Мятный шоколад

***

Что чувствует Чонвон, стоя перед воротами дома своего лучшего друга и улавливая совсем незаметный еле различимый в воздухе запах мяты? Что это чертовски волнительно! Чонвону семнадцать и он пару месяцев назад впервые на своей шкуре испытал, что такое течка. Пока что только одну, потому что эта первая и цикл ещё не настроился, но скоро все станет на свои места. Течка - определённо не самый приятный период жизни для омег, который теперь будет преследовать его каждые три-четыре дня в месяц. Это было липко; в какой-то момент мерзко и неприятно, а ещё немного некомфортно, но он, если честно, мало чего помнит из того, что происходило, потому что в тот день он отдал свой мозг и сознание своему вторичному полу. Он вспоминает эти дни с ужасом и мелкими мурашками по рукам и спине. Что же, сегодня ему снова предстоит столкнуться с этим «чудом», радует, что не ощутить на себе, а всего лишь последить за другом. Ну, мало что радует, конечно, но не должно же возникнуть проблем? Сону хоть и был старше него, но течка долго не наступала, а запах все не мог раскрыться из-за неудачного опыта его хена с гормональными, которые он пил во время болезни. И вот, наконец-то, этот день настал. Они с Сону не раз обсуждали тему течки и хоть некоторые вопросы или формулировки заставляли их смущаться и покрываться красными пятнами, но когда речь заходила за это, они всегда говорили долго и подробно. Вместе изучали омежью природу в интернете и даже слушали лекции опытных врачей. Они готовились к этому вместе и обещали, что когда это время придёт, они обязательно поддержат друг друга. К сожалению, когда это случилось с Чонвоном, Сону не было в стране, потому что это были каникулы и они уехали с семьей на отдых, поэтому Ян провёл первую течку сам. Он думает, что, возможно, это было и к лучшему, потому что предстать в таком виде перед Сону ужасно стыдно, но другая часть его сознания думает, что было бы куда приятнее держать чужую руку и слушать красивый голос друга, а не ворочаться в одеяле и впиваться ногтями в изголовье. Были и положительные, и негативные стороны этой затеи. Но теперь это случилось с Сону. Чонвон увидев короткое сообщение от хена рано утром, не медля прискакал к старшему, только сейчас перед его домом чувствуя помимо волнения ещё и очень сильную неуверенность. Он надеется, что сможет хоть чем-то помочь хену и не навредить, а ещё не создать между ними неловкости, потому что и Сону, и он натуры стеснительные и задумчивые. Чонвон готов принять любое решение Сону по поводу его пребывания здесь, но раз Ким сам ему написал, значит, он хотел, чтобы Ян был рядом. Вони обещал, они друг другу обещали и он помнит разочарование на лице Сону, когда он пропустил первую течку друга и не поддержал его в тот момент. Чонвон не хочет жалеть, при том, что, в отличие от старшего, он мог помочь. Чонвон нажимает на звонок и слышит глухой звук из дома Ким, а затем и щёлканье в замке ворот. Чонвон заходит и тихо закрывает за собой калитку, снова слыша блокировку, на пороге милого дома из рыжего камня стоит миссис Ким, приветливо ему улыбаясь, но Чонвон не был бы Чонвоном, если бы не заметил её нервных движений.       — Чонвона, как я рада, что ты пришёл! Представляешь, этот день настал, — с придыханием сказала женщина на ходу надевая кашемировое пальто и запрыгивая в высокие лодочки.       — Да, как там Сону, надеюсь с ним всё нормально? — Чонвон неловко топчется в проходе, прикрываясь небольшим пакетом с пирогом, который испекла его мама. Миссис Ян всегда передаёт что-то, когда слышит, что Чонвон идёт к Сону. Их семьи хорошо ладят.       — С ночи стоял жар, мы даже отключили отопление в его комнате, но к утру стало лучше, хотя, это только первый день, всё самое неприятное ещё впереди. Чонвона, прости, что я уже ухожу. Я, если честно, ждала тебя с нетерпением, ведь в ресторане завал… проверка, а Сонулика я бросить не могла. Пожалуйста, позаботься о нем, чувствуй себя как дома, не стесняйся, если что — звони, — Ким убегает так же быстро, как и говорила все эти строки, оставляя Чонвона одного. Он закрывает за женщиной дверь и думает, что, возможно, это к лучшему, ему не будет так неловко находиться с Сону, если он будет знать, что дома никого. В гостиной, куда заходит Ян, запах становится ещё ярче, более насыщенный, словно на столе стоит букет из сладкой мяты. Такой чистый, невинный запах… Чонвон давится воздухом, он не желает вдыхать это глубоко, но так уж получается и это безумно приятно, свой шоколадный запах с отчётливой горчинкой он начинает недолюбливать ещё больше. Кажется, ему любой запах кроме этого точно не понравится. Свежий, сладкий, манящий, что же будет, когда Чонвон войдёт в комнату, в самый эпицентр. Он оставляет пакет с пирогом на столе и неуверенно движется к комнате старшего. Он был здесь так много раз, что и не счесть, но сейчас это волнение по всему телу не сравнится даже с первой ночёвкой в доме Ким. Чонвон переводит дыхание, отчаянно ищет воздух, но все вокруг в этом запахе, словно мятная жвачка, кружит голову. Если он так опьяняюще на Чонвона действует, то что же происходит с бедными альфами, как и предполагалось, раскрывшийся запах Сону сведёт всех с ума. Ян толкает дверь и попадает в самый настоящий мятный сад, он снова вдыхает этот свеже-сладкий воздух уже привыкая немного, и видит эту невероятную, словно написанную искусным художником картину. Сону лежит в своей кровати уже напоминающую гнездо, у него все подушки, которые только возможно было найти в доме и несколько одеял: одно тонкое для лета и зимнее, которое ему, видимо, специально принесли из чулана, помимо этого там лежали некоторые вещи из гардероба Сону, какие-то кофты и худи, конечно, лучше было бы, если бы здесь были вещи альфы — для более хорошего и успокаивающего эффекта, но такого у Кима не было. Он ни с кем не встречался и не собирался, а провести кому-то с ним течку и не предлагал, только вот... Чонвону написал, но это же потому, что они друзья. Так вот, вернёмся к невероятной картине, Сону очаровательный… с поволокой в диких глазах, которые он уставил на Чонвона стоило ему только открыть дверь, с лёгкой испариной на лбу, к которому липли мокрые прядки волос, с порозовевшими щеками. На нем была лишь длинная широкая рубашка, которая когда-то по ошибке ему пришла из интернета на три размера больше, чем нужно было. Ким и не думал, что она когда-то понадобится. Лёгкая и приятная к телу, она не сковывала движений и жарко не было. Волосы растрепаны, оно и понятно, Сону ворочался всю ночь, а теперь крутился в своем гнезде приготовленному для него самого и альфы, конечно, инстинкты не переступить.       — Вони, — захныкал Сону, как только увидел друга, подбираясь на кровати и протягивая к нему тонкие руки, всем телом желая оказаться к Яну ближе.       — Я здесь, как ты себя чувствуешь? — младший взял себя в руки, он здесь для того, чтобы помогать Сону и ухаживать за ним, пока не наступит хотя бы какое-то облегчение.       — Так плохо и больно, и… — Сону натурально хныкал и дулся, он оставался таким же требовательным и ещё даже больше во время течки, очаровательно. Любому альфе в усладу, — и я так ждал тебя, думал все время о тебе, т-так ждал. Чонвон удивился тому, как Сону в нем нуждался, если сейчас должен изнывать по чле… присутствию альфы, а он так сильно тянулся к нему, полз по уже слегка промокшим простыням голыми коленями и вытягивал руки.       — Ты такой молодец, такой хороший, как малыш хорошо справляется, — Чонвон много знал о течке, как и о Сону, он знал, что друг любит поддержку и похвалу, поэтому сказал это, замечая какой большой эффект производит на старшего и подошёл к нему ближе, несмело протягивая свои руки к его. Сону вспыхнул по новой и совсем по-омежьи заскулил, был бы у него хвостик, он бы сейчас дергался из стороны в сторону. Этот звук, этот откровенный скулёж, затронул в Яне что-то глубокое, первозданное, но он игнорировал это, удивляясь, что они не обойдутся простым переплетением пальцев. Вон хотел просто подержать чужую руку, поговорить с Сону, попытаться отвлечь и самому не поплыть от такого, но никак не ожидал, что старший поползет по его рукам вверх, зацепится за плечи и обнимет шею, прижимаясь лицом к той самой пахучей железе на изящной шее, втягивая чужой слабый запах так глубоко, что казалось кожа начала втягиваться в ноздри. Эти действия обескуражили Яна, Сону лип своей полуобнажённой грудью из-за широкого ворота рубахи к его телу, дышал его запахом и так отчаянно цеплялся руками, словно за спасательный круг и тёк. Просто тёк… так сильно и обильно, что Чонвон, это не видев, чувствовал, знал, что по голым ногам к коленкам, которые оставались на матрасе разрывая гнездо, текла прозрачная вязкая жидкость, так приятно пахнущая, что сводило с ума. Чонвон слышит чужое недовольное сопение и понимает, что это от его бездействия, но как он должен поступить, он такое и представить не мог, он же друг. Но это Сону, ради старшего он готов сделать все что угодно, даже что-то неправильное или противозаконное, потому что Сону и этим все сказано. А поэтому Чонвон обнимает чужую тонкую талию, чувствуя пальцами влажность спины и поясницы и прижимает сильнее, вызывая слабый облегчённый вздох.       — Ты такой хороший, малыш, так ждал меня, старался, — тихо шепчет Ян, позволяя себе провести одной рукой по взмокшим волосам, поскрести пальцами затылок и прикоснуться к красному ушку. Сону на хорошие слова и прикосновения сильнее дрожит в чужих руках и ластится больше, а Чонвон буквально слышит как из его сжатого сфинктера выбрасывает новые порции смазки. Невыносимо. Здраво мыслить получается плохо, особенно, когда появляются странные мысли и желания прикоснуться к узкому входу и собрать немного смазки на пальцы, почувствовать их консистенцию и тепло.       — Построил такое красивое гнездо, такое хорошее, прекрасное гнездо, Сонуя, ты такой умница, самый лучший, — воркует Ян, он знает как важно гнездо для течного омеги и предсказывает ещё более возбужденный отклик Сону на эти слова. Он отрывается от чужой загорелой шеи и смотрит верно в глаза, сразу же переводя их за спину, на кровать.       — Д-да, да, — шепчет он и отстраняется от парня, чтобы потащить его следом к себе на кровать, в гнездо, — я так старался, так строил. Я его тебе сделал, т-тебе, — воодушевленно говорит Сону и пытается затащить друга, но Чонвон не уверен что… о чёрт, Сону сказал, что это для него. Он строил гнездо ему.       — То есть… ты думал обо мне, когда делал его? — чуть охрипшим голосом спрашивает Чонвон все ещё не решаясь залезть на кровать, но опуская одно колено на матрас. Сону поспешно кивает и смотрит так преданно, а пахнет ещё ярче, хотя, казалось бы, куда ярче.       — Я так тебя ждал, так… ох, старался, — повторяет Сону, отчаянно затягивая друга в кровать, дуясь из-за сопротивления. Когда Сону мокрой рукой соскальзывает с руки Чонвона и аккуратно плюхается задницей на кровать, освобождая прижатые до этого к матрасу ноги, Чонвон, кажется, теряет рассудок. Как он и думал, длинные стройные ноги хена между залиты блестящей смазкой, капающей на уже просочившиеся ним простыни, и трепетно подрагивают, а тихий стон слетает с губ Кима, когда он слишком резко приземляется на задницу. Чонвон ловит какой-то свежий муссон в этом саду мяты, раз начинает понимать в каком положении оказался и в какое положение его затягивает Ким Сону. Течный Ким Сону с затуманенным мозгом, который потом обязательно пожалеет. Чонвон вырывает свою руку окончательно, чуть резче, чем хотелось, и отходит от кровати почти к самой двери, прикрывая нос. Он поздно заметил, что и сам успел завестись от такой картины, от этого запаха, от нуждающегося Сону. Напряжение в джинсах бьёт, будто отрезвляющая пощёчина, а мозг начинает понимать насколько неправильный момент. Боже, нет, омега не должен возбуждаться из-за другого омеги, из-за друга! Особенно, когда он такой беззащитный и открытый. Чонвон себя ненавидит за это. За свои неправильные желания и порывы, он ведь взрослый разумный мужчина, уже почти, а Сону просто его милый друг впервые столкнувшийся с чем-то таким странным и пугающим. Он ведь ничего не понимает и не этого хочет, не Чонвона точно.       — Ах, В-Вони, — Сону вздрагивает, в его глазах собирается влага от таких действий младшего, омега пугливо сжимается и боится, что наделала что-то не то, раз от Яна поступила такая реакция.       — Сонуя, всё хорошо, будь там, я… я принесу тебе воды и компресс, это поможет, оставайся там, родной, — со своего места чуть уверенней говорит Ян что угодно лишь бы поскорее уйти и привести свои чувства в порядок.       — Н-нет, не хочу, не уходи, — Сону, когда видит как омега открывает дверь и собирается сбежать, вскакивает на ноги, слабые ноги, теряя сразу баланс. Ким не хотел заваливаться на правое бедро из-за подкосивших ног, но он хотел остановить Яна, что, впрочем, ему удалось. Чонвон как увидел, что Сону упал, бросил дверь, которая со слабым стуком сама закрылась и подлетел к старшему, боясь к нему прикоснуться, но пересиливая себя, ведь он обещал и Киму, и самому себе позаботиться о нем. Сону снова цепляется за Чонвона, в этот раз точно не собираясь отпускать, а Ян поднимает его с пола наподобие невесты и несёт к постели.       — Сонуя, это не правильно, ты просто не в себе, тебе нужно остыть, — шепчет Ян, надеясь достучаться до сознания хена.       — Прости, — всхлипывает Ким, младший ещё больше теряется.       — За что, малыш? — искренне спрашивает он, удерживать Сону на весу не легко, но Чонвон не из слабых, да и Сону сам за него так держится, что если он опустит руки — точно ничего не изменится в их позе.       — Тебе противно, да? Я… хнык, жалкий, я… тебе не нравлюсь? — с каждым хныкающим звуком и бежавшим по щекам слезам, Чонвон ещё больше ненавидел себя и сдерживал рык, омежий, слабый и тонкий, но рык.       — Ты самый прекрасный, малыш, я обещаю, что все будет хорошо. Я схожу за водой и лекарством и все будет хорошо, — не будь у него заняты руки, он бы обязательно вытер прозрачные слёзы старшего, пока тот верным щенком смотрел на него. Боже, как не впиться в эти приоткрытые влажные губы, как не поддаться искушению.       — Но я не хочу лекарства, — говорит Сону и говорит это так осознано, с таким серьёзным выражением лица, какое бывает у него на уроках, при решении важных и жизненных, и математических задач, — я тебя хочу, — последнее слово он выдыхает уже буквально в чужие суховатые губы, не решаясь прикоснуться своими, снова же, демонстрируя свою осознанность. Чонвон в этот раз не выдерживает, шлёт к чертям здравый ум, природу и то, что правильно, первым прикасается к покусанным налитым кровью губам с нежным чмоком. Ни Сону, ни Чонвон не понимают как целоваться, но инстинкты делают всё за них, и с робких касаний, они переходят на более уверенные поцелуи, перебирая губы друг друга, чувствуя влажность чужой слюны и жар рта. Сону от таких нежных действий и переполняющих чувств содрогается от новой порции смазки, желающей покинуть его тело, и стонет прямо в поцелуй.       — Сонуя, ты слишком слаб и ты не понимаешь, что мы делаем, — пытаясь словить последние крупицы разума, шепчет Ян, не веря, что Сону мог чувствовать к нему что-то больше, чем просто дружескую симпатию.       — Я так мечтал об этом, — млеет Ким, заглядывая прямо в чужие кошачьи глаза, такие красивые, самые красивые, какие только есть в мире, — думал о тебе всю ночь, желал… ах, т-твоего запаха и твоих рук… хн, прошу, не уходи, — слёзы снова накапливаются в чужих глазах, но Чонвон не позволяет им сорваться ниже, собирая губами и кончиком языка, заставляя старшего прикрыть глаза и мелко задрожать. Течка никуда не ушла, а лишь усилилась от таких действий и Чонвон не может, конечно не может, оставить Сону. Не такого нуждающегося в нем и откровенно честного. Он упирается коленом в матрас и аккуратно опускает Сону в его слегка развороченное гнездо, отстраняясь, чтобы снять мешающий бомбер, оставаясь только в футболке и джинсах. Ему и самому становится жутко жарко, а напряжение внизу живота только сильнее закручивает в узел. У Сону в глазах на секунду стоит испуг, только Чонвон отстраняется, но когда младший залазит к нему в гнездо, которое Сону построил специально для него, думая о нем, он расслабляется, прижимаясь к тёплому телу ближе, спрятав лицо в чужой шее, снова наслаждаясь совсем неуловимым на фоне его запаха горьким шоколадом. Чонвон обнимает парня как сокровище, дышит ему в макушку, которая, как и сам Сону пахнет мятой и старается бороться со своим возбуждением. Если ещё и он намокнет сзади, то это превратится в самый настоящий ужас из двух текущих омежек. Только одна течет не по своей воле, а Чонвон испачкает одежду очень даже осознанно. Они лежат спокойно какое-то время, просто дышат: Сону чуть быстрее с пыхтением, а Чонвон глубоко и размеренно, наслаждаются присутствием друг друга. Все спокойно, пока старший не тянется к лицу друга, прося в самые губы маленький поцелуй. Кто Чонвон такой, чтобы отказывать этому малышу и самому себе? Они теперь целуются куда более уверенно, понимая, что и как должно быть, более страстно и развязно. Сону жмётся ближе, задевая Чонвона небольшим возбуждением скрытым рубашкой и Ян сам даже не понимает как его рука, а точнее кончики пальцев проникают под рубашку и начинают ласково скользить по стоящей набухшей плоти. Сону дрожит заметно, не разрывая поцелуй стонет в него, когда чувствует эти нежные касания, сразу же изливаясь густым белым семенем на давно промокшую рубаху. Чонвон чувствует это, не решается посмотреть, но ненавязчивую ласку не останавливает. Он доставляет удовольствие Сону губами и языком, несмело залезая им в чужую полость жара и сам млеет от этого, а пальцами более уверенно поглаживает жаждущий тёплый член, на ощупь изучая каждую венку. Сону от переполняющих эмоций почти теряет сознание, особенно когда Чонвон обратно укладывает его на лопатки и нависает сверху, смело поднимая подол рубахи и опуская глаза вниз, глухо стонет. Какой же Сону красивый… совершенно везде. Чонвон видел его пару раз обнажённым совершенно по дружеской причине, но сейчас, в таком положении. В таком откровении он видит его впервые, даже, вероятнее, первее, чем сам Сону. Так вот, что чувствуют эти альфы. Власть, важность и полный контроль, а ещё чувство собственного достоинства, ведь это они сделали такое, довели маленькую омежку до этого. Мерзко на самом деле, но это немного объясняет их высокомерное поведение. Представь Чонвон сейчас какого-то самодовольного альфу рядом с Сону и клыки сами собой наружу лезут; не острые, не огромные, не занимающие пол рта, а маленькие, аккуратные и даже тупые на концах, но такие опасные в данный момент. Как он может смириться с этой мыслью, с этим представлением: своего малыша, своего лучшего друга Сону с каким-то недостойным кретином. Ну уж нет.       — Вони, ах, Вони, — зовёт Сону, кусая губы и краснея ещё гуще, в глазах снова собираются слёзы, но уже не от обиды, — умоляю, сделай что-нибудь, так… так пульсирует все, — Чонвон знает, знает, что эта пульсация выводит из себя, заставляет лезть на стенку и тереться обо все твёрдое. Как она давит на мозг и так затуманенный течкой, подталкивая к инстинктам ещё сильнее.       — Хорошо, малыш, ты хочешь меня?       — Да, да, — Сону отчаянно кивает, смаргивая слёзы и пристально наблюдая за омегой, цепляясь за его футболку на плече. Чонвон, который уже буквально впритык к той самой черте, наконец-то её пересекает и сразу же чувствует облегчение и своё, и чужое, и никакого… никакого неправильного и запретного. Всё на своих местах в этот момент. Чонвон и сам дрожит, чувствуя липкость чужой естественной смазки, её теплоту, согревающую на кончиках пальцев, он ведёт по внутренней стороне бедра, наблюдая как ногу подбрасывает от чувствительности и добирается до самого откровенного, горячего и жаждущего. До места, которое даже сам Сону ещё не трогал так, не проникал в него глубже, чем на пару сантиметров. Чонвон мягко массирует сжатый вход, он так быстро сокращается, что надави сильнее и пальцы само затянет в горячее нутро. Невероятный запах вбивается в ноздри, когда Чонвон наклоняется над чужим тазом, разводя ноги в стороны. Самый сильный запах можно сорвать с шеи, но это для простых людей, незнакомцев, а для самых близких, для тех, кому доверяют, самый сильный запах кроется в железах между тонкой кожей переходящей с паха на ноги, в складках сморщенной кожи вокруг маленького входа, в местечке под мошонкой. И это такой запах… настолько концентрированный, что становится дурно от одной мысли о глубоком вдохе. Чонвон гладит втянутый живот, который он оголил, пытаясь успокоить, но мышцы под его рукой ещё больше напрягаются и омега это чувствует… как боится Сону и как он предвкушает.       — Тише, маленький, расслабься, прошу, я не сделаю ничего плохого, родной, — Ян прижимается щекой к внутренней части бедра, любовно заглядывая в глаза Сону и не видит там ничего кроме обожания и слепой веры.       — Да, — соглашается Ким, закидывая тонкую голень на спину Яна той ноги, к которой он сейчас прижимается и полностью расслабляется, старается, прикрывая глаза, но не до конца, из-под опущенных ресниц наблюдая за Чонвоном, ведь то какой он красивый, нужно хорошо и надолго запечатлеть в памяти. Такая вера и покорность дороже всяких денег, славы и Чонвон окрыленный этим, начинает оставлять легкие поцелуи на мягких бёдрах Сону, кончиками пальцев все ещё блуждая вокруг колечка мышц, вызывая новые толчки смазки. Так много он не видел даже у себя в первую течку. Это логично, ведь ему сразу дали блокаторы, что не очень хорошо при первом разе и с ним точно никто ничего подобного не делал. Чувствовалось как простуда просто ещё из задницы текло и сопровождающие факторы. Плохо короче, но лучше, чем Сону. Хотя, уже не факт, что Сону очень плохо. Чонвон борется с собой снова, боится, что это будет слишком, своих желаний боится, но с каждым новым тихим стоном или поскуливанием Сону, которые участились, когда он приблизился с горячим дыханием к сжатому входу. Он решается, в который раз откинув сомнения. Потом, если что, всё можно скинуть на всепоглощающий дурман Сону, неважно, главное доставить тому удовольствие и урвать немного себе. В таком положении делать задуманное немного не удобно, поэтому Чонвону приходится полностью лечь грудью на сладко пахнущие мокрые простыни и, наконец-то, дотянуться языком до сокращающегося колечка. Сону особенно высоко стонет, хватаясь руками за простыни, он бы их точно сорвал с кровати, если бы не уголки, за которые они держались на матрасе. Влажная твердая мышца проникающая более глубоко чем пальцы в горячий проход, заставляет распахнуть глаза и закатить их чуть ли не к мозгу, который сейчас точно расплавленным желе лежит в черепной коробочке, и запрокинуть голову, открывая нуждающуюся в укусах шею. Чонвон захлёбывается сладостью, Сону такой вкусный, такой чертовски приятный, Ян не уверен, что не съест его сегодня. Ким, желая больше таких касаний, быстро поджимает колени к груди, придерживая их руками, открываясь ещё больше и упрощая задачу младшему. Чонвон ласкает языком вокруг входа круговыми движениями, толкается внутрь, встречаясь с небольшим сопротивлением и добавляет пальцы ощутимо, наконец-то, проникая глубже, чувствуя бархатистость стеночек, так приятно обволакивающих пальцы и кончик языка. Чонвон старался соблюдать дистанцию и уж точно не дать Сону возбудить себя, но сейчас, за всеми своими действиями, он чувствует, как становится влажно между ягодицами и как в свободных джинсах начинает течь собственная смазка по бёдрам, а запах раскрывается сильнее. Перебить аромат Сону ему, конечно, не удаётся, но он гармонично вливается, отдалённо что-то напоминая Чонвону, но он подумает об этом позже. Сону часто тихо стонет под ним и из последних сил держит непослушные ноги, чувствуя, как прижатый к животу член раз за разом содрогается в оргазмах, а из головки выливаются уже не такие сильные капельки спермы, пачкая живот, рубашку и ноги.       — Вониии, я больше не… не могу, — с остановками и сбитым дыханием тянет Сону, призывая Чонвона остановиться от ласки и растягивания. Он решает, что и вправду увлёкся, но как оторваться, и аккуратно скользит руками по бёдрам старшего, хватая того под коленками и раздвигая их. Он оказывается прямо между ног Сону, одежда неприятно липнет и раздражает чувствительную кожу. Ким уже жалеет, что не попросил Вони снять её, но нежный наполненный любовью поцелуй, он не прерывает, зарываясь пальцами в волосы младшего и толкаясь своим языком в чужой рот как это делал Чонвон.       — Красивый такой, — разрывая поцелуй, шепчет Ян, смещая легкие чмоки с челюсти на шею, — сладкий, — воркует Ян уже около ключиц, игриво кусая обе поочерёдно, — и такой вкусный, — Сону вновь вспыхивает щеками, чего даже незаметно за общей краснотой, но ласково улыбается на этих словах, тихо прерывая Чонвона.       — Ты это чувствуешь?       — Что именно? Я сейчас только одно и чувствую, — Чонвон добираясь до напряжённо стоящих розовых сосков, чуть горестно не вздыхает, как он мог забыть о такой важной части любимого тела. Чувствительность Сону в этом месте он заметил ещё будучи простыми друзьями, причём уже давно.       — Твой запах, — стонет последнее слово Сону из-за дразнящего его левый сосок языка и пальцев на правом.       — Прости, я это не контролирую, — Чонвон немного напрягся. То, что ему сносит крышу от запаха Сону, не значит, что у Кима будет точно такая же реакция.       — Нет, он прекрасен, — уверяет Сону, он кажется все ещё возбужденным, но уже не таким требующим, ласки разморили его омегу и она отдала мыслительный процесс на момент передышки человеку, — мятный шоколад, чувствуешь, мой любимый. Чонвон понимает почему запах ему кажется знакомым, ведь это и вправду любимая сладость Кима, мороженое с мятным шоколадом или сам мятный шоколад, такие неординарные вкусовые предпочтения всегда вызывали у Яна не самые положительные эмоции. Ну, что ж, ладно, это же Сону ест такую не вкусную, на первый взгляд, вещь. Но сегодня Ян изменил все свои переубеждения по поводу этого вкуса и запаха. Шоколад и мята — лучшее сочетание для Сону и для него теперь тоже.       — Ты самый лучший, — говорит Чонвон разомлевшему Сону. Он смотрит на него и не может налюбоваться его красотой, не замечая, как Ким делает то же самое с ним.       — Вони сделал мне так хорошо, вряд ли я когда-нибудь смогу пережить течку без тебя, — дует губки Сону и тянет Чонвона на себя вновь лениво целуя, сил не остаётся совсем. Смазка уже не так обильно вытекает из горячего тела, а глаза, словно налитые сталью, закрываются на ходу, но Сону находит в себе последние силы, чтобы вложить в поцелуй с Яном все свои чувства и после тихо отключиться, восстанавливаясь к следующему неожиданному нападению течки. Чонвон вздыхает, когда теплые губы его оставляют, он ещё недолго лежит на разморенном теле, уже не так опираясь на него и целует каждый участок кожи. Собственнически и бессовестно, ему правда позже будет стыдно, но не сейчас, оставляя следы омежьих клыков и красные пятна по всему телу, как это уже незаметно для Кима сделал на бёдрах. Чонвон находит силы отлипнуть от старшего, он поправляет неизбежно испорченную рубашку, прикрывая ей Сону и поправляет слегка развороченное гнездо. Чонвон идёт в ванную за полотенцем, чтобы немного прибраться на поле боя, которым выступило тело старшего и себя привести в порядок. Джинсы липнут от вытекающей смазки, хотя Чонвон уже немного успокоился, он всё-таки пьёт таблетки и такая реакция уж совсем необычная, что только сделал с ним Сону. Чонвон ухаживает за Кимом, пока он тихо сопит и по-хозяйки роется в его шкафу, подбирая что-то себе, ведь и футболка, и джинсы пропитались либо естественными жидкостями Сону, либо его. Он притаскивает воду и думает, что спать на мокрых простынях уж совсем некомфортно, но разворошить гнездо и потревожить Сону не хотелось. Чонвон усиленно стелит поверх ещё одну простынь, аккуратно перекладывая Кима и приподнимая гнездо, а потом садится в его кресло, наблюдая за нежным малышом. Течка еще минимум завтра будет болезненной и... и такой, поэтому Чонвон верит, что все будет так же хорошо ещё это время. Но потом. Не будет ли Сону жалеть, не разрушит ли это их дружбу и смогут ли они быть вместе?

Дружбу это всё-таки рушит, но взамен начинаются отношения, ну и что, что между двумя омегами, Сону обожает слияние их запахов и Чонвона, а Ян готов быть дефектным, но таким влюблённым.

Чонвон проводит в постели Сону все четыре дня течки уже обнажённым и становится таким же жаждущим, как и Ким, но они умело справляются друг с другом, до звёзд под закрытыми веками и дрожи в конечностях. Родители как Сону, так и Чонвона не мешают им всё это время, оставляя разговоры на потом, когда оба юноши придут в себя и смогут думать о чем-то другом, кроме удовлетворения друг друга. И лишь единственное, что Чонвона расстраивает, так это то, что он не может оставить на Сону свою метку, как и получить себе такую же от старшего, но Ким, затаскивая его в объятия после слёзных жалоб, ласково расцеловывает чужое лицо, шепча то, что успокаивает Чонвона раз и навсегда.       — Я только твой и всегда буду твоим, даже без метки.