Безраздельно

— Друзья, а с вами мы увидимся ровно через одну неделю. Здесь же, на канале ТНТ. Это Импровизация Команды. Меня зовут Антон Шастун, всем пока! В лицо бьёт алеющий свет прожекторов, Серёжа закидывает ему руку на плечо и что-то счастливо кричит. Эд упирается головой в лоб, притягивая к себе за шею и ероша волосы, но Арсений словно в вакууме — не слышит вокруг себя ничего, только вертится на месте, как будто с головой провалившись под сцену. Они прошли в одну восьмую. Победили. Его восторженно толкают со всех сторон, трясут за плечи, и он, выныривая наружу из своего полузабытья, счастливо орёт — ура — вместе со своей командой. Наслаждается каждой секундой, пока зал им аплодирует, восторженно нараспев скандируя «Э-пич-ны-е!». Арсений обнимается со всеми подряд, задевая носом чужие волосы, получая похлопывания по спине, пока внезапно не утыкается лицом в чью-то тёплую шею, спрятанную под белым бадлоном. Он чувствует, как большие руки обвивают его талию в ответ. — Поздравляю вас, — слышится откуда-то сверху. Голос у Антона переполнен теплом, но всё равно кажется чуть более хриплым, чем обычно. Ему позволительно — всё-таки только что в одиночку отвёл почти двухчасовой мотор. — Так ведь это ты рефери, тебя благодарить нужно, — жмурится от удовольствия Арсений, втягивая носом терпкий запах чужого одеколона. Антон медленно покачивается на месте, сгребая его в охапку. — Но не я же сужу, — даже так в голосе слышится широкая улыбка. — Резонно, — смеётся Арсений, отстраняясь и заглядывая ему в глаза, для этого приходится едва-едва приподнять подбородок. — Тогда пойду Диму благодарить. Антон задерживает руку на его боку, пробегаясь пальцами по толстовке, но Арсений уже не обращает на это внимания, всецело устремляясь за Серёжей. Тот, поймав его, за руку тащит к сегодняшнему жюри. — Поздравляю, пацаны, — Дима пожимает им обоим руки, а Макар рядом громко хлопает вместе со зрителями, которые всё никак не остынут. И плевать, что это первая такая большая игра их команды, они порвали этот зал в клочья, и это видно даже невооружённым глазом. Арсений счастлив — сцену он обожает всей душой, обожает атмосферу соревнований. Пусть они серьёзные, решающие, но всё равно проходят в уютной компании. Ему нравится громкая музыка в перерывах, танцевать на сцене с закрытыми глазами, пока все настраиваются на батл, нравится выбегать вперёд, ещё не зная, что он скажет в следующую секунду. Сердце от адреналина колотится в этот момент как сумасшедшее, рвётся наружу. Арсению особенно нравится, когда Антон кричит во весь голос «было», взмахивая над ним рукой и растягивая улыбку до ушей, а на фоне от смеха взрывается зал. Тут всё кипит и бурлит от эмоций, и Арсений прыгает в это горячее море бомбочкой, заныривает по самую макушку, потому что утонуть в нём не страшно. Арс даже не против. Он вертится юлой рядом с Димой и Макаром, обнимает и их, ни на что не обращая внимания, хотя вообще-то уже стоит отстать и от приглашённого гостя, да и от Димы тоже, хоть с тем они и хорошо знакомы, потому что тот по-отечески не раз наставлял их всех на школе команд. Макар что-то спрашивает, но стоит Арсению обернуться, чтобы уточнить, о чём он, потому что из-за всеобщего гомона почти не слышно чужой речи, как вдруг его в очередной раз кто-то притягивает за локоть, а за этим над ухом снова раздаётся знакомый слегка подохрипший голос. — Фотку надо сделать, Стас уже поторапливает, — снова эти мурчащие нотки, Антон подтягивает его к себе, и Арсений снова не успевает переспросить Макара, чего тот хотел — Антон, может и не специально, но буквально полностью отгораживает его от жюри своими широченными плечами. — Идём, — сдаётся Арсений, мысленно сравнивая Антона с домашним котом, который, стоит хозяину заявиться домой, уже вертится вокруг, поманивая хвостом, и мурлычет у ног, прося ласки. А Антон будто только и ждёт его согласия, тут же подталкивает обратно на сцену и оборачивается к товарищам, чтобы пригласить их с ними. Пока их не щёлкают, Антон его не выпускает, цепко приобнимает за плечо, кажется, даже поглаживая тыльной стороной ладони. Они так и остаются на снимке — рядом, даже вопреки традиции, заключающейся в том, что Дима и Макар должны стоять от рефери по двум сторонам, а команды полным составом уже за ними с краю. Под прощальные возгласы и хлопки зрителей они все один за другим уходят в закрытую часть павильона, и только тут в полутьме коридоров Арсений наконец в полной мере ощущает, насколько же он вымотался. Неподалёку, где-то в паре шагов слышится голос Антона, что-то обсуждающего со Стасом, и Арсений невольно задумывается о том, каково вообще сейчас их бессменному ведущему. Он с утра до ночи в павильонах. Куда ни ткнёшься — нарвешься на Антона Шастуна, готовящегося к съёмкам, а сегодня вообще четыре мотора отсняли, так что Арс даже представить себе не может, как Антон ещё держится на ногах. Он бы на его месте уже давно привалился где-нибудь к стеночке и уснул — стоя, сидя, не важно, только пусть все отстанут со своими съёмками и дадут отдохнуть хоть секунду. В поле зрения появляется Эд, вразвалочку направляющийся к нему, и Арсений поспешно делает шаг навстречу, чтоб им двести лет не обходить битком набившихся в помещение людей. — Хош с нами поехать? — Куда? — вскидывает брови Арсений. — Серёга предложил отпраздновать, раз уж мы остаёмся в Москве, — поясняет Эд. Арс, честно признаться, даже не знает, что на это ответить. С одной стороны, он — человек компанейский, с удовольствием и посидел бы с ними, и отметил, благо повод есть, но… Неужели они с Матвиенко и Лазаревым не устали? Арс сейчас готов был бы жизнь отдать за хрустящие белые простыни на высокой кровати в отеле, так что он мешкает мгновение, на самом деле уже размышляя над тем, как бы вежливо отказаться, он же всё-таки часть их команды. — Арс, ты в отель сейчас планируешь? — раздаётся вдруг внезапно над ухом. Что ж, он сегодня прямо нарасхват. Антон как обычно будто из-под земли вырастает рядом, прижимаясь плечом к плечу и заполняя всё окружающее пространство своим мягким, укутывающим с головой запахом. — Угу, — а как он теперь может ещё куда-то ехать, когда одно появление Антона нагнало на Арса такое сильное желание понежиться в уюте, что у него теперь только и мысли, что о теплом одеяле. Эд покачивается рядом с пятки на носок, видимо, ждёт от Арсения более внятного решения. А Антон тем временем чувствует внутри какое-то уже знакомое ощущение, вскипающее где-то под сердцем, клокочущее. Он неосознанно пододвигается ещё ближе, не замечая, как плечом не нарочно оттесняет Эда в сторону. — Может, тебя подвезти? Мне не сложно, если что, — улыбается он ласково, вопреки собственному настроению. У Антона в груди шевелятся какие-то скользкие червячки тревоги и напряжения, он сам не до конца понимает, чем всё это вызвано, но отчётливо ощущает, что ему хочется выдернуть явно уставшего Арсения из всей этой толпы, чтобы никто его не таскал и не щупал. Не видят, что ли — человек покоя хочет. Арсений оглядывается вокруг, замечая, что Эд успел сделать пару шагов от него назад, а Матвиенко уже нарисовался рядом и теперь стоит, переминается с ноги на ногу. — Я думал, меня Серёжа подвезёт, — смотрит на Шаста Арсений, но Матвиенко смешно выпучивает глаза и крутит пальцем у виска — мол, ты чего, дурачина, какой Серёжа, едь со своим Антоном и наслаждайся жизнью. — Хотя, если тебе не сложно, — Арсений переводит взгляд обратно, цепляясь глазами за слегка отросшую тёмно-русую щетину, прячущую под собой чужие пухлые губы. Антонову улыбку она, однако, нисколько не скрывает. — Мне по пути, — кивает тот, отчего его кудрявая челка забавно подпрыгивает на лбу. Арсений бы удивился, что тот так хорошо знает, в какой ему отель конкретно, если б не сам Антон ему это место и посоветовал, ещё когда они всей командой приезжали на школу. Потому что отель и правда очень удобный, да и ехать совсем недалеко. Антон исподлобья наблюдает за тем, как он наскоро прощается с друзьями, а Арсу приходится уезжать, не дождавшись Лазарева, потому что тот, похоже, застрял где-то, заболтавшись. В машине тепло, и Арсения от этого клонит в сон ещё сильнее, так что он почти даже не следит за дорогой, оставляя всё на Шастуна. А тот держит руль одной рукой — Арс с ним ездил не раз, но так и не смог заставить водить по правилам, и просил, и уговаривал, и пугал фурой с брёвнами, но всё без толку — а второй рукой переключает радиостанции. — Тебе подогрев включить? Арсений вяло поворачивает к нему голову и коротко улыбается. — Нет, спасибо. — Каждый раз удивляюсь, как ты не мёрзнешь, — пожимает тот плечами и нажимает на кнопку только со своей стороны, Арсений давно заметил, что он всегда держит кондиционер на теплом воздухе. Может, летом он, правда, и переключает на прохладный, но пока что это никак не проверишь. Какое-то время они едут в тишине, потому что подходящей радиостанции Антону найти так и не удаётся, везде крутят какой-то кач, чтоб люди за рулём не засыпали под вечер, а под такую музыку разве что пафосно выруливать с парковки. — Устал сегодня? — Антон снова поворачивается к Арсению, и тому хочется сказать, чтоб он лучше бы за дорогой так следил, как его разглядывает. Но во-первых, он не против этих участливых вопросов, а во-вторых, Антону в плане вождения доверяет, как себе, да и в аварию попасть на практически пустом шоссе ночью у них не так уж много шансов. — Хотел с ребятами поехать, — вздыхает Арсений. — Они планировали отметить. Но понял, что вообще уже не могу. Так что они без меня сегодня обойдутся. — Ну и не страшно, — усмехается Антон. — Зато ты со мной. — Я с тобой, — кивает Арсений. С Антоном рядом улыбаться хочется, не переставая, он так искренне спрашивает о том, как его дела, что у Арсения каждый раз пальцы на ногах поджимаются от того, какой же он всё-таки… Так, наверное, и выглядит в понимании Арсения комфорт, в его вымышленном словаре напротив обязательно стояла бы фотография Антона. Взъерошенного, большого, тёплого. В объёмном свитере и с позвякивающими кольцами на длинных пальцах. Антона, который во время перерывов предпочитает общению с приглашёнными звёздами, пусть и недолгое, но всё-таки ощутимое присутствие рядом с Арсением, когда он из толпы находит его на раз-два, и высокой стеной вырастает рядом, отгораживая от шумящих и галдящих людей. Всё это у них начинается как-то само собой и прямо с первой встречи на школе команд. Арсений тогда впервые видит Антона вживую — тот заходит в зал в свитере, на котором красуется принт с мягким плюшевым медведем, и сонно садится в первом ряду, покачивая одной ногой, но уже буквально через мгновение, когда его представляют и вызывают сказать свои пару слов к началу школы, Антон активно взмахивает руками и приветствует их всех громко, за секунду включаясь в процесс. Антон Арсения видит в третьем ряду в компании, пожалуй, самых своеобразных из появившихся в тот день в зале людей: зататуированного Эда, у которого рисунков на теле больше, чем волос — тогда Антон просто зовёт его про себя чуваком, похожим на какого-нибудь репера. Рядом в мешковатых штанах пристроился невысокий бородач с серьгой в ухе, выглядящий так, как будто его только что вынули из постели — только потом Антон, познакомившись с ними, узнаёт, что Серёженька — та ещё пироженка на самом деле, но в тот раз он кажется ему угрюмым парнем с кичкой. На ухо бородачу что-то с энтузиазмом шепчет артистичный громкий парень с правильными чертами лица, Лазарев один из этих троих выглядит более-менее не угрожающе, хотя по его рельефной фигуре и не скажешь. И Арс. Тогда Антон ещё не знает его имени, но, один раз наткнувшись взглядом на внимательные голубые глаза, уже не может надолго отвести взгляд в сторону, постоянно возвращаясь обратно. Арсений подходит к нему в перерыве, судорожно думая, с чего бы начать разговор, и в итоге просто протягивает руку и чуть было не говорит банальное «спасибо за твоё творчество», но потом решает, что имеет право просто познакомиться, потому что в двух словах благодарность он бы всё равно не высказал. Антон смотрит на него, по-детски сведя брови домиком, а потом теряется, смущённо опускает голову и предлагает кофе. Арсению не пять, чтоб он не понимал, что, если уж ещё не влюблён, то как минимум испытывает к Антону большую симпатию. Арсению не семнадцать, чтобы с головой в этом утонуть и страдать днями напролёт. Арсению двадцать восемь, и он знает, что у Антона Шастуна есть девушка. Лично ему с Ирой так и не удаётся познакомиться, но и не то чтобы Арс к этому прям стремился, он просто пару раз провожает их с Антоном спины взглядом, когда те уезжают домой вместе. Но Ира появляется нечасто, на школу заезжает всего дважды и не задерживается дольше нескольких минут, просто дожидаясь собирающегося Антона и залипая в телефон. Чувства ревности Арсений не испытывает, да и не злится даже. С какой стати вообще? Но всё-таки невольно присматривается краем глаза к тому, как Антон, приветствуя Иру, не говорит ни слова, зовёт её уходить молчаливым кивком, и даже не удосуживается хотя бы её приобнять. У Арсения, будь он чуть менее вдумчивым человеком, от такого зрелища наверняка просыпалось бы в груди своеобразное злорадство, но он и без того понимал, что всё это может не значить ровным счётом ничего, хотя даже не особо внимательный Эд уже успел подшутить над тем, что рефери проекта явно неровно дышит в сторону одного из участников их команды. Но это так… Шутки. Поэтому Арсений в скором времени ставит себе условие — ни на что не надеяться, ничего не ждать, а просто спокойно радоваться тому, что жизнь свела его с таким прекрасным человеком. Арс думает, что из Антона вообще-то вышел бы чудесный друг — понимающий, интересный, весёлый, человечный, тот, с кем он мог бы качаться на одной волне хоть до посинения. Но потом Антон радостно раскрывает свои объятия ему навстречу, приветственно притягивая за плечи, и впечатывает в широкую грудь, обвивая руками за талию, и Арсений, зажмуривая глаза от удовольствия, понимает, что иногда можно немножечко и пострадать. Не в полную силу, конечно. Он же не дурак, знал, на что идёт. А Антон тем временем глухо смеётся, поглаживает его по голове, путаясь пальцами в мягких волосах, и Арсений сдаётся — ничего он не знал, можно сколько угодно мозгов иметь в своей голове, сколько угодно раз убеждать себя в том, что ты не влюбишься сильнее, но банально сердце не обманешь. А его сердце подстраивается под Антоново «тук-тук-тук», когда Арс утыкается ему носом в тёплую шею. — Спасибо, что подвёз, — Арсений не знает, стоит ли протянуть руку на прощание или просто сказать «пока», но Антон его опережает. — Мне не сложно, — бормочет он в который раз, опуская лицо, а потом внезапно тянется к нему, не обращая внимания на упирающийся в бок ручник, и обхватывает за плечи, проводя носом по волосам. Арсений тает и в ответ поспешно обвивает его руками за шею. — Ладно, не буду задерживать, тебя, наверное, уже ждут… — Кто? — удивлённо отстраняется Арсений, заглядывая в глаза напротив. У Антона на лице мгновенно проступает смятение. — Ну, не знаю, мало ли… — тянет он, надламывая брови. — Ты же знаешь, что нет. Я даже не живу в этом городе, — Арсений усмехается и открывает дверь машины, вылезая на прохладный воздух. — Завтра увидимся. — Тогда до завтра, — улыбка не широкая, кажется даже немного уставшей из-за опущенных уголков губ, но от неё идёт поток такого родного тепла, что Арсения этим потоком согревает на пути до самых дверей холла, так что даже не приходится зябко натягивать капюшон толстовки на голову. Он на ходу не оборачивается, сразу заскакивая внутрь и захлопывая за собой дверь, но Антон всё равно ждёт, когда та с громким звуком скрежещущего металла ударится о косяк, а фигура Арсения скроется из виду, и только потом позволяет себе усесться поудобнее и тронуться с места. В машине становится прохладно. Музыка нещадно бьёт по ушам, заставляя прятаться куда подальше, а с приправой из шума и гама собравшихся в Main Stage людей, всё это вообще превращается в какую-то адскую головную боль. Антону не отсидеться даже в гримёрке, потому что и через длинный коридор, и через неплотную дверь, всё равно доносится нестерпимый галдеж, раздражающий всё сильнее. Сколько бы он ни пытался отвлечься на ленту в инсте, мысли неуправляемо мечутся в голове, подогревая его тревогу. Команды просят приезжать заранее, потому что моторы не резиновые, аренда не бесконечная, а время на вес золота — и это всё главные заповеди Стаса, который вбивает их в нерадивые головы участников, но всё равно находятся индивидуумы, способные влететь в служебную часть за полчаса, и это ещё, если повезёт, даже с учётом того, что их надо загримировать и проверить одежду. Антон злится не потому, что Арсений опаздывает на мотор, хотя времени у него ещё тридцать-тридцать пять минут, он злится, потому что Арсений опаздывает не один, а вместе с Эдом. А ещё Антон волнуется, ничего ли страшного не случилось после того, как Арс кинул ему в телеге хватающийся за голову стикер и записал голосовое, в котором с перебоями на тяжёлое дыхание не преминул сообщить «извини, мы с Эдом очень сильно торопимся, возможно будем минут на десять позже». Антона эти загнанные вдохи буквально схватили цепкими когтистыми пальцами за шею и сдавили, что есть мочи, заставляя сердце учащенно заметаться в груди. Арсу он не отвечает, оставляя две галочки напряжённо висеть в диалоге — стремительно закрывает приложение и переходит в инсту, стараясь успокоить дыхание. Арсений просто бежит. Он торопится. И бежит. А Эд бежит с ним. Да, всё так и есть. Они бегут, и ничего больше, что можно было бы подумать. Антон, прикрывая глаза, медленно откидывается на спинку дивана, явственнее ощущая, как кровь стучит в висках, а голову с боков словно сдавливает шипастым обручем. Его потряхивает и упорно дёргает от «похуй, блять, на всё, больше ничего не могу» до «сука, как же это тупо, почему я вообще кого-то в чём-то подозреваю, это же очевидный бред». Антону обидно до глубины души и хочется взвыть оттого, что он никак вообще не может весь этот ублюдский негатив проконтролировать. Но он может только судорожно хвататься за волосы, неаккуратно сминая их в пальцах, пусть стилисты ругаются на его неразумность, но блять… Дверь открывается, и этот скрип и шорох куртки вымораживает просто до слез, так что Антон вскакивает с места, тут же утыкаясь взглядом в наглую, изукращенную витиеватыми надписями физиономию. — Почему вы опаздываете? — увидь он себя сейчас со стороны, наверняка бы сам отшатнулся от греха подальше, но у Антона глаза застилает пелена, а голову сдавливает подступающая мигрень, поэтому он не слышит своего тихого, угрожающего тона и не замечает, что в силу роста почти нависает над Эдом, хмуря брови с такой силой, что между ними пролегает глубокая черта. — Воу-воу, Антон, сорян, мы не специально… — делает тот шаг назад. — Арс же должен был предупредить, вроде. Виски пульсируют, и Антон давится воздухом. Вот сука. — Антон? Из-за спины Эда показывается каштановая, давно не стриженная чёлка, голубые глаза с трепещущими ресничками смотрят на него встревоженно, и Антона в ту же секунду словно с головы до ног окатывает холодной водой, приводя в чувства. — Ты в порядке? — протягивает к нему руку Арсений. — Я… — Антон невольно морщится от головокружения и делает шаг назад, покачиваясь, но Арсений своевременно и ловко придерживает его за плечо, поспешно поворачиваясь к Эду. — Так, ты иди готовься, я сейчас буду. Пошли, — последнее звучит уже исключительно для Антона, совсем тихо, успокаивающе, с пронзительным взглядом в глаза. Антон не помнит, как Арс заталкивает его обратно в комнатку и закрывает ногой за ними дверь, он приходит в себя, когда тот уже суетится, примостившись рядом с ним на диване и прислонясь бедром к его ноге, отвинчивает с бутылки крышку. — Попей, пожалуйста, — Антон послушно берёт из его рук бутылку, стараясь не мять пластик, потому что каждый звук сейчас сопровождается новым острым покалыванием. Когда он опускает голову, снимая сухим языком с губ мелкие капли воды, его лба касается прохладная рука, и какое же это всё-таки блаженство. — Уу, — тянет Арсений. — Голова болит? Антон кивает медленно и снова откидывается на спинку не особо мягкого дивана. Арсений уже было собирается отнять ладонь от его лба, но Антон перехватывает её обеими руками, удерживая на месте. — Оставь, — одними губами просит он. Арсений на это мягко улыбается, не сопротивляясь, наоборот, холодными с улицы пальцами проходится по разгорячённой коже и убирает со лба непослушные полуколечки тёмно-русых прядок. — У меня Пенталгин есть, надо? Антон снова неторопливо кивает, не открывая глаз и лениво прислушиваясь к тому, как Арсений шарит по карманам пальто, доставая блистер с таблетками, и выдавливает одну на ладонь. Снова слышится звук откручиваемовой крышки, и Антон слегка приоткрывает рот, позволяя чужим пальцам вложить ему на язык белый кругляшок, будто ненароком проходясь напоследок большим пальцем по пухлой нижней губе. Антон сглатывает и торопливо запивает таблетку, распахивая глаза. — Должно скоро получше стать, — Арсений следует его примеру, и запрокидывает голову, опираясь макушкой о стену. — Надо идти, уже пять наверняка, сейчас кто-нибудь прилетит, начнёт орать… — подрывается Антон. — Да посиди ты хоть секунду! Арсений тут же ловит его за руку и настойчиво заставляет плюхнуться назад. Теперь они сидят совсем вплотную, так что Антон мог бы уложить его голову на своё плечо или обнять, но он неловко складывает руки на собственных коленях и смотрит в пол. Ему совестно и даже, кажется, неудобно перед Арсением за то, что он сам себя накрутил из-за какой-то ерунды до предобморочного состояния, хотя это не он сейчас вообще должен был волноваться. Это у Арсения вообще-то сейчас, через несколько минут должен случиться второй в жизни выход на телевизионную сцену. — Не надо никуда бежать, придут и придут. Дай таблеткам подействовать, — смотрит на него Арсений. — У тебя что-то случилось? А что тут ответить? Да, я настолько сам верю в свои же фантазии, что чуть не ёбнулся? Да, я с ума схожу каждый раз, когда кто-то хотя бы шаг в твою сторону делает, потому что мне в этом постоянно видится подкат? Да, я до трясучки ревную тебя к каждому, блять, столбу, и ничего, нахрен, не могу с этим сделать? — Не позавтракал. И устал. А по глазам Арсения видно — не поверил ни на йоту, хотя он скорее станет подозревать, что Антон скрывает ото всех какой-нибудь рак и смертельно болен, чем подумает о том, что у Антона просто сдвиг по фазе на нём самом же до такой степени, что он иногда даже готов голыми руками передушить всех, кто хотя бы дыхнёт в его сторону. Через две минуты на пороге комнаты появляется Стас собственной персоной — настолько, видимо, основательно их принялись искать. — Идём, — не даёт ему начать возмущаться Антон и, показывая, что не врёт, действительно поднимается с места, потянув за собой и Арсения. Стас раздражённо кивает, но всё-таки не устраивает им серьёзную выволочку, а уходит молча, не закрывая дверь до конца, всем своим видом показывая, что они к этому разговору ещё обязательно вернутся. Антон и сам понимает, что этой беседы ему не избежать, потому что, очевидно, что Стас не слепой и не тупой, отнюдь, к счастью это или к сожалению, но ничто не проходит бесследно, и их общение в том числе. Арс же в этот момент решительно направляется к двери, но теперь уже наступает очередь Антона его останавливать. — Погоди… Арс вопросительно оборачивается к нему, но сказать ничего не успевает — Антон привычно с размаху ловит его в свои уютные объятия и утыкается носом в шею. — Ни пуха, ни пера, Арс. И тот наконец расслабленно смеётся в ответ. — К чёрту. Их команда проходит в одну четвёртую. — Ты не представляешь, на меня люди в инсте, по-моему, подписываются со скоростью света! — Да, Арс, чему ты удивляешься, — Матвиенко по-доброму посмеивается над его восторгом и пихает сидящего рядом Эда локтем в бок. — Смотри, граф-то наш всех сразил наповал. Дверь их гримёрки тихо открывается, позволяя сквозняку проскочить по полу и скользнуть по ногам. Арсений ёжится и поворачивает голову, наблюдая за тем, как в проёме показываются сначала руки, запястья которых унизаны цепями, а за ними и острый нос с маленькой родинкой на конце. Приходится кинуть в сторону ребят вопросительный взгляд, но Лазарев только пожимает в ответ плечами, мол, а что такого, и отодвигается от зеркала. — Шаст, заходи к нам, — раз уж никто не против, зовёт Арсений, и дверь наконец приоткрывается пошире. Деревянный косяк Антон преодолевает, наклонив голову и замирает на месте, пока Арс не хлопает по дивану рядом с собой, предлагая садиться с ним. Смотрит Антон исподлобья, но уже не так уничтожающе, как перед мотором, приваливается боком к Арсению, но на него, вопреки уже развившейся привычке, не смотрит — разглядывает свои узорчатые штаны, делая вид, что это вообще-то сейчас самая интересная вещь во вселенной. Хочется его как-то раскачать, привести в чувства, потому что Арсений уверен, что его солнечный человечек может появляться не только, когда они остаются наедине. Арсению почти обидно из-за того, что друзья не могут увидеть Антона таким, каким он бывает иногда — заботливым, нежным, улыбчивым светом — по какой-то причине, окружающим от него достаются только усталые взгляды, брошенные наискось, и вялые кивки, поэтому Арсений на своём сегодняшнем подъёме настроения берётся за то, чтобы растормошить Антона. Обвивает его двумя руками за предплечье и, быстро склонив голову, бодает лбом в плечо, заставляя повернуться к себе. — Ну чего ты? Арсений удивлён, что Серёжа, наблюдающий за всем этим, ещё ни слова не сказал, чтоб подшутить. Антон только нехотя пожимает плечами. — Не помешаю вам тут? — Нет, — мотает головой Арсений. — Мы тут удивляемся тому, что люди так быстро подписываются в соцсетях. — Я говорю, это только ты удивляешься, — смеётся Серёжа, переводя взгляд на Антона. — Ты представь, он не верит, что может за два эфира так сильно очаровать всю аудиторию в зале, да я б сам на него тут же подписался, скажи? Антон мгновение ползает по его лицу каким-то нечитаемым взглядом, а потом внезапно улыбается: — Я так и сделал. Арсению остаётся только смущённо прятать лицо от всех этих дурачин, которые взялись его тут нахваливать, и не подавать виду, что он вообще-то внутренне почти пищит от удовольствия. Беседа бежит дальше, плавно утекая в русло фанатской любви, и Арсений, вполуха слушая пространные рассуждения Эда, всем телом чувствует, как Антон постепенно расслабляется, выпрямляет шею и на особо затихающей ноте, вдруг смешно зевает, жмуря глаза и едва успевая прикрыть рот рукой, а потом, будто у них это совершенно в порядке вещей, укладывает голову Арсению на плечо, потираясь носом о ворот водолазки. У Арсения в эту секунду одна цель, он уже совсем не может сконцентрироваться на чужом монологе, и единственное, что он пытается сделать — не подавать виду, что его сейчас разрывает на части желание вопить от переполняющих его эмоций. Но он, кажется, с этой задачей не особо справляется, иначе, почему Матвиенко, смотря на его подлетающие вверх брови, расплывается в ехидной улыбке довольного, обожравшегося сметаны кота. Не удивительно, что именно в тот момент, когда у Арса в голове проносится мысль о том, что он не хочет, чтоб это всё когда-нибудь заканчивалось, дверь резко открывается, пропуская в комнату Оксану. — Антон, — она растягивает окончания слов, как будто нарочно затягивая тебя в диалог. — Чего ты сегодня такой опоздун? Четвёртый мотор уже начинаем. Арс разочарованно чувствует, как приятная тяжесть исчезает с плеча, а чужие чуть было согревшиеся пальцы напоследок мелко поглаживают его по запястью. — Пойдём, Окс, — он на ходу кивает парням, уходит, не оборачиваясь, и только, когда дверь за ними прикрывается, оставляя узкую щёлку, Арсений замечает мимолётно скользнувший по его лицу извиняющийся взгляд. В комнате воцаряется тишина. Арсений поднимается на ноги. — Я в отель. — Арс? — Лазарев ловко ловит его за руку, заставляя замереть и посмотреть на себя. Молчит секунду, как будто пытаясь подобно крупной змее загипнотизировать своим чересчур серьёзным взглядом. — Либо вы оба слепые, либо тупые… — Либо у него есть девушка, Серёг. Он, может, чуть более резко, чем хотел бы, вырывает руку из чужих пальцев, но на коже, к удивлению, не остаётся такого знакомого фантомного ощущения прикосновения, какое всегда горит на теле от касания широких ладоней Антона. Арсений и правда направляется в отель, сегодня снова его день — день их прохода в четвертьфинал, и он честно может позволить себе нормальный отдых в покое, но своим мыслям он не приказ, а те непослушно вертятся волчком, играют в чехарду в черепной коробке, так что Арсений даже не отдаёт себе отчёт в том, что не вызвал такси, а просто зашагал по только-только намечающимся лужам в сторону торгового комплекса, где обязательно должно быть какое-нибудь, пусть и не особо крутое кафе, сейчас не важно. Приходит в себя он, уже примостившись за удобным столиком в углу и согревая пальцы о большой картонный стакан с кофе. Телефон появляется в руке сам собой. И что он тут забыл? За окном уже темнеет, а людей в кофейне кот наплакал, так что Арсений даже может прислушаться к тихой мелодии джаза, звучащей из колонок где-то на фоне. В диалоге с Антоном висит одно непрочитанное: «Арс, напиши, когда доедешь, пожалуйста», и благоразумнее было бы кинуть в ответ короткое: «ок» и подмигивающий смайлик или подождать около получаса и соврать, что он уже в отеле умывается и готовится ко сну. Но благоразумие вряд ли его черта, Арсений усмехается и печатает: «напиши, когда закончишь», игнорируя чужую просьбу, и сразу кладёт телефон экраном вниз, выходя из телеги, чтоб не дёргаться лишний раз. Антон всё равно не ответит раньше окончания съёмок, а соблазн удалить сообщение велик, но Арс упорно убеждает себя, что он вообще-то решительный и за свои поступки отвечает. Ноги уже словно ватные, сил никаких, и Антон искренне себе клянётся, что после окончания пула обязательно возьмёт хотя бы пару выходных, потому что терпеть это уже невозможно просто, ему бы в Тибет, в монастырь на полгода, чтоб в себя прийти, а он работу в пол-одиннадцатого только заканчивает. — По домам? — нагоняет со спины Стас. Откуда у человека столько энергии? — Угу, — Антон с отпечатка разблокировывает айфон, и мгновенно у него меж бровей пролегает тонкая линия, оттого, что он непонимающе хмурится. На фоне рабочих диалогов и висящих на уведомлениях переписок отчётливо выделяется короткое: «Арс» с не менее содержательным сообщением, так что Антон, не медля, выбирает в контактах его номер. — Что-то случилось? — Привет, — голос у Арса нисколько не напряжённый, в противовес его собственной тревоге, наоборот даже какой-то полусонный? — Вы закончили? — Да, только что, — наверное, даже в трубке слышно, что слова Антона насквозь пропитаны искренним недоумением. — Так всё в порядке? — Да. Конечно. Можешь не уезжать пять секунд? Я сейчас буду. Антон не успевает даже удивиться, не говоря уже о том, чтобы возмутиться в ответ на то, что Арс оказывается больше часа колобродит где-то тут между строительных заборов и грязных глинистых закутков. Но примерно минут через восемь Арсений влетает через служебную дверь, суматошно оглядываясь по сторонам и ища его взглядом. — Арс! Тот мгновенно его замечает и направляется в нужную сторону, а Антон, откровенно говоря, невольно залипает на его изящную, пружинящую походку, потому что недлинное пальто Арсения нисколько не скрывает того, как при каждом шаге его бёдра плавно покачиваются из стороны в сторону, пусть не по-женски и едва заметно, но для него всё равно, как будто бы весь мир — подиум. А у Арсения в голове всё ещё сумбур, по большей части оттого, что, когда он заходит в холл, первое, о чём он думает — а если Антон устал и торопится домой? Его ведь там явно ждут в отличие от некоторых, да и у него могут быть планы на вечер вообще-то, хотя скорей уже на ночь — это звучит ещё хуже. Так что он непроизвольно замедляет шаг, подходя ближе к высокой фигуре в объемной куртке, пока его целиком и полностью обуревают сомнения в правильности таких действий. Надо было не выёживаться и ехать спокойно в номер, а теперь вот придётся оправдываться и… — Почему ты не уехал? — Антон не кажется раздражённым, пусть по взгляду и видно, что он всё ещё удивлён. — Я хотел… — не время врать. — Тебя дождаться. Боже, как ужасно. Как тупо это звучит, Арсений, чёрт тебя дери. Нет тебе оправдания, и не зря в твиттере люди иногда используют словосочетание — влюблённая нищенка. Хотите наблюдать данный феномен в цвете? Полюбуйтесь! Арсений Сергеевич Попов собственной персоной, стоит и плавится в лужу от того, как на покусанных Антоновых губах расползается широкая улыбка. Хотя он тоже совершенно не знает, что говорить. — Я могу тебя подвезти? — скорее спрашивает, чем утверждает. А Арсений только и может, что поспешно закивать головой, прям как китайский болванчик, а то мало ли тот сейчас передумает, скажет, что занят сегодня или хуже того — ещё такси вызовет, а Антон бы определённо мог из того же благородства. Телефон вибрирует в кармане, не прекращая, пока Арсений пристёгивается, ёрзает в кресле, чтоб усесться поудобнее, и ждёт, когда Антон заведёт мотор. — Кто тебя там так настырно выискивает? Арсений равнодушно пожимает плечами. — Девушки, которые были на моторах, начали писать в личку, скорей всего. Я уже видел там пару сообщений. — Я бы уведы отключил на твоём месте, — не отрывает напряжённого взгляда от дороги Антон. — Если ты не хочешь, конечно, с кем-то из них познакомиться… — Да брось ты, — Арсений машет на него рукой и усмехается. — Хватит меня сватать всем подряд. Антонов тяжёлый взгляд тоже как-то незаметно светлеет, и он всё-таки перестаёт цепляться за руль так агрессивно. — Просто они… — Арс продолжает, покачивая пальцами в воздухе. — Довольно настойчивые. Ответом ему становится молчание, но Арсений будто кожей ощущает, как в воздухе витает недосказанность, а сидящий рядом Антон как будто бы борется с желанием что-то сказать. — Ну их можно отпугнуть, — в конце концов сдаётся он, искоса бросая на Арса короткий взгляд и снова отворачиваясь к своей панели. Арсений ничего не говорит, но ему искренне кажется, что неозвученный вопрос так и висит в воздухе, покалывая Антона своими электрическими иголочками. — Ну что ты так смотришь? — О чём ты? — с готовностью, вскидывая брови, выдаёт ему свой вопрос Арсений. — Скажи, что у тебя кто-то есть, и они отстанут. — Но у меня… — Всегда же можно притвориться, — так тихо, как будто эта фраза особняком стоит от всего их диалога, как будто её выдернули откуда-то из контекста и засунули сюда, но так искусно, что она как влитая, уголочек к уголочку встала в прорезь и на удивление пришлась к месту. Антон поворачивается к нему с лицом, на котором буквально написано — это же очевидно, Арсений. — Хоть сейчас сними историю про красивую ночную Москву, — мягко поясняет Антон. — И присобачь туда какую-нибудь двусмысленность. Это ведь по твоей части, Арс. И они усмехаются в унисон. Пускай всё это звучит как затянувшаяся шутка, Арсений всё-таки задумчиво поправляет двумя пальцами мягкую прядку, вылезшую на лоб, а потом, не давая себе передумать, достаёт из кармана телефон и снимает короткое вертикальное видео, захватывая в кадр горящую сигнальными лампочками приборную панель, бегущее вперёд пустое шоссе и украшенную кольцами бледную руку, сжимающую в своих тонких пальцах руль. Уже в час ночи с лишним сидя после душа на краю высокой кровати, Арс на автомате заходит в инсту и в первую секунду вздрагивает, увидев вокруг своей аватарки красно-жёлтый кружок записанной и выложенной истории, но потом открывает её и мгновенно чувствует, как от пальцев по всему телу бежит радостное тепло. В углу маленькими белыми буквами значится: «Красивые места Москвы — машина Антона». А на предпоследний день съёмок Антон приезжает с Ирой. Арсений видит её, выглядывающей из-за чужой широкой спины, одетой в Антонову жёлтую рубашку, и буквально чувствует, как его собственная улыбка, невольно расползшаяся было на лице при виде появившегося в дверях Антона, тут же медленно куда-то исчезает. Ира обнимается со Стасом, внезапно вылезшим откуда ни возьмись, а Антон как неприкаянный стоит рядом и… Арсений поклясться готов, что он выглядит даже более измотанным, чем в перерывах между съёмками. Хоть он и допускает, что ему невесть что может мерещиться, потому что Иру он в силу ситуации слегка недолюбливает, а Антона ему всегда хочется уложить рядом и дать нормально выспаться человеку. Или просто дать, но сначала всё равно выспаться, потому что на нём живого места нет от переутомления. — Ведущий наш сегодня совсем покис, — вздыхает над ухом Матвиенко. Арсению на это остаётся только молча согласно кивать. Играет Арсений агрессивно. На рэпе чуть не срывает голос, пока победно орёт панчи в сторону команды соперников, даже Эд, который обычно бывает обеими руками за, если кто-то хочет хамить и сучиться, в перерыве смотрит на Арсения с подозрением, но сразу заприметив предупреждающий взгляд, капитулирует, сочувственно хлопая его по плечу. Матвиенко ещё на середине батла предупреждает, что ничего хорошего из этого всего не выйдет. Но Арсению хорошо. Он не смотрит в сторону смеющегося Антона, хоть и знает, что тот ждёт и стремится каждый раз после шутки поймать его ответную улыбку. Арсений саркастичным тоном строит всех на «Протестую», слушая, как на фоне зал взрывается от хохота. И вся команда закономерно в какой-то момент невольно всё же подхватывает его настроение, так что на объявлении финального счёта они все вчетвером стоят разгорячённые, дикие и взъерошенные, несмотря даже на то, что гримёры в перерыве изо всех сил пытались поправить им лица. — Шестьдесят восемь, семьдесят семь… Эпичные! — вскрикивает на центре зала Шаст, и все вокруг снова взрывается криками и овациями. У Арсения ощущение, что эта победа кому-то назло, что ему поперёк горла поставили перекладину и пообещали, что он задохнётся, а он наперекор научился с ней жить, хотя в реальности никто ему не препятствовал, а их команду все полюбили быстро, громко и беззаветно, но на душе всё равно крупными хлопьями рассыпается чёрный осадок, а Арсений, уходя со сцены, каждой клеточкой своего тела чувствует чужой встревоженный взгляд, но в гримёрке, оставшись наедине, приваливается к двери спиной. Настроение, как будто его насильно ткнули в грязь лицом, а он, не обращая внимания, её прожевал с победной ухмылкой, и вроде бы урыл, закопал, выиграл, но песок вперемешку с глиной всё равно мерзко скрипит на зубах. — Арс? — дверь неожиданно толкает его в спину, приходится поспешно сделать шаг в сторону, пропуская гостя. — Что с тобой сегодня? Арсений широким взглядом цепляется за тонкую сеточку морщинок в уголках глаз, за подрагивающие ресницы, за выбившуюся из чёлки прядь и едва заметную точечку коричневой родинки на кончике носа. У Антона губы красные-красные, вопросительно округлившиеся, такие яркие, словно стоп-сигнал кричат: «не влезай — убьёт». — Не позавтракал, — делает шаг вперёд Арсений. — И устал. У Антона губы мягкие, пусть и покусанные, а ещё влажные из-за его привычки постоянно проходиться по ним кончиком юркого языка, тот словно живёт своей жизнью, просится наружу, а на деле, оказывается, просто ищет губы Арсения, чтобы пробежаться по ним теплом, срывая робкий поцелуй. Арсению сладко, вкусно, он пробует на ощупь эти пухлые губы, а его в ответ словно разрядом тока бьёт, потому что он как будто бы и не может больше оторваться, и всем телом не чувствует вообще ничего, кроме этого поцелуя, как будто все до единого нервные окончания переносятся в одно место и стократно усиливают эти разряды. Антон влажно толкается в его рот языком, нежно оглаживая по пути зубы, нёбо, и наконец сталкивается с ним, позволяя Арсению почувствовать эту горячую, шершавую мягкость. Он дышит одним с ним воздухом и приникает вплотную, словно хочет слиться в единое целое, бесконечное, а Арсений в ответ вжимается ещё ближе хотя, казалось бы, куда ещё. Но он знает, что можно. Можно обвить руками за шею, судорожно вдыхая такой близкий сейчас запах одеколона вперемешку с собственным запахом Антона — его чуть влажной кожи, сигарет, сладкого кофе. Можно чувствовать, как одна широкая ладонь притягивает его за талию, надавливая и заставляя выгнуться чуть сильнее, а вторая горячая, обжигающая ползёт по лопаткам к затылку, к коже, к каштановым прядкам волос, чтобы запутаться в них пальцами. Можно коснуться своим носом чужого будто ненароком и получить за это короткий низкий смешок прямо в губы, чтобы воспользоваться моментом и оттянуть, мягко прихватывая зубами, припухшую нижнюю губу и снова приникнуть плотнее, зализывая горячим язычком крохотный укус. Антон позволяет себе открыть глаза, только когда они отстраняются друг от друга с тяжёлым дыханием и сталкиваются лбами, наплевав на мнущиеся причёски. Волосы и так взъерошены непослушными пальцами. Он держит Арсения обеими руками, жмёт ближе к себе и лихорадочно мечется глазами от его темнеющего взгляда с поволокой к сладкой улыбке на влажно блестящих губах. — Ты такой красивый, Арс, ты знаешь? — Антон ведёт пальцами по подбородку, по скулам, нарочно обходя приоткрытые губы, а потом придвигается вплотную и коротко касается кончика его лисьего носа. А Арсений плывёт, плавится под его взглядом, и теряет на ходу все слова, когда хочет воскликнуть, что Антон тоже красивый, просто невероятный, особенно сейчас вблизи такой разгорячённый с нечётким взглядом и едва заметным румянцем на щеках, сейчас, когда Арсений может до скрипа сжать в пальцах ткань его толстовки, может провести носом по длинной шее и оставить за ухом короткий поцелуй. Его всего переполняет нежность и желание сплавиться с Антоном воедино, чтоб ни на секунду не отпускать это ощущение, но он только смущённо мотает головой и целует его снова, слегка приподнимаясь на носочки. — Шаст? Первая мысль у Арсения — отшатнуться со скоростью света, но Антон, хоть и отстраняется от его губ, всё равно почему-то удерживает его в объятиях, не давая свалиться на пол от резкого движения. В дверях замер Стас, облокачиваясь на металлическую ручку. О, конечно, он всё видит, Арсений, пожалуй, впервые в жизни по-настоящему понимает, как в действительности ощущается, когда на тебя смотрят, как на дерьмо, потому что во взгляде Стаса к нему столько отвращения, что он едва держится, чтобы не оттолкнуть от себя Антона и не вылететь прочь, только бы не видеть больше этих глаз. — Ира ждёт, — его тон холоднее льдов Северного Ледовитого океана, но сколько же в нём презрения и безразличия одновременно, как будто в комнате, и правда, никого, кроме Антона, а рядом с ним так, пустое место с фотографией чего-нибудь жутко отвратительного. У Арсения кровь приливает к щекам, и сам он резко вспыхивает как спичка от ядрёной смеси, которая мгновенно вскипает у него в груди, объединяя в себе обиду и злость. — Вызови ей такси, — голос Антона его будто остужает. Арсений невольно вздрагивает, чуть ли не по-настоящему ощущая, как в комнате становится холоднее на пару градусов. Таким Антона он не слышал, пожалуй, ни разу, и с ним таким не хочется спорить, хочется бежать прочь, и Арсения останавливает только одно — понимание, что тот, кажется, сейчас на его стороне. Потому что в противовес ледяному тону, на пояснице он чувствует горячую руку, которая настойчиво гладит его через толстовку, словно приводя в чувства. — Шаст, ты смеёшься надо мной? Ты за один вечер хочешь всё похерить? Ты понимаешь, что, если хоть кто-то увидит, как она уезжает одна, а они, блять, увидят же, не сомневайся, то это всё?! Конец! Точка, блять! — Я понимаю. — Тогда, сука, выйди отсюда и вези домой свою девушку, — шипит Стас. — Я терпел, когда ты варёным говном рядом с ней болтался, терпел, когда она мне звонила и говорила, что ты даже в собственную квартиру не приезжаешь и бегаешь от неё, но вот так всё просрать ты не посмеешь, Антон. Сейчас ты выйдешь отсюда и с улыбкой с Ирой под ручку сядешь в машину, а мальчиков своих ебать ты будешь за закрытыми дверьми. Мгновение. И Арсений даже не успевает сообразить, что происходит, как в эту же секунду раздаётся звук звонкой пощёчины, и Антон одним резким движением выталкивает Стаса в коридор с такой силой, что тот с размаху ударяется лопатками о противоположную стену. — Заткни свой рот, и не смей даже дышать в его сторону, — голос Антона не шипящий, не громкий, хуже. Он словно насквозь пронизывает до самых костей и цепкими когтями впивается прямо в мозг. — Понял меня, уёбок? Арсений оседает на пол. Господи. Что происходит. Наблюдать за тем, как Стас, кряхтя, поднимается на ноги и кашляет, опираясь на стену, не хочется, но Арсений не может отвести глаз, оттого ли, что некуда — от этого зрелища теперь нигде не спрячешься, у него на сетчатке глаза, кажется, горит образ яростного Антона, или оттого, что на него нападает какое-то животное оцепенение, сковывая каждую мыщцу прочными цепями и затягивая всё туже и туже с каждой секундой. Но Антон Стаса больше не бьёт, лишь оборачивается назад, заставляя Арсения буквально на мгновение испугаться, что сейчас он вернётся обратно, но Арс тут же стремительно душит в себе этот испуг, едва слышно повторяя про себя, что Антон ему зла не причинит. Арсений искренне не знает, хочет он, чтобы Антон сейчас же оказался рядом, и всё закончилось, или, чтоб он наоборот ушёл, как можно дальше. Однако принять это решение Арс так и не успевает, потому что Антон, кажется, его мысли читает — смотрит надломленно через дверной проём, медленно разгибается, не обращая внимания на кашляющего на фоне Стаса. И уходит прочь, опуская голову. Арсению уже плевать, что будет дальше, даже, если Шеминов сейчас оклемается окончательно и попытается его прикончить, он вряд ли уже сможет хотя бы увернуться от удара. Все силы как будто бы выкачивают насосом, а такой ворох потрясений буквально за одно мгновение бьёт его кулаком под дых, сбивая с ног. Он даже не сразу слышит удаляющиеся неровные шаги, не сразу замечает, что коридор уже пуст. Стас уходит за Антоном, подволакивая ногу, и напоминать обо всём произошедшем безжалостно остаётся только настежь распахнутая дверь. И Арсений, сидящий на холодном кафеле. — Серёж! — из коридора отеля слышится не столько глухой стук, сколько какое-то безнадёжное поскрёбывание. Однако ж незамеченным его оставить нельзя, потому что будь это уборщик или ещё кто-нибудь из обслуживающего персонала, Матвиенко бы с чистой душой стук проигнорировал и спал бы себе дальше, но голос Арсения ни с чем не спутаешь. — Арс? — он торопливо открывает дверь, оглядывая ночного гостя. — Арс, я не пью. — Я знаю, — в пакете у него явно позвякивают бутылка. И не одна. — Это мне. — Так, ну-ка зашёл быстро. Серёжа втаскивает этого непутёвого начинающего алкаша в номер за шиворот, не обращая внимания на то, что Арс вообще-то пытается протестующе замычать и честно хочет снять испачканные кроссы хотя бы рядом с дверью, а не топтать ими весь ковролин. — Быстро говори, что случилось, — потирает переносицу Серёжа, плюхаясь на постель и отбирая у него из замёрзших рук пакет. В ответ молчание. — Арсений. — Я идиот. — А что-нибудь, чего я не знаю? Арсений с протяжным стоном, исполненным безысходности, прям так в куртке валится лицом вниз на кровать и затихает, явно не собираясь больше двигаться, так что, подождав мгновение для приличия, Серёжа трясёт его за плечо. — Не смей спать, пока всё не расскажешь. — Угу. — Что угу, Арсений, чего ты как маленький, — раз уж он решил играть тут роль выбросившегося на берег беспомощного кита, то Серёжа честно готов подыгрывать, но не дольше пяти секунд, и ещё желательно, чтобы этот кит с ним хотя б разговаривал по-человечески. — Я нас всех подвёл, Стас миллиард процентов теперь выпрет нашу команду из шоу, — всё так же крепко жмурясь, бормочет Арсений, переворачиваясь на спину. — И ещё я, кажется, разрушил сегодня семью. Перед Матвиенко в эту секунду встаёт непростой выбор. Выбор между «пиздец», «ебать» и «ну ахуеть», но он, окинув взглядом это уже успевшее до прихода в отель где-то несильно надраться чучело, решает, что не было, нет и не будет никогда ничего лучше родного: — Чё? Арсений опять молчит, но глаза всё-таки приоткрывает немного, кидая на Серёжу осуждающий и в то же время извиняющийся взгляд. — Стас застал нас… И бля, Серёж, это отвратительно, меня как будто в бочке с дерьмом искупали, столько грязи… Я разве виноват?! Скажи мне, я виноват в этом? — Так, подожди-подожди, застал вас? — недоумённо поворачивается к нему Матвиенко. — Да. — Кого вас? Арсений даже на секунду вырывается из своего перманентного состояния страдания, чтоб закатить глаза. — Ну кого… Меня и Антона, господи. — Так вы, что ли? — Нет! — он даже садится на кровати. — Серёжа, блять, нет! Просто поцелуй. — Нихрена себе просто поцелуй, — Серёжа задумчиво чешет голову. — Так, ладно, хорошо. Я понял. Арсений как-то заметно кривится и опускает голову. — Так, не вздумай только тут считать, что я тебя осуждаю или что-нибудь такое, окей? — тут же поворачивает его голову на себя Серёжа. — Это нормально. Так бывает. Ну… Про Стаса я понял, но не понял, почему он злился. Он же злился? Кивок. — И что такое? — Кричал о том, что Антон обязан везти Иру домой, и он не должен ничего похерить, и там, в общем, — он мнётся. — Он меня ненавидит. — Шаст? — Да нет, Стас! — А Шаст? — Он его ударил, — опускает голову Арсений. — Сказал, чтоб он даже не дышал в мою сторону. — Так это ж даже хорошо, встал на защиту… — Он ушёл, Серёж. К ней ушёл. Мда. Умение Арсения постоянно находить на свою голову или, верней будет сказать, на свою жопу всевозможные приключения, искренне поражало Матвиенко до глубины души все те годы, что они были знакомы. Он влезал в какие-то ублюдские передряги с таким завидным постоянством, что ему в пору было бы уже вручить как минимум медаль и наградить титулом непоседы — если цензурно. Серёжа про себя думал, конечно, нецензурно, так что и это «непоседа» у него в голове обретало черты коренного зековского сленга. — Как это произошло вообще? Шансов на спокойный разговор у них остаётся всё меньше, потому что Арсений умудряется всё-таки добраться до своего заветного пакета, а Серёжа искренне не знает, как ему помочь. Ну подумаешь, пососался с мужиком. Ну подумаешь, тот в отношениях с девушкой. Ну подумаешь, ещё и с телека и должен следить за своим имиджем. С кем не бывает, действительно. Да ни с кем, блять. Только с Арсением это и могло произойти. — Как будто ты не знаешь, как это происходит, — пожимает плечами Арсений. — Я пообещал не влюбляться, я же не дебил… — он ловит скептический Серёжин взгляд. — Ну, я так думал. Ты его видел вообще?! Серёжа только устало вздыхает. — Я ничего не понимаю, — Арсений снова откидывается на подушки. — Не мог же я настолько себе всё придумать, чтоб и симпатию его выдумать и всё это… Оно же было? — Взгляды эти ваши? Обнимашки, целовашки? — Фу, ты мерзкий, — пихает его в бок Арсений, но на губах всё равно проступает едва заметная смешинка. Значит, начал отходить. — Да было-было. — И я о том, — Арсений снова тускнеет. — Да, у него есть девушка, но ведь он сам меня поцеловал. Я не лез, понимаю же, что лезть некуда, в чужие отношения не втиснешься, а всё вот так вот… Обернулось. — Вам нужно поговорить, Арс. Серёга правильно говорил, что вы тупые. Эти тараканьи бега друг от друга, это всё не работает. Арсений смотрит куда-то сквозь него, но Серёжа знает — слушает, внимательно, вдумчиво, впитывает, как губка, каждое словечко, даром, что такой пространный взгляд обычно означает глубокий уход в мысли. — Тебе может казаться одно, ему другое. Вам язык дан, что вы говорили, а не облизывали им друг друга, чтобы потом обиженно сидеть и бухать в одно жало, понял меня? Он не хочет звучать, как озабоченная судьбой своего дитятка мать, но за Арсения он, и правда, переживает. Того нельзя назвать каким-то неразумным или, упаси Господь, глупым, нет. Он отлично и в людях разбирается, а насчёт эмоционального интеллекта, Серёжа бы больше за свой беспокоился, чем за Арсеньевский. Однако есть у него всё-таки одна черта, явная и заметная, так что даже Серёже кажется очевидным, что додумывать за других их мысли и желания — вещь не самая верная, да и к тому же совсем неблагодарная. Арсений мнёт в пальцах уголок одеяла, а потом словно нехотя признаётся: — Я телефон на беззвучный поставил, а Антон мне звонил. Может и сейчас звонит, — но не успевает договорить. — Ты пьян сейчас. Не надо, Арс, ты правильно делаешь, что не отвечаешь. У нас завтра финал, — Серёжа коротко усмехается в бороду. — И если нас, как ты говоришь, не выпрут всё-таки, то наговоришься ты со своим Антоном выше крыши, ладно? — Ладно. Арсений ему тоже улыбается, пусть и выглядит это немного натянуто, а глаза всё ещё на мокром месте, как будто он готов заплакать, но он, как и завещал Карлсон, не ревёт, а бутылку оставляет до лучших времён. Или худших, тут уж как посмотреть. Если бы руль не был хорошо закреплён внутри самого автомобиля, Антон уверен, он бы сейчас дрожал у него в пальцах, но тот только греется под руками и лениво прокручивается вокруг своей оси, когда Антон съезжает с шоссе. Радио выключено, а в салоне душно и тёмно, он просто физически не может открыть окно, потому что в голове плотно заседает мысль, что тогда обязательно станет до ужаса холодно, и он умрёт прямо здесь в собственном Тахо, как попавшие в жуткую метель походники в Антарктиде. Арсений не берёт трубку, и Антон невольно чувствует, как злость на бесполезный сейчас кусок металла подступает откуда-то от пальцев и накрывает с головой. О, конечно, он на самом деле злится совсем не на айфон, бессмысленно отвечающий ему протяжными гудками. До трясучки обидно, что он не может как в юношеские годы в угоду своему максимализму, набить всем условным врагам ебальники, плюнуть в лицо работодателям и, устроив фееричный скандал, по классике бросить всё и сбежать. С одной стороны понятно, что это попросту глупо — порвать со всем, за что ты так радеешь, подставить коллег, друзей, себя в конце концов. И то, что ситуация сложилась таким образом, что у него случились проблемы, что всё копилось-копилось и выплеснулось наружу в один момент вот именно таким вот образом, это всё бывает. Это не новость. Но с другой стороны у него перед глазами огромный кристально чистый взгляд голубых омутов, у него на губах сладкий привкус чужого поцелуя и ощущение, что здесь его место, здесь, где он сможет обеими руками крепко держаться за Арсения и любить его ещё больше за то, что тот обнимает его в ответ. Но Арсений не отвечает. Так что Антон, паркуясь где-то у тротуара на неизвестной улице, опускает голову на руки и кидает все свои последние силы на то, чтобы верить. Верить Арсению, верить в его честность, в то, что тот так просто от него не откажется. Антона совесть за горло душит, когда он на секунду позволяет себе ненароком расслабиться и подумать о том, что Арсений сейчас может быть где-то… С кем-то. Ему хочется лоб размозжить себе о руль или о приборную панель только бы не снова. Ревность преследует его повсюду. В каждую секунду жизни пляшет где-то за плечом свой похоронный танец, и стóит на мгновение отвлечься, как она скользкими пальцами лезет в уши, в глаза, в самую душу, перекручивая все внутренности в запутанный клубок, хватает за горло и обжигает неуправляемой яростью. Антон не хочет. Не хочет дрожащих пальцев и судорожных вдохов, когда телефон с уродским «абонент не отвечает» падает из рук. Антон доверяет Арсению. Не просто хочет верить, нет, он в нём не сомневается. Но. К сожалению. Сомневается в себе. — Победителями шестого сезона шоу «Импровизация. Команды» становятся… Эпичные! Город Санкт-Петербург! У Арсения этот восхищённый крик на подкорке отпечатывается, потому что они стоят рядом, бок о бок, и Антон восторженный, такой, что его радость за их команду, через край выплёскивается. Но поворачивает к нему голову и, шепча одними губами нежное «поздравляю», смотрит так надломленно и больно, что у Арса в ту же секунду сердце замирает и переворачивается. А Антон видит Арсовы глаза, пусть он и смотрит нечитаемо, жестоко с его стороны, но в бездонном голубом небе стремительной кометой проскальзывает всё-всё, что он хотел бы ему сказать. Антон отчётливо видит, как Арс будет нуждаться в его поддержке, доверять, как он попытается быть рядом, но… Антон выкрикивает дальше просьбу апплодировать, благодарит зрителей жюри, завершает мотор своим «Пока», и всё совершенно на автомате. Потому что в голове одно — у него не получится. Не получится себя перебороть, перепрыгнуть через сомнения, через подозрительность, даром, что ноги от ушей, этот барьер не для него, растёт всё выше и выше, надвигаясь со страшной силой. — Шаст. Антон, только вышедший с последнего мотора, наконец впервые со вчерашнего вечера позволяет себе протянуть к Арсу руку, но останавливается на середине, не решаясь коснуться плеча, чтобы привычно приобнять. У него уже словно рефлекс — притянуть к себе, прижать, обвить руками покрепче, и он этого впервые так сильно пугается. Но Арсений рядом, стоит в полуметре и ждёт, а заметив подрагивающие пальцы, сам тянется к нему и коротко прижимается к груди, чтобы тут же снова отстраниться и заглянуть в глаза. — Арс, поедем отсюда, пожалуйста. Арсений ждёт чего угодно, злости, обиды, разочарования, ждёт обычной нежности, но совершенно не знает на самом деле, что ждёт его самого, потому что, честно говоря, потерялся, запутался. Однако никак не может предположить, что металл крупных колец внезапно прижмётся к его пальцам, а Антон почти умоляюще заломит брови. — Конечно… Он не спрашивает, куда Антон его ведёт, едва-едва задевая на ходу его руку запястьем, он касается пальцев словно не нарочно, пока они оба, оправдываясь мысленно большой толпой в коридоре, шагают почти вплотную. Он не спрашивает ни о чём, когда Антон всё так же молча предлагает ему сесть в машину, попросту кивая в сторону чёрного Шевроле. Не спрашивает, пока они едут под «Монте Карло», хотя наверняка оба хотели бы переключить на другую станцию. На практически любые движения словно вводят запрет, а пальцы немеют от того, что Арс не хочет ими двигать, он весь превращается в слух, в зрение, в оголённый нерв, рецептор, пытающийся уловить малейшие микроскопические изменения в настроении Антона. Но мысли шепчут одно — не додумывай. Они замирают перед обычной металлической дверью в достаточно неплохом доме — там даже на первом этаже сидит консьерж, подозрительно рассматривая жильцов и их посетителей. И только в эту секунду до Арсения доходит, что это жилой дом — обычный с квартирами, не офис, не кафе, не что-нибудь ещё. — Прости, если я не должен был тебя без предупреждения приглашать домой, но, Арс, ты же знаешь, что в любой момент можешь уйти, если тебе того захочется, — поворачивается к нему в прихожей Антон, а Арс в этот момент слышит, как за спиной захлопывается входная дверь. — А как же? — только и успевает он выдавить, как Антон принимается стягивать с себя куртку, наступая на пятки кроссовок, чтоб те тоже остались в прихожей. — Как же Ира? — Я ей снимаю соседнюю квартиру, — непослушные кудряшки открывают вид на взволнованное лицо со слегка покрасневшим от мороза кончиком острого носа. — И это первое, о чём я хотел поговорить. Арсению могло казаться, что пик непонимания того, что происходит вокруг пришёлся у него на уроки физики в выпускном классе, но на самом деле пик наступает именно в эту секунду, и в этом сомневаться не приходится. Серёжа с его любимым «чё» сейчас был бы как никогда кстати. — Я сделаю кофе? — Антон машет рукой куда-то, видимо, в сторону кухни и сразу, не дожидаясь его ответа, направляется туда, а Арсу ничего не остаётся, как двинуться следом, оставляя кроссовки у двери. Квартира кажется холодной, вероятно оттого, что форточка на кухне была утром явно опрометчиво оставлена на весь день нараспашку, это Арс понимает по развевающемуся у окна лиловому тюлю, пока пол нещадно холодит ноги. Однако ж тут всё выглядит обжитым, и Арс, присаживаясь на крепкий стул, сам искренне не может понять, почему ожидает от Антоновской квартиры чего-то другого. В раковине неровной стопкой громоздятся тарелки, несмотря даже на то, что под столешницей явно где-то запрятана посудомойка, но Антон всё равно почему-то с неровным звоном моет чашки под краном и подставляет их поближе к кофемашине. Разглядывать помещение неловко, не хочется как-то по-детски вертеть головой по сторонам, чтоб зацепиться взглядом за подсыхающий цветок на полке, за ряд стеклянных баночек со специями, за пластиковую вазочку на столе, в которой не лежит ни конфет, ни печенья — одни только всевозможные крошки от сухарей и маленькие обломки сахара. Арсению вообще не хочется двигаться лишний раз, потому что неожиданно или наоборот ожидаемо, после слов об Ире, на него наскакивает какой-то нервяк до такой степени, что волосы встают дыбом на руках, а по позвоночнику бежит озноб. Кофемашина мерно гудит. — Ты с ней не живёшь? Антон вздрагивает, чуть не роняя чайную ложечку обратно в раковину, и медленно оборачивается, облокачиваясь поясницей о высокую столешницу. Он как будто бы пристально рассматривает Арсения, морщась и хмурясь своим мыслям, но на деле зависает где-то в прострации, а потом всё так же медленно опускает и поднимает голову, то ли поджимая, то ли закусывая губу. — Это… Сложно. — Ты хотя бы попытаешься объяснить? Снова кивок. — Мы не встречаемся с ней. И никогда не встречались. Прозвучит тупо, но это план Стаса, это всё, как прикрытие, что ли, потому что он уверен, что правда может повредить вообще всему, и он прав вообще-то… — То есть тебе нравятся мужчины? У Антона, кажется, глаз начинает дёргаться от этого жуткого, спокойного тона, ему-то совсем не спокойно, ему хочется орать, топать ногами и желательно где-нибудь в башне на краю земли, чтоб этого никто никогда не узнал, потому что… Потому что страшно. Но в памяти всплывает лицо Арсения как наяву и, главное, близко-близко, не как сейчас, когда их разделяет не меньше полутора метров и огромная стена из его собственных ёбаных комплексов, а как тогда в гримёрке, когда можно было пройтись языком по чужим горящим, зацелованным губам, дотронуться кончиком носа до очаровательной кнопки и почувствовать, как пушистые ресницы шуршат о его щёку, когда Арсений льнёт ближе. — Да, — страх прячет свои когти в мягких лапах и делает шаг назад — отступая — позволяя Антону поднять голову и наконец смело посмотреть в голубые глаза напротив. — Мне нравятся мужчины. И он видит, что в этих глазах нет того холода, который он сам себе выдумал в выражении чужого лица, нет осуждения, прищура, обиды, злости, ничего этого нет, есть только Арсений, живой и настоящий, который готов обнимать его каждую секунду, когда Антон подходит к нему между моторами, утыкаясь носом в сладко пахнущую макушку, который тогда в гримёрке с готовностью отвечал на его поцелуй и держал за руку, который всегда заботился по-своему. Арсений, которому не всё равно. — Не молчи, пожал… — Мне тоже, — тихо перебивает его Арсений. Антону хочется улыбнуться, как будто бы кто-то за ниточки тянет уголки его губ в стороны, но он сам тут же чувствует, что улыбка выходит какая-то кривая и поломанная, да и у Арсения не лучше, такая же нервная и кособокая. — Ну теперь по классике жанра мы должны снова поцеловаться, — хмыкает он, укладывая руки на коленях. — Арс… — Да знаю я, что всё сложно, — он хмурится, и Антону тут же невольно хочется вжать голову в плечи и стать меньше ростом — незаметным таким, маленьким. — Я не злюсь, Антон, только не дёргайся. Это просто шутка, ладно? — Угу. Внезапно слышится щелчок, и они оба подскакивают на своих местах от неожиданности. Кофе готов. Чашка жутко горячая, с бело-бежевой пенкой — она оказывается как нельзя кстати, когда Арсений сжимает её в своих пальцах и чувствует, что душистое тепло мгновенно ползёт по рукам вверх. В другой ситуации он бы даже наверняка обжёгся, но сейчас его ощутимо бьёт озноб то ли оттого, что где-то в квартире всё-таки так и не закрыли окно, то ли просто от нервов. Шаст тоже выглядит не лучше, он выдвигает со скрипом из-под стола вторую табуретку и в темноте плюхается на неё, едва не расплёскивая свой кофе на пол. Взлохмаченый, помятый и на вид настолько уставший, что даже кажется, будто он готов согласиться вообще на всё, что ему скажут сейчас сделать, только бы больше не мучали. — Я не уверен, что тебе будет всё это нужно, — выдавливает из себя Антон, тут же заглушая звук своего голоса тем, что громко сёрбает из кружки. — Ты о наших гипотетических отношениях? — О них. Да, — отвечает как-то слишком поспешно, а Арсений ловит себя на мысли, что надо бы убрать из собственного голоса этот сучий сарказм, потому что не время и не место для таких защитных реакций. — Ты же понимаешь, что за двоих решать — не дело? Молодец, Арсений, тебя самого только-только вчера вечером в это носом ткнули, а сегодня ты уже самый умный — поучаешь. — Я понимаю, — у Антона на губах остаётся влажный блеск, а в уголке прячется крохотная сладкая капелька кофейной пены, так что Арсений едва держится, чтобы не поймать её своим большим пальцем, тут же стремительно слизывая. — И, честно, не знаю, как всё объяснить. Если даже что-то и получится, нам придётся очень сильно всё это скрывать, я буду вынужден и дальше говорить, что у меня девушка и все дела. — Это ведь не проблема даже. — Это полбеды, Арс. Я тебе абсолютно доверяю, правда, но ты такой красивый! Такой… — он тянет к нему руки, а Арсений даже не успевает понять, куда делась чашка, как с его пальцами уже сплетаются чужие — даже более холодные, вдвойне оттого, что металл колец отнюдь не согревает. — Когда я вижу кого-то рядом с тобой, у меня сердце разрывается на части. Поклонницы эти, которые липнут на каждом шагу… Я знаю, что это жутко! — Антон не даёт себя перебить. — Эта ревность, я борюсь с ней, честное слово, но она всё равно побеждает каждый раз. Ты вчера трубку не брал, Арсений, я ночь не спал, не мог просто. Даже домой зайти не смог, потому что, сука, чуть инсульт от напряжения не словил. — Антон… — Я тебя не виню, ты не виноват! — его лицо в быстро надвигающейся темноте приближается, и Арсений теперь отчётливо видит в тёмных глазах почти испуг и какую-то неясную мольбу. — И я понимаю, что это всё у меня в башке, но стоит мне тебя увидеть, и мне сразу кажется, что каждый человек, каждая букашка смотрит на тебя, липнет взглядом, потому что, Арсений, ты невероятный. У тебя в голове какая-то сумасшедшая планета, и я мечтал бы в этом твоём мире оказаться, побродить там. Знаешь, я бы ведь всё равно ничего там не понял, кроме того, что влюблён в тебя ещё больше. — Антош. Арсений прикрывает глаза и шумно выдыхает. А потом молча прижимает его голову к своей груди, упираясь острой коленкой в табуретку напротив. Раковина перед глазами почему-то дрожит, как будто бы покрываясь туманной, трепещущей дымкой. Щёки горят. Мягкие русые прядки лезут в лицо, щекоча кончик носа, а пахнут они теплом, горечью и пыльным светом. Арсений чувствует, как его собственные пальцы тисками сжимаются на шершавой ткани чужой фиолетовой толстовки, мнут её нещадно, нащупывая острые позвонки прямо так, сквозь эту ткань и неосознанно пересчитывают по одному. В мыслях заполошно бьётся одно: «близко», становится так: «рядом», они как оголённые провода, спаянные друг с другом, зацепляются каждой клеточкой тела, чтоб ещё ближе, чтоб слышать как в груди бьются два сердца, словно переговариваясь в густой тишине. Голова на груди Арса вздрагивает, Антоновы руки сжимают за пояс так крепко, что становится тяжело дышать… Слышится всхлип. Один. Другой. И Антон с тихим поскуливающим стоном обмякает в его объятиях, неровно вздрагивая и толкаясь носом в живот. Арсений держит в руках свой свет, нежностью к которому его затапливает от корней волос, до самых кончиков пальцев, так что он даже не замечает, как стул громко отъезжает назад, а сам он падает на колени прямо перед Антоном, и теперь наступает его очередь держать того, что есть силы. Мысли не слушаются, не складываются в слова, пока Арсению хочется на весь мир закричать о том, что Антон — чудесный, нежный, хороший, сколько бы не было в нём боли, сколько бы не душило его отчаяние, он всё равно всегда заслуживает этой любви. Он же первый её достоин. — Мы справимся, — выдыхает он на ухо, тут же целуя куда-то в мочку и ниже в шею, тянет Антона на себя, осторожно обхватывая за щёки и отрывая от уже намокшей из-за слёз кофты. Под его лихорадочно мечущимися по чужому лицу губами оказывается слегка распухший, стремительно краснеющий нос, тёплые мягкие щёки, дрожащие веки, такие тонкие, что каждый капилляр просвечивает насквозь. Антон шмыгает носом, обмякает как-то весь, наклоняясь над Арсением, а в глазах у него отражение чужих — огромных, голубых, почти прозрачных, как дикий родник, пробегающий среди рощи, таких ярких, что от них свет бьёт ярче звёзд даже ночью на тёмной кухне. — Мы обязательно с этим всем справимся, хорошо? — Арсений ловит одинокую солёную каплю, падающую на скулу, и получает в ответ кивок. — Улыбнись, пожалуйста, ты самый красивый, когда улыбаешься. И Антон послушно улыбается сквозь слёзы и короткие судорожные всхлипы, широко до самых оттопыренных ушей, а Арсений, не медля, тянется к нему вверх и припадает к мокрым солёным губам своими сухими и холодными, ловит последние капли и целует, целует, целует то верхнюю, то нижнюю, то неторопливо мажет по ним языком, держа в ладонях Антоново лицо и чувствуя, как тот, сопя носом, льнёт ближе, сжимая плечи, и отдаёт ему в ответ столько ласки, что, кажется, хватит на всю последующую жизнь. Пол холодный, и по нему ощутимо тянет сквозняком, но Арсений всё равно не торопится вставать, обхватывая чужие острые колени и укладывая на них голову. Сверху всё ещё слышится шумное сопение, перемежающееся редким шмыганьем, пусть Антон и гоняет туда-сюда сопли с подсохшими слезами, всё равно, кажется, чуть-чуть успокаивается, по крайней мере руки его больше не дрожат — Арсений чувствует — потому что эти самые руки на его голове осторожно массируют кожу и перекладывают спутавшиеся прядки с места на место. — Арсень, — шепчет он наклоняясь, согнувшись в три погибели и тыкаясь носом в макушку. Чёлка вздрагивает, а Арсений, задрав подбородок, тут же сталкивается с ним взглядом. — Не надо на полу сидеть, холодно же. — Тут везде холодно. Арсений медленно поднимается, ноги уже как макаронины, и если б не температура криокамеры в кухне, он уже давно так бы и уснул, раскорячившись на полу, но Шаст тянет его наверх и сам поднимается, аккуратно придерживая за поясницу. — Я, наверное, забыл окно в комнате захлопнуть до конца. Пойдём? — В твою страшную комнату с вечной мерзлотой? — вскидывает брови Арсений, поймав наконец взглядом чужую усмешку, хотя, чёрт его знает, как они вообще оба хоть что-то видят в такой темноте, даже яркие фонари с улицы не спасают. — У меня там есть тёплое одеяло. — А ты умеешь уговаривать. Кровать чудесная, такой завидовать и завидовать, она кажется даже лучше отельных — высоченных с чистыми простынями, может, потому что Арсений настолько устал, что ему и угол в прихожей показался бы суперклассным местом для сна, а может, потому что подушка, простыня, одеяло — всё пахнет Антоном так ярко, что у Арса мгновенно возникает ощущение, как будто бы он окунулся в самое настоящее сладкое облако. А ещё Антон рядом обвивает его со всех сторон своими длиннющими конечностями, не удосужившись даже снять толстовку — аргументируя это тем, что согреется комната не факт, что скоро, а спать он ложится сейчас, и даже ядерный взрыв ему не помешает. Арсений в мыслях хихикает, что они как пингвинчики жмутся друг к другу, укутываясь в толщенное одеяло, а сам укладывает на бедро Антону свою ногу и тычется холодным носом тому в шею, отчего он морщится, конечно, забавно дёргая носом, но стойко терпит, водя широкой ладонью по торчащим лопаткам. — Ты правда останешься? Арсений довольно улыбается согревающему дыханию на ухо. — Шаст, меня силком отсюда не вытащишь… — Я не о том. Ты обещаешь, что мы попробуем? — Обещаю, что ты завтра проснёшься первым и увидишь меня здесь на этом самом месте, и даже, если не так, то я обеспечу тебе самое прекрасное утро в твоей жизни, идёт? Антон отодвигает голову и, словно пытаясь понять, верить ему или нет, вглядывается в лицо напротив. — Я обещаю, — невольно серьёзнеет Арс. — А теперь поцелуй меня и спи, а то нам обоим грозит неминуемая смерть от истощения, — и Антон наконец доверчиво приближается, ведёт по губам, не углубляясь, а лишь так, чуть влажно по нежной коже, только, чтобы снова испытать это ощущение чужой тёплой мягкости и уснуть с ним на подкорке.

***

Пальцы медленно, едва касаясь, ведут прямо по голой груди, ощущение — словно маленькая бабочка своим трепещущим крылом проходится по коже, Антона это распаляет только сильнее. Он нетерпеливо ёрзает, шумно втягивая носом воздух и пытается выкрутиться посильнее, чтобы поймать Арсеньев взгляд. Тяжёлый. Томный. Заискивающий лисий взгляд, в открытую говорящий: «вот он я, да, дразнюсь, и что ты мне сделаешь?», а Антон уже едва терпит, потому что в голове одна мысль пульсирует — прикоснуться, притянуть к себе. В паху скручивается сладкое возбуждение, и Антон немедленно сам, кажется, давится своим просящим стоном, когда Арсений, наконец смилостивившись, припадает влажным языком к пульсирующей венке на его вытянутой шее. Лижет широко, шершаво, тут же проходясь по этому месту короткими поцелуями, и Антон млеет от контраста между мягкими, не шелушащимися в отличие от его собственных, губами и острыми уколами чужих острых зубов, которыми Арс изредка прихватывает тонкую полупрозрачную кожу. Голова запрокинута, Антон, не отдавая себе отчёта, ёлозит затылком по подушке, так что волосы путаются, кажется, окончательно в особенности оттого, что Арсений, водя одной рукой по его оголённым плечам, второй не забывает оттягивать назад кудряшки, чтобы открыть себе доступ к постепенно краснеющей от такого тщательного вылизывания шее. — Арс… — на грани слышимости. Но тот, конечно, каким-то шестым чувством улавливает его тихую просьбу и, замерев на мгновение с довольной ухмылкой, неожиданно втягивает в себя нежную кожу, проходясь по ней зубами. Антон вскрикивает и, резко распахивая глаза, просыпается. Арсений везде, повсюду, во сне внезапно кусает его, а здесь, в реальности, Антон тут же попадает в его объятия и чувствует знакомое ощущение настойчивого поцелуя в шею. Перед глазами плывёт чужая темноволосая макушка, а воздух в лёгких почему-то резко заканчивается, так что Антон может только судорожно впиться пальцами в широкие плечи и прохрипеть севшим голосом что-то невнятное. Арсений наконец от него отрывается, и, чёрт побери, какое же нечеловеческое удовольствие читается в этот момент на его лице. Антон готов по тысяче раз перецеловать каждую очаровательную ямочку на его щеках, пройтись губами по каждому миллиметру этого лица. Ему кажется, что ещё секунда, и Арсений замурлычет точно кот, которому почесали за ушком, но тот только неосознанно ластится к руке, которую Антон укладывает ему на щеку. — Боже… — Можно просто — Арс, — улыбка до ушей, в которую Антон его клюёт незамедлительно, даром, что зубы не почистил, не до них сейчас, когда перед тобой вот такое вот… — Это ты называешь самым лучшим пробуждением в жизни? — А разве это не так? — От скромности не умрёшь, — невольно сыпется Антон, пряча улыбку в одеяле. Только сейчас он полностью осознаёт, где находится и как сюда попал, а ещё, что важнее, начинает чувствовать свои руки и ноги, постепенно понимая, что та приятная тёплая тяжесть сверху, отнюдь не какое-нибудь одеяло, а сам Арсений, почти полностью перекатившийся на него со своей половины кровати и, кажется, незаметно жмущийся ещё ближе. Антон, не доставая руки из-под одеяла, пристраивает пальцы на словно под них прогнувшейся пояснице и тут же поглаживает, не сильно надавливая. Голая кожа ощущается, как настоящая грелка, и пока Антон лениво водит костяшками по чужому позвоночнику, невольно думает о том, что стоит подольше задержать руку на одном месте, и точно сразу же обожжёшься. — Когда ты успел раздеться? — Мне стало жарко посреди ночи, — ой врёт, хитрюга, по глазам видно. А Арс и не скрывает, смотрит заискивающе, цепляясь взглядом за расплывающиеся в улыбке яркие губы, за тонкий нос, за полуприкрытые ещё сонные глаза. Антон уютный сам по себе, с щетиной или без, в толстовке и в кожаной рубашке, в любое время года и в любой час, но настолько мягким Арсений не видел его ещё ни разу. Он словно весь состоит из вязкого сахарного зефира, такой же плавный, ленивый, с горяченной после сна кожей и охрипшим низким голосом, от которого Арс, кажется, плывёт страшно и, увы, ничего не может с собой поделать. Руки сами собой ползут под и так уже скомкавшуюся и задравшуюся Антонову толстовку, плотно прижимаясь к явственно проступающим рёбрам и осторожно поглаживая, но его прерывает Антон, который внезапно весь почему-то напряжённо сжимается и сильнее вцепляется в его плечо. — Арс, погоди, — тот отдёргивает руку почти испуганно, а в голову тут же ударяет мысль, что он слишком торопит события, что так нельзя наверное, и Антон захочет пока придержать дистанцию, и его нельзя за это упрекнуть… Но тот, заметив его тревожный взгляд, тут же поспешно смягчается и притягивает обратно. — Я просто хотел зубы почистить, — шепчет он под аккомпанемент облегчённого выдоха и со смешком щёлкает Арса по носу. — А ты не против был бы… — Арсений многозначительно отводит глаза. — Ну… — Заняться сексом? — Всё время забываю, какой ты бесцеремонный. Арсений несильно шлёпает его по руке. — Ты щупаешь мой живот, о каких церемониях вообще речь, — такого прилива сил он давно не чувствовал, честно признаться, сейчас в Антоне энергии, кажется, на миллион дел, так что он даже рывком садится на кровати, правда, в ту же секунду понимает, что готов делать этот миллион дел только в том случае, если не надо будет вставать. Обоих с головой накрывает желание проваляться на мягких подушках весь день, особенно Арсения, когда он видит ленивые утренние потягивания Антона, в котором откуда-то внезапно просыпается эта кошачья грация с выгнутой спинкой и зажмуренными глазами. Идти теперь куда-то, пусть даже до ванной, искренне нет ни малейшего желания, но так же искренне Антон хочет целоваться, много, долго и со вкусом, он вообще, можно сказать, открыл у себя фетиш на Арсеньевские губы, так что с грехом пополам приходится вставать и нехотя ползти к раковине. Из зеркала на него выглядывает жутко помятая физиономия с какой-то несуразной кашей на голове, так что Антон даже удивляется тому, что Арсений вообще с утра по пробуждении не шарахнулся от него, как от какого-нибудь дикого лесного зверя. Уже слегка посвежевшим он возвращается в спальню и с размаху падает обратно на одеяло, тут же принимаясь стягивать через голову безбожно измятую толстовку — зря он вчера не переоделся, но теперь уже поздно посыпать голову пеплом. Её вообще лучше ничем не посыпать, а причесать бы по-хорошему. — Я как леший, — фыркает Антон, когда длинные пальцы с обожанием снова зарываются в его волосы. — Чудо-юдо, — мотает головой Арсений и утягивает его снова в горизонтальное положение. — Ага, ты-то после сна прекрасно выглядишь. Признайся, у тебя какой-то ведьминский дар? — Ага, прячу в закромах молодильные яблочки. — Откуда такие слова вообще, — насмешливо кривится Антон. — Закрома. Однако ответом ему тишина и опять эта заискивающая ухмылка, по которой сразу становится понятно, в какое русло Арсений хочет перевести их диалог, вернее сказать, в каком русле он хочет его закончить, потому что дальше будет уже явно не до диалогов. Антон сглатывает, опуская взгляд на губы, маячащие в паре сантиметров, но поцеловать почему-то не решается, только неосознанно проходится по своим кончиком языка — ощущение как будто они страшно пересохли — и снова перескакивает взглядом вверх к голубым омутам. — Можно?.. Но он не успевает договорить, потому что Арсений смешливо закатывает глаза и целует, беря его лицо в свои ладони. Антону не терпится, хочется перецеловать каждый участочек на теле Арсения, каждую родинку, а он уже успел с восхищением заметить, что тех немало, они рассыпаются по острым плечам, по торчащим лопаткам, по груди и оголённому животу, они подмигивают Антону с предплечий и формируют какие-то неясные фигуры на спине и пояснице, а сам он всем существом к ним тянется, потому что, если родинки — поцелуи Луны, то он хочет, чтобы на Арсении его собственных поцелуев стало больше, чем этих родинок. Поцелуй сильный, глубокий и такой тягучий, что Арсений уже не может отделить свой язык от чужого широкого и шершавого, не может оторваться, обменивая собственное дыхание на прикосновения к губам Антона, а те обхватывают его собственные по очереди, втягивают в себя, сначала робко, но с каждой секундой всё с большим напором, так что, когда они всё-таки разрывают поцелуй, те кажутся ещё более припухшими, чем обычно и горят словно обожжённые, из-за чего Арсений хочет ещё больше, ещё ближе, чтобы почувствовать, какие они горячие. А Антон не может поверить, что Арсений вообще чего-то с ним хочет, что он такой — с загнанным дыханием, с поплывшим взглядом, с обжигающими вздохами, срывающимися с влажно поблёскивающих губ — красивый, аж до потери пульса, хочет его — Антона — целовать, переплетать с ним пальцы, легко касаться обнажённой грудью выпирающих рёбер, хочет быть с ним рядом здесь, сейчас, а может быть, и позже. Длинные ресницы подрагивают, а на Антона смотрит бездна прямиком через расширенные зрачки небесных глаз, Арсений так близко, что видно каждую маленькую ресничку в отдельности, а от бледной кожи на скулах идёт жар, так что Антон тянется вперёд, ближе, ближе, пока не упирается в его лоб своим, быстро потираясь кончиком носа о словно бы откушенную кнопку. — О чём ты таком думаешь? Может это и правда, что у Антона все мысли на лице написаны, но тогда по его лицу не сложно прочитать, что всех слов в мире не хватит, чтобы высказать всё то, что у него при виде Арсения бурлит, кричит и мечется в сердце. — О том, что никогда не знал, что могу так влюбиться. Он никогда не потребует этих слов в ответ, Антон обещает себе это в ту же секунду, клянётся, что, какой бы выбор однажды не сделал Арсений, он обязательно будет с этим считаться. Он готов всё сделать, чтобы когда-нибудь услышать такое и от Арсения, но, пусть, не сейчас, пусть, позже, в любой миг. Даже, если в эту секунду только Антон готов сказать такие громкие слова, то так тому и быть. Но на лице Арсения не дрогает ни один мускул, в его глазах к удивлению не возникает сомнения, тревоги, осуждения. Ничего. Всё то же нежное умиротворение играет в его слегка распалённой улыбке, и Антон не может наглядеться на то, как легко тот совмещает в себе нежность, игривость и явное желание, которое выдают, пожалуй, только глаза, тёмные, затягивающие, едва прикрытые томным веером ресниц. Антон так обожает целоваться, что Арсению в какую-то секунду кажется, что они оба обязательно когда-нибудь сотрут губы в порошок, не иначе, но он и сам находит в себе силы оторваться, только когда случайно нащупывает пальцами возбуждённую бусинку соска, тут же легко покручивая и сдавливая. Антон судорожно хватает ртом воздух. Кто бы мог подумать — Арсений чуть вслух не умиляется этому — Антон в жизни такой решительный, заботливый, сильный, внезапно оказывается на деле чувствительным до ужаса, ласковым солнцем, не способным и секунды, кажется, обойтись без прикосновений. Тяга к тактильности у него прослеживалась и раньше, но только сейчас Арсений в полной мере ощущает, что такое, когда человек повсюду. У Антона широченные ладони, которыми он накрывает его спину, проводя тонкими пальцами по выпуклым позвонкам, и бесконечно длинные глубокие поцелуи, заменяющие воздух. Арсений плавится в его объятиях, тонет и почти совсем укладывается на быстро-быстро вздымающуюся грудь, снова возвращаясь к чуть солёной тёплой шее. Но ему не уступают в ласке, Антон мелко целует за ухом, оттягивает мочку и осторожно дует на влажный след, оставшийся под подбородком, отчего по коже мурашками пробегает игривый холодок, и на контрасте с уже совсем разгорячённой кожей, Арс глухо постанывает, ёлозя и приподнимаясь на колени. При виде разметавшегося по постели полуголого Антона, который, несмотря на то, что пребывает где-то в параллельном мире от наслаждения, всё ещё крепко удерживает его рядом, сминая кожу на талии пальцами и спускаясь всё ниже, Арсений понимает, что его собственный мозг, кажется, рождает какой-то гениальный план, к исполнению которого он тут же незамедлительно приступает. Штаны у Антона закреплены, пожалуй, одними лишь завязками и на худых тазовых косточках держатся на честном слове, так что неожиданно приподнять резинку, тут же отпуская с тихим шлепком, Арсению не составляет труда. Пока Антон, вдыхая родной запах, целует его в макушку, он плавно переходит с шеи на ключицы, и вот здесь он бы остался на подольше. Две длинные изящно изогнутые косточки выделяются у Антона под кожей так явственно, что Арсений, не удержавшись, прикусывает одну, тут же получая в награду учащённое дыхание и что-то похожее на одобрительное «да». Антон приподнимается на подушке, снова слепо находит его губы и жмётся к ним, мокро пропихивая язык прямо в рот, но у Арсения другая идея, он, кажется, чувствует себя исследователем, и впервые его накрывает таким сильным желанием рассмотреть каждую клеточку чужого тела, прикоснуться, провести пальцами, губами, носом, где-то потереться, а где-то оставить влажный след. Он своему плану чётко следует, пусть и не совсем отдавая себе отчёт, потому что в паху что-то ощутимо скручивается, и вместе с тем просыпается ощутимое желание притереться к Антону ближе. Арсений, кажется, неосознанно проходится полувставшим членом по его бедру, и в ответ стон, громкий, нетерпеливый, у Антона это касание отдаётся по всему телу молниеносными электрическими разрядами, и он даже сначала не замечает, что Арсений уже дальше прокладывает себе путь по его груди, жадно вдыхая аромат чужой горячей мягкой кожи, обводит один сосок языком, второй всё также сжимая двумя пальцами. На месте Антон не замирает вообще ни на секунду, его преследует жуткое желание коснуться Арса раз наверное миллион, не меньше, а тот напротив словно нарочно дразнит, подаётся поясницей навстречу пальцам, прогибается ещё чуть сильнее, тесно прижимаясь к животу своим боком, трётся округлым бедром о ногу так, что у Шаста одна мысль — избавить их обоих поскорее от идиотских штанов, и, если его собственные, мешковатые вообще не скрывают стремительно твердеющий стояк, то обтягивающие джинсы Арсения облепляют его изящную фигуру так плотно, что только сильнее выставляют напоказ все изгибы. Спроси его сейчас кто-нибудь, когда он успел стащить кольца с пальцев, Антон и сам не вспомнит, честно, но это совершенно точно оказывается ужасно кстати, когда он большими пальцами пробирается за край чёрных Арсеньевских штанов и слегка их оттопыривает, поглаживая резинку белья и выступающие косточки. Ловит его за острый подбородок, пытаясь встретиться взглядом, и пусть тот уже совсем в расфокусе, Арсений, кажется, ещё способен его понимать, когда с ничем не прикрытым возбуждением проходится юрким языком по едва приоткрытым губам. — Сними, пожалуйста, — хрипит Антон, снова оттягивая край джинсов, и Арс на удивление слушается мгновенно с тяжёлым выдохом, приподнимается на кровати как-то не очень устойчиво, но выпутывается из этой второй кожи довольно ловко, оставаясь в одном белье. Казалось, что при избавлении от штанов станет лучше, но теперь Антон может отчётливо наблюдать очертания чужого стоящего члена, так что нет, становится гораздо хуже, гораздо сильнее он хочет прикоснуться. Арсения много, но в то же время так мало, Антон мечтает, кажется, в нём совсем расплавиться, протечь по выступающим под кожей, пульсирующим венам и распасться на молекулы в его теле, чтобы быть ещё ближе. Арсений освобождает и его от треников, тут же поднимаясь немного вверх, и с каким-то просто нечеловеческим взглядом вдруг внезапно проезжается своим пахом по его сочащемуся члену, так что всю душу из Антона выбивает. Нежность затапливает Арсения с головой, и он оказывается не способен удержаться от этих провокаций, очень уж живо и ярко Антон на всё реагирует. Низко стонет, хаотично цепляясь то за простыни, то за его плечи и спину, жмурится изо всех сил и заламывает брови. Он дышит ртом, ежесекундно проходясь языком по губам, так что Арс подозревает у него даже какую-нибудь фиксацию на них, и торопится удовлетворить его дикую потребность в нескончаемых поцелуях, но вскоре возвращается назад, ниже. Шастун мечется по постели, когда он ввинчивает острый кончик языка в пупок, когда целует мокро, спускаясь всё дальше и дальше и наконец, находит его, кажется, эрогенную зону, когда снова кусает, но теперь уже на этот раз в самом мягком местечке внизу живота, втягивая в себя нежную плотную кожу и одновременно сминая её руками. — Арс… — Антон даже всхлипывает и невольно толкается бёдрами вверх, пытаясь найти какой-то общий темп, но Арсений не даёт дёргаться, только заботливо удерживает за худые бёдра и тянет чёрные боксеры вниз, сбрасывая их на пол и оголяя тяжёлый вставший член. По одному абсолютно бездонному хитрющему взгляду Антон отчётливо понимает, что последует дальше, но понимает он это буквально за мгновение до того, как Арсений с невозможной изящной улыбкой снова быстро облизывает губы и берёт в рот красную головку, тут же лениво посасывая. Антон захлёбывается стоном и, запрокинув голову, резко ударяется затылком о подушку, у него по всему телу рассыпаются искры какого-то нестерпимого удовольствия, а ноги дрожат, как будто от страшного мандража, так что он приподнимается на локте и как можно ближе тянется к Арсению. Этот взгляд Антон запомнит на всю жизнь, потому что тот неминуемо отпечатывается на сетчатке его глаза так явственно, что в секунду это становится его самым главным, самым искренним воспоминанием. Но сейчас это настоящее. Секунда, в которую он нависает над Арсением. Над Арсением, который возводит к нему свои глаза с поволокой, хлопает ресницами и, втягивая щёки, насаживается своими невозможными блядушными губами на его член. Антон чувствует, как горячие стенки горла туго сжимаются вокруг него, опускаясь всё ниже и ниже, он не способен ни вдохнуть, ни выдохнуть, не способен издавать хоть какие-нибудь членораздельные звуки, Антон весь превращается в один единственный оголённый нерв, искрящий от напряжения, нерв, который, кажется, вот-вот оборвётся, лопнет, раскидав по всей округе крошки концентрированных ощущений. Невозможно оторвать глаз от абсолютно развратного тягучего взгляда, от того, как его собственный увитый набухшими венами член постепенно исчезает в узком горле, от того, как слюна Арсения вязко стекает прозрачными каплями вниз к паху. Руки́, упёршейся в одеяло, касается что-то почти невесомое, но через секунду Антон со стоном переплетает с Арсением пальцы и подтягивает их сцепленный замок к губам, проходясь по каждому тонкому пальчику, выцеловывая чужие костяшки и в конце концов оставляя на ладони короткое ласковое прикосновение. Но Арсений на этом не останавливается, пусть не в первую секунду, но Антон понимает, что тот укладывает его ладонь на свои тёмные волосы и одним взглядом позволяет себя касаться именно так. Антона ведёт конкретно, что бы ни случилось сейчас, он бы сам себя проклял, если б упустил шанс в такой момент сжать Арсовы волосы. Вопреки всем ожиданиям, однако, пальцы не хотят слушаться, так что Арсений предпринимает новую попытку склонить его к управлению. Он нетерпеливо мычит и сжимает стенки горла. А Антона в эту секунду словно током бьёт, разрядом в сто миллионов вольт, подбрасывая на кровати. Он, закатывая глаза, точно кричит или рычит, наверняка уж не определить, и сжимает волосы на чужом затылке, невольно слегка надавливая. И в эту секунду Арсений на мгновение выпускает член изо рта и улыбается ему, именно ему, так сыто и довольно, что Антону хочется взвыть, что это, правда, для него, ему одному, его Арсений. И с тихим шёпотом слипшимися губами, с этим беспорядочным: «мой» чужим низким голосом Арсений резко проводит языком от самого основания до нежной головки, а потом покорно повинуясь давящей на затылок руке, вновь насаживается. Пальцы на ногах поджимаются, и Антон, себя не контролируя, с силой оттягивает за волосы назад, тут же опуская обратно. Член обильно сочится смазкой, а Арсений сосёт, пусть и не до основания, но так умело, до звёзд в глазах, что Шастун, кажется, совсем себя теряет, утопая в этих ощущениях. Он смотрит на лицо Арсения, порозовевшие скулы, мокрую чёлку, падающую на лоб, на дрожащие ресницы, от его такой порочной сейчас красоты перехватывает дыхание, и ни на секунду Антон себе не позволяет задумываться о том, что вот этими губами, алыми, влажными, растраханными, Арсений мог когда-то также целовать кого-то другого. Арсений ведёт языком по тонкой коже, берёт глубже-глубже, и не может оторваться от глаз Антона. Зелёно-карие в обычные дни, сейчас они кажутся почти чёрными, огромными, как дыры в космическом пространстве, затягивающие в себя всё и вся. У Антона взмокшие кудри расползаются в разные стороны, у него губы блестят сильнее морской воды под зенитным солнцем, а во взгляде столько желания, что Арсению становится почти страшно оттого, что его самого, оказывается, можно вот так вот хотеть. Чтоб до дрожащих коленок, до мёртвой хватки на затылке, до хриплого горячего: «никому тебя не отдам» на ухо. И это уже, кажется, тянет их куда-то не в то русло, потому что Арсений отчётливо чувствует, как Антонова рука, до этого лишь слегка касающаяся волос, теперь ощутимо давит сверху, заставляя насаживаться на член всё глубже и глубже. Ухо обдаёт тяжёлым загнанным дыханием. — Мой, — рокочет в миллиметре от него, и рука давит сильнее, резче, заставляя невольно ускориться. У Арсения щиплет в уголках глаз, так что даже слезы брызгают, слюна бежит по подбородку, и он испуганно пытается отстраниться, но широкая ладонь не позволяет, давит сильнее, вынуждая Арсения замычать, округляя глаза и упираясь руками в край кровати, рвануться наверх. И тогда рука мгновенно исчезает, а перед глазами, которые застилает пелена непроизвольных слёз, внезапно начинает маячить испуганное Шастово лицо. — Прости, Арсений! Прости!.. Господи, — сбивчиво шепчет он, ловя его лицо в свои ладони. — Счастье моё, прости, прости… Тебе больно? Арсюша, не молчи, умоляю… — Погоди, — хрипит Арсений, безвольной тряпичной куклой повисая в его руках, но эти сильные руки тут же тянут его вверх, и Антон укладывает его на своей груди, обнимая, кажется, всем телом разом. — Арсюш, что мне сделать, тебе больно? — поток слов льётся из него без остановки, но Арсения на удивление нисколько не раздражает, напротив этот взволнованный тон его даже постепенно успокаивает, так что он медленно выравнивает дыхание и устало роняет голову Шасту на грудь. — Я в порядке, — выдавливает он. — Нет, Арсений! Что же я наделал, — испуганно слышится сверху. — Умоляю, прости меня! Я уйду сейчас же, только скажи, что тебе не больно, — он, кажется, даже порывается встать, но Арсений придавливает его своим весом, а сдвинуть его с места, когда он этого не хочет, пожалуй, дело не из лёгких. — Шаст, это твоя квартира. — Плевать. — Ну, куда ты собрался? — Арсений удерживает его за щёку и заглядывает в перепуганные глаза. — Я же говорю, что всё в порядке, Антош, ты не виноват, ты же это не контролируешь. — Я же чуть не… — Успокойся. Мне не больно, Антон, прекрати себя корить. Как ты можешь себя в этом обвинять, если это буквально то, что тобой управляет? — Но ведь… — Я говорил, что мы вместе справимся? — Арсений подтягивается наверх и теперь уже сам ловит его лицо в свои ладони, приближаясь. Ответом ему становится нерешительный кивок. — Значит, справимся, Антош. Найдём психотерапевта, разберёмся со всем, хорошо? Снова кивок, но взгляд уже не такой мечущийся, Антон, похоже, приходит в себя, прекращая ещё не начавшуюся истерику, так что Арсений немедленно награждает его за эту маленькую победу коротким поцелуем в прелестную родинку на кончике носа. — А пока тебе придётся поверить на слово в то, что я никуда не убегаю, и меня не надо ни у кого отвоёвывать, — серьёзным тоном шепчет Арсений. — О чём ты подумал, когда это всё началось? Шастун мнётся, пряча глаза, словно он в чём-то жутко провинился, но всё-таки отвечает. — О том, что наблюдаю самое прекрасное в мире зрелище, и что, возможно, не мне одному доводилось видеть тебя таким. — Но сейчас ведь я здесь с тобой, — ласково улыбается Арсений. — Подумай об этом, пожалуйста, что ты чувствуешь? — Что у тебя очень красивые, сладкие губы, и что я хочу тебя целовать миллион раз в секунду. Антон-романтик очарователен в своей искренности, в неприкрытом восхищении, в том, как он бережно укладывает Арсения на одеяло и нависает сверху. Антон-романтик огромный и широкоплечий, заботливый, уютный и методично выцеловывает каждый сантиметр его тела так осторожно, что слегка опавшее было возбуждение, снова тугим комком скручивается у Арсения внизу живота, а в паху приятно тянет. На сосках они задерживаются, кажется, на вечность, потому что вот тут уже Арсений раскрывает свою эрогенную зону, а Антону оказывается неожиданно в кайф играться со стремительно краснеющими бугорками языком и ловкими пальцами, так что Арсений нетерпеливо поскуливает и пофыркивает, выгибаясь и стараясь неосознанно потереться о чужое бедро своим изнывающим членом. У него, правда, не получается, вернее получается не совсем так, как он изначально пытается, потому что с очередным просящим стоном он ведёт собственным стояком прямо по Антонову снова окрепшему члену. Их обоих подкидывает на месте, и именно в эту секунду выдержка Антона летит к чертям, потому что тот снова нависает сверху и своими невозможно длиннющими пальцами обхватывает оба их члена, ведя рукой вверх, одновременно с этим настойчиво впиваясь с тягучим поцелуем Арсению в губы, чтобы заглушить его бессовестные всхлипы. Арсения ведёт от понимания, что в широкой ладони Антона легко умещаются оба их члена, тонкая кожа трётся друг о друга нестерпимо, а сам он бесконтрольно хнычет, хватается руками за всё, что попало, и инстинктивно подмахивает бёдрами, пока Антон толкается вперёд, оставляя на его вытянутой шее яркие следы, а второй рукой незаметно ползёт куда-то к пояснице. Замечает это Арсений только в то мгновение, когда цепкие пальцы крепко сжимают его ягодицу. Антон сам давится стоном от того, как правильно ощущается эта упругая мякоть в руке, он мнёт, сжимает и тут же переходит на частые поглаживания, не упуская ни миллиметра сочной кожи, будто бы ему это всё позволено держать в руках в награду за все те разы, когда Арсений приходил на моторы в обтягивающих штанах. Темп, сбивчивый до этого, каким-то чудом выравнивается так, что Антон весь в смазке уже настойчивей толкается вперёд, удерживая рядом их члены, и дрочит сильнее-сильнее, собирая маленькие вязкие капли с головки большим пальцем. Арсений, кажется, совсем выпадает из жизни, но это только на первый взгляд, потому что за его громкими нескончаемыми стонами, Антону неожиданно удаётся различить собственное имя, срывая его с чужих приоткрытых губ, он думает, что всё готов отдать, чтобы каждый раз слышать это: «Антон» вот таким захлёбывающимся, нежным, просящим голосом, чтобы пересекаться с Арсением глазами на пике, и будучи не в силах отстраниться от буквально излучающего жар тела, понимать, что оба они уже на пределе. Эти глаза, бесконечные, невероятные, от них свет идёт такой, что они Антону весь мир способны осветить. Он всем сердцем обожает эти глаза, обожает читать в них что-то важное в тот момент, когда с губ уже не может сорваться ни единого звука помимо хрипа. Антон припадает к Арсеньевскому рту, ни один из них уже не в силах целоваться, потому что красные губы печёт, а язык совсем не слушается, так что они просто совпадают в своём горячем влажном дыхании, срастаются языками, а на тех миллион рецепторов, и все сигнализируют об одном, о касании к родному, близкому. В ладонь ударяет горячая липкая струя, Антон чувствует, как по его собственному телу проходит крупная дрожь, и тут же Арсений со всхлипом кончает следом, забрызгивая белыми каплями оба их живота. Сил хватает только на то, чтобы камнем повалиться рядом, утыкаясь в солёное плечо носом, и Антон стремительно это и делает, понимая, что Арсений обхватывает его за шею в ответ и жмётся ближе, почти сворачиваясь в клубок, оказываясь совсем маленьким лисом на его фоне. В плавных жестах у него столько ленивой грации и плавности, что у Антона сердце замирает от восторга, потому что наблюдать за мечущимся во время оргазма Арсением — неописуемое удовольствие, но видеть его вот таким обессиленным, расплавленным после этого оргазма, когда от его молочной кожи всё ещё пахнет теплом, а дыхание постепенно выравнивается — это удовольствие двойное, тройное или даже бесконечное. Арс ползёт пальцами по часто вздымающейся грудной клетке, собирает со скул редкие капельки пота и мягко касается чужих припухших губ, едва-едва всего лишь для того, чтобы передать это ласковое спокойствие. На лице Антона расползается трогательная улыбка. — Ты такой красивый. Антон смотрит на него с удивлением. — Я чуть всё не испортил. — Это не отменяет того, что я люблю, когда ты улыбаешься. И вообще брось, Антон, кто не ревнует, тот не занимается страстным сексом, — хитро ухмыляется он, выбивая из Антона хриплый уютный смех. — Только ты можешь найти в этом какие-то плюсы, — наигранно хмурится он, но всерьёз дуться долго не может, тут же снова сгребает его в свои объятия и чмокая в макушку. — Нам бы в душ. — И поесть. Арсений согласно кивает и назидательно возводит палец к потолку. — И потом опять обратно лежать, потому что, каким бы ты ни был классным ведущим, актёром и так далее, работать в выходной я тебе не дам. А Антон в ответ снова солнечно улыбается. Он совсем и не против.