами. Ее острый ум, твердая воля и магический талант не остались незамеченными. Именно поэтому Гриндевальд поручил ей возглавить «Альянс Юных Магов» — организацию, созданную для вербовки и обучения молодых волшебников, разделяющих идеи общего блага.       Морриган блестяще справлялась со своими обязанностями. Она была харизматичным лидером, способным вдохновить и повести за собой. Ее речи, полные страсти и убежденности, зажигали огонь в сердцах юных магов. Многие видели в ней будущее магического мира, правую руку Гриндевальда, его преемницу. Но за внешним блеском скрывалась глубокая внутренняя борьба. Морриган не разделяла идей своего дяди. Она не верила в «магическое превосходство», не хотела войны с миром маглов. Но она была связана кровными узами, обстоятельствами, страхом. И это делало ее положение еще более трагичным.       Морриган упала на кровать, лицом в подушку, и беззвучно зарыдала. Плечи ее сотрясались от рыданий, тело выгибалось в конвульсиях. Слезы, горячие и горькие, текли по щекам, пропитывая подушку. В этот момент она не была «любимой племянницей» Гриндевальда, не была лидером «Альянса Юных Магов». Она была просто Морриган, маленькой девочкой, потерявшей брата и запутавшейся в паутине лжи и предательства.       Тишина комнаты, обычно такая гнетущая, сейчас казалась ей единственным убежищем. Здесь, в одиночестве, она могла снять маску силы и бесстрашия, дать волю своей боли и отчаянию.       Она рыдала за Аресом, о беззаботных днях детства, о матери, которую почти не помнила. Рыдала о разбитых мечтах, о потерянном счастье, о жизни, которая превратилась в бесконечную череду тренировок, интриг и страха.       Рыдала оттого, что не знала, как выбраться из этой паутины, как противостоять Гриндевальду, как остаться верной себе. Она чувствовала себя загнанной в угол зверем, которому некуда бежать.       В этот момент ей хотелось одного — чтобы кто-нибудь обнял ее, утешил, сказал, что все будет хорошо. Но рядом никого не было. Только тишина и собственные рыдания, которые эхом отдавались в пустой комнате.