О чём звенит свет

Шум дамбы слышен издалека. Озорной ветер — быстрый на такой высоте — задувает в открытые настежь окна парового трамвайчика мелкие капли воды, порывисто хлещущие по рукам и открытой шее. Антон прилипает щекой к немного замутнëнному от влаги стеклу, с однобокой улыбкой наблюдая за тем, как дорогие Шайтеры — механизированные роботы пытаются выстроиться рядком у дальней стены, чтоб на них попадало меньше воды.   Люди наоборот, подобно самому Антону, тянутся вперёд, дело не в красивых видах — они по вынесенной в воздух на высоких гладких сваях дороге проезжают окраины города, сильно опущенные относительно уровня моря, оттого далëкие заросшие ветвистыми многолетними деревьями дома, соединëнные деревянными подвесными мостами, кажутся ещё более крохотным, чем обычно. Люди тянутся к окнам, пытаясь поймать хоть короткое дуновение прохлады. Самый жаркий день лета, похоже выпал на сегодня, и Антон почти жалеет о том, что захотел именно этим утром исчезнуть из центра, предусмотрительно надев свои старые брюки, продранные на коленях, с бахромой по краю, и твёрдые наплечники, давно настолько искалеченные и помятые, что они вообще вряд ли смогли бы при случае ему помочь и спасти от ударов, если он решит ввязаться в какую-нибудь уличную потасовку или того хуже — упасть откуда-нибудь с лестницы или кирпичной стены.   Радует, что ловкости ему не занимать, а не падал с серьёзными травмами он уже давно, кажется, с ранних лет — ещё со времён жизни в покинутых землях трущоб за пустошью, где остались только громадные скелеты старых грандиозных построек — развалины бывших городов, заросшие толстыми лианами и пахучим вьюном — да дикие отщепенцы, не смеющие даже пустошь перейти, чтобы добраться хотя бы до окраин.   Антон не вспоминает о них почти никогда, его жизнь давно не там, не в этих полузатопленных котлованах, среди серых птиц и разбитых окон. Но горячий городской воздух, дрожащий даже здесь — на высоте, где от ветра обыкновенно становится прохладнее, душит его своими вязкими когтями. Впрочем, Антону ещё ни перед кем не приходилось оправдываться за свои побеги на окраины в середине дня. Он, наученный вести себя осторожно, дни, когда ему можно будет выбраться из дворца незамеченным, подгадывает и просчитывает тщательно, собираясь заранее и проверяя не прохудилась ли сумка, в которой он носит с собой украшения, чтобы за пределами центра никто не посмел усомниться в его низком происхождении.   Он гордится каждым полученным кольцом, каждым браслетом и амулетом, но не смеет так подставляться, когда выходит в город чуть дальше, чем обычно, не смеет показывать людям и роботам на глаза свою коллекцию перстней. Только две цепи — на шее и на бëдрах, плотно сидят, туго обхватывая светлую кожу — самые дорогие подарки, их снять Антон не готов, пожалуй, даже, если его заставят отречься от свободы и гореть в котле для казней.   Кажется, что трамвайчик начинает снижаться, резво убегая по путям вбок и огибая стеклянное здание библиотеки, усеянное проворными пёстрыми птицами, что гнездятся здесь в кронах массивных деревьев, бережно оплетающих своими лапами — многовековыми корнями — многоступенчатые стены домов. На самом деле, они просто постепенно с каждым новым выдохом паровых труб на медной крыше и скрежетом шестерëнок всё ближе подбираются к центру.   В трамвайчике тесно как в любой такой торжественный день, да и вообще в любой другой — Антон незаметно хмыкает себе под нос — с тех пор как роботам было позволено передвигаться на транспорте вместе с людьми.   Потëртый ремень сумки неприятно трëтся о голое плечо и выступающую ключицу, оставляя на гладкой коже красные следы раздражения. Куда-то в район лопаток Антону механически дышит какой-то маленький робот-служок, везущий то ли от хозяина, то ли к нему небольшую картонную коробку с двумя дырками для рук по бокам. Антон оправляет сумку, стараясь не греметь её серебряными и медными внутренностями.   Под потолком трамвайчика, плавно выруливающего в узкий тоннель, обросший снаружи алыми и розовыми азалиями, висят бумажные гирлянды с яркими квадратными флажочками всевозможных цветов. Город всеми силами будто напоминает о Дне Середины Лета. И все эти гирлянды, фонарики, громкая песня барабанов и флейт, гудящая вокруг и всюду, из каждого окошка — не единственное, что кричит о торжестве. Даже люди сегодня как будто чуть более нарядные, чем обычно.   Антон, шныряя сегодня утром по окраинам, ненароком увидел, как даже там молодые девушки и парни, вопреки устоявшимся правилам Низких районов заплетают волосы, облачаются в более лёгкую одежду и достают из закромов свои кольца и перстни, оставшиеся от бабушек и дедушек в наследство. В трамвайчике с ними даже ехала одна босоногая женщина, и хоть это и было, пожалуй, одним из наиболее высоких показателей достатка, всем было понятно, что она разделась так впервые за год, а завтра уже скорей всего будет привычно щеголять остроносыми кожаными ботинками, удобными для того, чтобы взбираться вверх по лестницам, деревьям и бетонным уступам.   Рельсы направляют, мерно покачивая, их трамвайчик к тонеллю, подводящему ближе к внутренним стенам центра, где их обязательно ждёт досмотр и проверка паспортов — просто так, без проверки, через главную стену даже белка не проскочит и птица не пролетит.   Уже который год Антон ловит себя на мысли, что ему нравятся праздники, нравится музыка на улицах, улыбчивые лица горожан, салюты из серпантина и громкие ярмарки. Всё это открылось ему, пожалуй, не так давно, в не таком далёком детстве он мог только слушать рассказы отщепенцев о том, как шумно и торжественно празднует центр, и уже тогда он с замиранием сердца рисовал в мыслях картинки красивых цветов, не разрушенных сотни лет назад зданий, людей без всего этого грязного тряпья — босоногих и красивых, увешанных цепочками и браслетами. И мечтал оказаться в самом центре всего этого великолепия. Но теперь он здесь, в трамвайчике, останавливающемся у границы — высокой стены, и он может назвать себя счастливым, пусть не на сто процентов, но на все девяносто пять точно.   У заставы их выводят на улицу, строя роботов и людей в две разные очереди. Дальше транспорт не ходит, но от стены до дворца уже рукой подать, и Антон нисколько не волнуется, спешить ему некуда. Он проверяет время по медным, отливающим рыжими и зеленоватыми бликами, часам на руке, те неспешно крутят свои шестерёнки, выставляя их будто напоказ через стеклянную крышечку. До начала церемонии у него остаётся тридцать минут, и Антон с предвкушением пропускает мысль о том, что ему хотелось бы оказаться в первом ряду, чтобы взглянуть на шествие Императора. Таких желающих сегодня уж точно будет немало. — Антон?   Он резко оборачивается на звук, отвлекаясь от разглядывания пёстрой стаи громкоголосых птиц на стене. — Дима! — дозорный в крепких наплечниках стоит прямо перед ним с оружием в руках, ярко улыбаясь во весь рот. — Я рад тебя видеть, — кивает Антон, подавая руку. — Сегодня дежуришь тут? — По секрету, — Дима прикладывает руку ко рту, будто прикрываясь от окружающих. — Мне поступил приказ со всем своим отрядом сегодня особо тщательно охранять стену. — Это наверняка из-за праздника, — заговорщически хмыкает Антон, тут же меняясь в лице. Он смотрит серьёзно из-под бровей, немного склоняясь к другу, чтобы никто из стоящих вокруг людей ненароком не услышал их разговора. — Ты же не скажешь Ему, что видел меня здесь?   Дима тоже в ответ быстро серьëзнеет. — А что Он ругается за такое? — Да, нет, — Антон морщит нос. Вообще-то, ругай его кто-то — будь то даже сам Император — за редкие вылазки на окраины, он бы так просто этого не стерпел. — Но Он расстроится, на все сто процентов. — Слушай, Антон, во-первых, я твой друг, и неужели ты действительно думаешь, что я могу тебя сдать, пусть даже и по пустяку?   Антону даже на мгновение становится немного неловко от такой искренности. — Во-вторых, помни о том, что даже я не общаюсь напрямую с Императором, чтобы позволить себе на досуге поболтать с ним за чашечкой чая об одном нарушителе, — он смешливо грозит пальцем у Антона перед носом и подмигивает. — Спасибо, Дим, и я обещаю вас как-нибудь познакомить, — хлопает его по плечу Антон. — Не надо мне такой милости, я его побаиваюсь вообще-то немного, — наигранно хмурится Дима, позвякивая широкими коваными браслетами на запястьях.   На стене огромный механизм часов внезапно приходит в движение, Антон всё ещё не может избавиться от привычки вздрагивать каждый раз, когда те бьют. — Думаю, тебе стоит поторопиться, — отдаёт ему паспорт в руки Дима. Антон благодарно кивает и почти бегом устремляется мимо него в сторону пешеходного тоннеля, вымощенного круглой плиткой, как вдруг ему в голову ударяет мысль. — Дим?! — он оборачивается назад и ловит чужой взгляд. — Послушай, а, если ты сегодня здесь на воротах, то, кто тогда во дворце дежурит? — Эдуард, — как будто немного виновато пожимает плечами Дима. — Да ты не переживай… — он тут же по выражению лица считывает недовольство Антона. — Тебя ведь пустят, даже если ты в куртке туда заявишься. — Просто не хотелось бы с ним сталкиваться, — бормочет себе под нос Антон, махая Диме пару раз на прощание и снова торопясь вверх по мостовой. До торжества остаётся пятнадцать минут.   Когда Антон вылетает на окружную площадь, где-то далеко за спиной часы наконец собираются бить четыре, а у него остаётся от силы минута. Вот и не торопись, Антон, называется. Прошло уже около двух лет с его окончательного перемещения в центр, а он — непутëвый, похоже, так и не научился правильно рассчитывать время, которое ему понадобится для скачков по городу из одного места в другое. До площади ему приходится даже несколько раз пробежаться, стараясь не выронить сумку на особо резких поворотах или, пока он будет карабкаться наверх по извитым лестницам и толстым веткам в сторону дворца.   За несколько метров до начала выступа главной площади Антон успевает завернуть в неуютный переулочек, чтобы там, осторожно прячась за пожелтевшей стеной дома, оплетëнной сухими стеблями виноградника, стащить с себя слегка запылившиеся острые ботинки из тëмно-бордовой кожи и жалкие на вид штаны с наплечниками. Он прячет их в сумку, поспешно меняя на её содержимое. На свет божий показывается шёлковая белая ткань, которую Антон привычным жестом оборачивает вокруг торса, прикрепляя к тонкой цепи на бëдрах, а потом её оставшиеся, струящиеся по коже, светлые края пропускает через два браслета, крепко закреплëнных на локтях. Следом из сумки он вытряхивает браслеты и кольца, поочерëдно вдевая в них узкие запястья и длинные пальцы.   Как же чудесен этот перезвон украшений, сидящих на его руках и щиколотках, Антон последним штрихом помещает на голову обруч, радуясь тому, что благодаря его легко вьющимся волосам тот держится крепко и не норовит сползти на лоб при каждом особо поспешном шаге. Многие драгоценности делаются с расчётом на то, что высокостоящим людям спешка ни к чему, Антона даже в какой-то мере веселит то, как грациозно стараются двигаться люди, толпящиеся на площади, в центре города размеренные движения, позволяющие ничего не уронить с головы, знать превратила в самый настоящий ритуал.   На площадь Антон вплывает уже аристократом, таким, что даже некоторые граждане неловко уступают ему дорогу. Окружная площадь размером с целое побережье, расположенная на многометровом обрыве, внизу которого стелятся главные городские многоярусные сады, образует полукруг, открывающий обзор на величественный дворец. Она заполнена людьми под завязку, и чем ближе к краю пытается пробраться Антон, тем теснее его зажимают со всех сторон, буквально сплющивая в лепёшку. Но он хочет быть там, хочет смотреть из первого ряда на длинный мост, ведущий от дворца к площади. Словно ковровая дорожка на прочных сваях, увитых гигантским плющом, он тянется до самых ворот, и шествие сегодня двинется именно по нему до площади и обратно. — Не толкайтесь! — слышится возмущённый голос откуда-то сбоку, и он запускает как будто целую цепочку нервного возмущения тем, как люди и роботы тесно стоят, пихаясь и царапаясь.   Антон в этот момент ни секунды не жалеет о том, что жизнь подарила ему такой рост и телосложение. Ему тяжело, единственное, с такими широкими плечами пробираться сквозь толпу, но тонкие цепкие конечности дарят ему возможность прямо-таки ужом просачиваться к своей цели. Он на выдохе буквально выпадает к перилам, крепко хватаясь за них руками, когда над площадью слышится бой огромных, скрежещущих часов.   В эту секунду как будто бы даже многотысячные птицы замолкают, чего уж говорить о людях, которые в мгновение ока в предвкушении замирают на своих местах с дрожью в коленях, прикусывая языки. Все шеи повёрнуты в одну сторону, взрослые, дети, богатые, бедные, люди и роботы, знать и жители окраин, месяцами готовившие свои лучшие наряды к сегодняшнему дню, они смотрят во все глаза на тяжëлые врата дворца. Антон чувствует как мелко подрагивают руки, и, кажется, он потерял способность моргать и глотать, он даже дышит через раз, когда массивные створки приходят в движение, открывая перед всей толпой вид на двух огромных каменных големов, идущих вперёд Императора.   Город вздрагивает, когда появляется Он, музыка на улицах вмиг смолкает, но это и не важно, потому что она не набатом, но звуком торжественных барабанов бьёт в висках каждого, стройной мелодией вплетаясь в мысли.   У Императора величие вместе с горячей кровью струится по венам. Он для Антона не просто похож на прекрасного неизвестного бога, он стоит выше, даже на мгновение не оглядываясь на тех, кто не равен ему.   Антон, не может моргнуть, во все глаза смотрит на такую далёкую, но в то же время фигуру настолько близкую, будто Он стоит прямо здесь перед ним и с ласковой улыбкой шепчет привычное: «Сердце моё». И Антон не замечает, как на его собственных губах в ответ расплывается такая же скромная лучезарная улыбка, он может только, словно в трансе почти неслышным шёпотом, чтоб никто-никто на белом свете не мог его в эту секунду услышать, произносить единственное, драгоценное имя. Арсений. Его Император.   За Арсением по мосту тяжёлой поступью двигаются ещё два голема, но даже эти высокие каменные изваяния ни на мгновение не скрывают от глаз людей фигуры правителя. Он голыми ногами плавно ступает по камням, не глядя, не обращая внимания ни на тишину, ни на каменных спутников, он будто способен одним своим взглядом чистейших небесных глаз объять всех людей, стоящих на площади, чтобы каждый грелся в лучах его собственного света. У него на поясе длинный полупрозрачный шлейф, тянущийся за ним колеблющейся дымкой светлых переливов тонких нитей. Антон хочет глядеть на Арсения целиком, впитать в себя всю эту нечеловеческую красоту, но он непроизвольно цепляется взглядом за каждую деталь, за каждое из десятков украшений в ушах, за каждый камень в сотнях колец и тысячах браслетов.   В ушах его серебро тонкими кольцами обхватывает кожу и хрящи, всевозможные орнаменты, цветочная вязь и сложные знаки, в мочках повисают маленькие ловцы снов, длинные подвески с драгоценными камнями и фантастические переплетения лунного металла. На тонкой изящной шее — нити, тонкие и толстые цепочки плетут одним им ведомую, запутанную, тяжëлую сеть, поющую свои песни перезвона.   Когда Арсений приветственно ведёт рукой, слегка пошевеливая длинными пальцами, по толпе прокатывается выдох неописуемого восхищения, вторящий звону сотни браслетов на нежном запястье и стройному металлическому шороху колец.   Антон ползёт взглядом по молочно белой коже на груди и животе, поперёк узкой талии плотно сидит подобная его собственной цепи, однако, она выглядит гораздо богаче и изящнее. У Арсения миллиарды родинок на теле, они перемежаются с браслетами на острых бледных плечах и стройных бёдрах. Они выделяются на рëбрах и кружат вокруг алых сосков, соединëнных через проколы тонкой цепочкой. Они прячутся на щеке под скулами, не смея доползти до ярких губ с тонким колечком посередине.   Арсений двигается медленно, приветствуя свой город, прижимается коротко пальцами к губам и шлëт в сторону воздушный, сладкий поцелуй. У него на стройных щиколотках гремят браслеты, а на голове сверкает диадема. Её узор подобно каким-нибудь экзотическим змеям ползёт по тëмно-каштановому шёлку волос, вплетаясь в них и словно в засаде прячась за мягкими прядками, дожидаясь, когда ему позволено будет ожить и оплести своими чешуйчатыми хвостами всë нежное тело целиком.   Арсений и сам, подобно огромной, гипнотизирующей своими движениями змее, плавно будто плывёт или парит над мостом, и останавливается только тогда, когда достигает середины. Замирает на месте и мерно покачивается, как будто напоминая морские или океанические волны, что буйным штормом точно так же плещутся в его огромных глазах.   Големы, обступавшие его до этого момента плотным кольцом, наконец отшатнулись на чуть большее расстояние, один из них услужливо подал Императору громкоговоритель какой-то последней модели, совсем ещё новенький, сверкающий натëртыми металлическими боками.   Антон глубже вдохнул, собираясь с силами, сейчас его чудесная мечта заговорит, позволяя каждому на площади наслаждаться своим голосом. Его колени, несомненно, непроизвольно вздрагивают, когда Арсений подносит машину к губам, а Антон словно через призму, замедляющую время, глядит на них, на то как они медленно шевелятся. Даже с такого расстояния он может разглядеть, как мелко подрагивают пушистые ресницы, прикрывая от Солнца ясное небо в глазах Императора. — Приветствую вас!   По толпе прокатывается шëпот, люди судорожно глотают эти слова, хрипло ползущие по стенам обрыва, отскакивающие от них и превращающиеся в частички света, пляшущие в воздухе.   Арсений говорит о том, что их ждёт в будущем году, торжественным шëпотом подбадривает тех, кто собрался отчаяться, живо улыбается и подмигивает, хвалит тех, кто помнит о себе, но не забывает о других, благодарит их всех. Его голос льëтся сладкими ручьями с губ и хрупкими нитями оплетается вокруг чужих пальцев и рук, торопясь выше, стараясь проникнуть в самое сердце, чтобы в полной мере отразить благодарность Императора городу.   Но Антон почти не слушает, он лишь благоговенно хватается, подобно утопающему, взглядом за длинные пальцы, пышные пряди коротких волос, за каждую родинку на спине и груди, за каждую цепь. Он словно под гипнозом, не смея пошевелиться, следует глазами за движением тонкого колечка на нижней губе, вид на которое открывается то чуть больший, то наоборот, стоит Арсению сомкнуть губы. — С Днём Середины Лета! — Арсений снова посылает в воздух гордый поцелуй, и толпа взрывается, вокруг разом вспыхивают праздничные огни разноцветных пламенных салютов, вскрикивают птицы, а музыка бьëт словно из пушки в стены города. А у Антона одна мысль в голове, ему нужно скорее обогнуть площадь и спуститься вниз, ко второму мосту, чтобы поторопиться к воротам дворца и успеть в нужный момент.   Он не хочет отрывать взгляда от Императора, плавно шествующего обратно ко входу, но сделав над собой титаническое усилие, Антон, пока вся толпа ещё прибывает в празднично-торжественном трансе, отворачивается и принимается проталкиваться назад к другому краю площади, плыть через толпу, подобно атомному ледоколу средь замëрзших вод океана, ему придëтся долго, но это его нисколько не пугает.   С обратной стороны площади к дворцовым стенам можно подобраться без малейших проблем, однако, это лишь потому, что дальше за стену пройти совершенно невозможно для того, у кого нет специального разрешения. Вход в личные Имперские сады преграждают толпы големов, целые полчища огромных каменных изваяний, разумы которых заточены под одно — уничтожить на месте любого правонарушителя. Антон минует их с опаской, размахивая на расстоянии вытянутой руки дальней страничкой паспорта, на которой красуется след от алой круглой печати с витьеватой подписью. Трëхметровые истуканы даже не смотрят в его сторону, их тонкие щели — глаза — кажутся потухшими, и сами они больше напоминают груды раздробленных скал, нежели что-то действительно живое.   Антон, стуча босыми пятками по плоским камням декоративных мостиков и многоступенчатых спусков к бассейнам, продирается сквозь кустарник прямиком к боковой лестнице, проскальзывает в проём между тяжëлыми бордовыми шторами и наконец оказывается в коридоре. В узких стенах его браслеты на ногах и цепочки на поясе принимаются звенеть ещё настырнее, с каждым быстрым шагом подкидывая в мысли воспоминание о том, как по-настоящему плавно и величественно должен двигаться аристократ, Антон сбивается на ходу, спотыкается, но торопится дальше.   Перед глазами уже мелькает медный блеск двери, ведущей в покои. Однако, рядом с ней стража, Антон даже губу от досады прикусывает и шипит, замирая напротив наглой саблезубой улыбки. — Ты посмотри, кто пожаловал, — по-ублюдски насмехается Эдуард, выставляя своё оружие перед створками плотно запертых дверей. Его напарник — Антон с ним лично не знаком, но уже питает к нему некоторую нелюбовь — сбивчиво хмыкает и зеркалит жест первого дозорного. — Пропусти меня, ты же знаешь, что у меня есть разрешение, — тычет ему в лицо паспорт Антон. — А в сумке что? — ловят его за локоть грубые цепкие пальцы — все в чëрных подкожных рисунках, так что даже кожи не видно. — Досмотру не подлежит, — выплëвывает Антон, выдирая руку. — Как же это так, не подлежит, — в голосе мерзкая ухмылка. — А если ты хочешь пронести оружие в покои Императора, думаешь, он по головке тебя погладит за такое? — и снова гнусно смеётся, подбивая на шакалье хихиканье напарника. Антону от раздражения и усталости хочется взвыть и вспороть ногтями глотку этому неучу, но он позволяет себе только обозлëнно рыкнуть. — Пусти меня, Эд. — Шёл бы ты обратно туда, откуда вылез.   У него гадкий взгляд, злой, таким обыкновенно режут душу на кусочки, но Антон смотрит в ответ в глаза, его душа скована из самого прочного металла и какому-то подлецу, не умеющему держать язык за зубами, её не прорвать. А Эд вдруг отмирает и отшатывается, как от огня. Первую секунду Антон недоумëнно разглядывает его, как вдруг чувствует на плече родную руку, и напряжение вмиг испаряется, позволяя ему облегчённо выдохнуть. — Пошли вон, оба, — сколько в Его тоне стали, непоколебимой жёсткости. — Ваши посты отныне у дальнего входа.   Но эта сталь предназначена не Антону, и Император, словно в подтверждение этим мыслям, нежно сжимает и разжимает его плечо. Эд вместе с напарником протискиваются мимо, поспешно топая босыми ногами по коридору.   Когда громкие шаги стихают, Антон резко оборачивается, не замечая, как сбрасывает чужую руку, и падает на колени, опуская вихрастую голову. — Ну что же ты, сердце моё, — шепчет Арсений, тут же поспешно дергая его вверх за плечо. — Поднимись.   Он так близко, держит свою увитую браслетами руку на чужой острой скуле, а Антон с замиранием сердца чувствует, как приятно холодит кожу металл колец, и утыкается взглядом прямиком в огромные голубые глаза напротив. — Я прекрасно знаю, что ты иногда уходишь на окраины, и не собираюсь и секунды злиться из-за этого, — сережка на губе вздрагивает от его слов, а подвески в ушах звонко побрякивают, когда он ласково склоняет голову набок. — Арсений, — Антон шепчет его имя, с удовольствием перекатывая хриплый звук на языке, и тут же ловит ответную улыбку. — Ты такой красивый сегодня. — Только сегодня? — усмешка в ответ, и Арсений выпускает его лицо, толкая левой рукой створки дверей. — Я хотел прийти раньше тебя, — вздыхает Антон, когда они проходят внутрь. — Ну у тебя почти получилось, — заискивающе тянет Арсений, плавно лавируя между колоннами, в попытках пробраться к длинному дивану у арки, ведущей на балкон. Антон следует за ним, наблюдая за тем, как лучи почти закатного Солнца вплетаются в каштановые волосы, поселяя в них яркую рыжинку. Арсений садится на мягкие подушки вполоборота и смотрит открыто своим тяжëлым томным взглядом. С тонкой улыбкой манит рукой, не приказывая — прося сесть рядом.   Антон не может ему отказать, заворожëнно двигается и опускается сбоку, замирая. Арсений сегодня какой-то особенно улыбчивый, так и светит, хоть по взгляду и видно, что он устал от всех этих церемоний, торжественных речей и громкой музыки, которая, пусть и гремит во всем городе, но досюда добраться не может. Тишина окутывает их в кокон с головой, и с одним из её новых тактов Арсений тянется вперёд и проводит носом по шее, приобнимая за плечи. — Ты пахнешь пылью и роботами, — он прикрывает глаза. — Мне пришлось ехать с ними в тесном трамвайчике, чтобы успеть, — Антон придерживает его за стройную талию, незаметно пробегаясь пальцами по нежной коже и металлическим цепочкам, которые вьются по ней. — Как там сегодня?   Арсений укладывает голову на плечо и наконец полноценно обнимает, вся его патока в жестах и голосе как будто слегка утихает, и он остаётся просто плавной, ластящейся к рукам кошкой. По его тону становится понятно, что ему и правда интересно узнать, как поживают окраины его города. Пару раз как-то они говорили с Антоном о том, что он сам бы не отказался наведаться туда, но всё-таки это было бы трудноосуществимым предприятием. — Сухо и жарко, я даже заприметил парочку почти высохших кустов. Ну, а люди всё так же недоброжелательны. — У меня тоже ощущение, что я скоро спекусь.   Антон берёт его за подбородок и отстраняет, чтобы заглянуть в глаза, но взгляд почему-то непроизвольно сползает на приоткрытые влажные губы с поблескивающим на них колечком. — Я до сих пор не могу поверить, что имею право звать тебя по имени, — у Антона живая мимика, а брови забавно взлетают вверх на эти словах, заставляя Арсения снова разулыбаться, его лицо совсем близко. — Бессовестный нарушитель закона, всем ведь известно, что имя Императора — запрет, — вопреки наигранно строгому тону, сам Арсений придвигается ещё на пару сантиметров, а потом внезапно озорно кончиком языка лижет губы напротив.   Чем уж Антон точно может гордиться, так это тем, что намëки он понимает отменно, особенно такие явные, поэтому он поспешно ловит чужой хитрый взгляд и крепко целует чужие губы, бережно притягивая к себе за подбородок.   Его Император — властный, строгий, даже жëсткий порой — доверительно цепляется за его широкие плечи, льнëт к горячим губам, позволяя прихватывать зубами тонкое колечко и легко оттягивать, тут же ловя языком глухой стон.   Когда Антон роняет его спиной на диван, нависая сверху, Арсений неловко выкручивается из объятий и смотрит виновато. — Антон, я сейчас, правда, на месте расплавлюсь от этой жары…   Антон разглядывает его буквально мгновение, подмечая взглядом неровный румянец на скулах и быстро вздымающуюся грудь — на ней от одного соска к другому тонкой серебристой змейкой вьëтся блестящая цепочка. — Мы идём к водоëмам, — бросает он голосом, не терпящим возражений, а Арсений и не возражает, тянет к нему изящные кисти, позванивая украшениями, словно прося отнести к купальням, потому что самого его уже жутко разморило, и силы остались только на то, чтобы стрелять ленивым взглядом из-под густых ресниц.   Антон легко поднимает его на руки, обхватывая за талию и мимоходом коротко целуя в коленку, и пусть сам Антон и кажется порой тощей палкой, Арсений, пожалуй, единственный, кому известно, что тот отнюдь не слаб. Они двигаются в сторону галереи с широкими окнами, открывающими вид на далëкие горы за пустошью. А за галереей тянется громадный зал с высокими потолками, где под узорный свод уходят многотысячные колонны с ионическими и коринфскими ордерами. Здесь в центре зала не глубокий, но действительно большой бассейн с почти прозрачной зеленоватой водой. Антон медленно и осторожно опускает свою драгоценную ношу на край водоëма, за что в награду получает новый плавный поцелуй и благодарный, но немного поплывший взгляд синих глаз. — Не составишь ли мне компанию? — оборачивается к нему Арсений, одной рукой принимаясь отстëгивать полупрозрачный шлейф от цепей на поясе. — Когда бы я смог отказаться, — Антон кончиками пальцев проходится по чужому голому плечу, и тоже спешит отстегнуть ткань от пояса.   Арсений остаëтся сидеть вполоборота на краю широкого спуска, он на пробу осторожно касается ногой воды, проверяя температуру, и лишь дотронувшись, откидывает голову с блаженным стоном. — Какая прохладная, — он снова мочит ноги в этот раз уже смелее. А Антон особым терпением никогда не мог похвастаться, поэтому буквально сразу после этих слов он смело соскальзывает вниз, тут же уходя под воду с головой.   Она обволакивает его тело целиком утренней прохладой, ведь здесь — в полутëмных купальнях, вода не успевает нагреться даже к позднему вечеру. Антон выныривает спустя пару мгновений, откидывая со лба мокрую непослушную чëлку, радуясь в глубине души тому, что додумался прежде снять с головы обруч.   Арсений смотрит на него сверху вниз, обпершись руками о намокший от брызгов край водоëма. Хочется подплыть поближе, обвить за ноги руками и стянуть в воду, чтобы Арсений не жарился больше там — наверху. — Давай ко мне, — Антон проводит мокрой ладонью по чужому бедру, наблюдая за тем, как непослушные капли поспешно бегут по внутренней поверхности, он чувствует как мелко вздрагивает Арсений от прикосновения прохлады к нежной коже, поднимает на него взгляд и успевает увидеть только, как тот обхватывает пальцами его лицо и настойчиво приникает своими губами к его собственным. Антон ловит его за пояс и, подняв на руки, тянет в воду, ощущая, как мгновенно тело, сейчас прижимающееся к его груди, теряет практически полностью свой вес и оказывается ещё ближе.   У Арсения очаровательный нос, будто в детстве его за него покусала хитрая лиса, пока обучала своим повадкам. У него привычка обвивать своими стройными ногами талию, когда его поднимают на руки, а ещё за два с лишним года Антон без труда вычислил, что Арсений любит его целовать до беспамятства. Его самого будоражил вид чужих припухших губ, но Арсений другое дело… Он прямо-таки плавился на глазах, когда Антон в порыве забывал об осторожности и покусывал за колечко, тянул за цепи на шее, перемежая это с влажными поцелуями, оставленными на бледной коже, или, как сейчас обхватывал пальцами соединяющую цепочку на груди.   В этом Антон нашёл, пожалуй, огромное преимущество того, что у знати было принято носить всё меньше и меньше одежды на себе, поначалу ему порой, конечно, хотелось спрятать Арсения от чужих глаз, чтобы никто не смел жадно хвататься взглядом за эти длинные пальцы в кольцах, за диадему, за серьги и браслеты, за прекрасные глаза и чувственные губы, но Арсений сотни раз ему доказал, что для него лишь один взгляд имеет значение. Скорее даже показал, какое большое значение на самом-то деле.   Оставаясь с Антоном наедине, он из недосягаемого божества превращался в чудо, отдающееся целиком и полностью во власть широких ладоней. До сих пор от контраста жёсткого, твёрдого Императора и вот этого Арсения, что, окутанный водой, льнëт к нему в поцелуе, у Антона ежесекундно сносило крышу. Не так, что он подобно мальчишке возбуждался от каждого жеста, отнюдь, в таком случае он бы умер уже давно от перенапряжения с Арсением рядом, он не мог поверить в эту нежность, ласку, в искреннее огромное желание прикоснуться просто так, до этой поры ему — мальчишке с пустоши — такие чувства были неизвестны, пока не появился Арсений, щедро подаривший ему даже больше, чем целый мир.   Они, расцепившись, делают несколько кругов по поднявшимся мелким волнам, мерно покачиваясь им в такт. Прохлада обнимает острыми пальцами за плечи и глушит головокружение, возникающее из-за давления жары. Антон украдкой наблюдает за Арсением, выходящим наверх по скользким широким ступеням. На его поясе влажно поблëскивают тонкие цепи, роняя многочисленные капли на оголëнные упругие ягодицы, вода стекает по внутренней поверхности бëдер, оставляя за собой мокрые дорожки. С тёмных волос капает на острые плечи, испещрëнные тучей маленьких родинок, а Арсений оборачивается к нему, замирая на краю.   За спиной у него в высоком окне догорает закат, хватаясь за вершины гор своими алыми руками, а в небе гордо загораются и оживают первые звëзды, воскрешая долгожданную вечернюю прохладу, вьющуюся неосторожным ветром меж стен дворца. — Идëм в покои, — Арсений в просящем жесте вскидывает брови к переносице и кивает в ту сторону, откуда они сюда прошли. У Антона с мокрых насквозь, русых, но потемневших от влаги прядок стекает вода так, что он даже смешно отряхивается и отфыркивается, ловя в ответ чужой смех и чувствуя, как Арсений вдобавок весело ерошит ему волосы, впихивая в руки белую накидку, а потом, зацепившись за острый локоть, тянет его обратно к галерее.   Он словно ветер, переменчивый, в одну секунду резвится в брызгах и босыми ногами поспешно шлëпает по коридору, и уже в другую, тягуче медленно сцеловывает с губ Антона крупные капли, упавшие с волос, подталкивая его к широкой постели и заставляя опуститься на подушки, не думая о том, что те могут промокнуть. — Что ты делаешь? — Антон осторожно отстраняет его за подбородок, проходя тыльной стороной ладони по скулам. — Мм… Хочу тебе кое-что показать, — он ещё раз ненавязчиво касается губ и отталкивается сильными руками от кровати, позволяя прислушаться к стройному и слаженному перезвону своих украшений. Антон смотрит во все глаза, как в полумраке изящная фигура движется, плавно покачивая бёдрами, к медному канделябру на длинном столе, устеленном тяжёлой драпировкой.   По стенам прячутся лампы, но сейчас не их время, Арсений хранит в своих покоях сотни старинных вещей, давно утерявших своë истинное предназначение, да и вообще, несомненно, вышедших из всеобщего обихода, кто вообще в век развития биологии и паровых машин стал бы пользоваться канделябром? Но тот, несмотря ни на что, всё равно занимает своë почётное место на столе и селит в комнате вязкий, густой дым от горящих свечей.   В загоревшемся неровном свете завораживающая фигура оборачивается на Антона, медленно ведя рукой по воздуху, словно от самого локтя до звенящего запястья та мягкая — совсем без костей, идёт плавной волной. И Антон наконец понимает, что за идея родилась в этой неуëмной голове, замирает с предвкушением, боясь вздохнуть, пока Арсений переступает по прохладным камням с одной ноги на другую и гибко прогибается в пояснице, запрокидывая длинную шею назад, разрешая оплести взглядом вздрагивающий кадык и почти незаметные в неярком свете голубые вены.   Он мягко приближается, в своих непокорных движениях нарочито небрежно цепляясь пальцами за вуаль на поясе, оттягивая её лишь на пару миллиметров, открывая глазу чуть больше обзора на поблескивающий участок кожи. Антон протягивает к нему руку, наблюдая за тем, как Арсений подаëтся вбок и прижимается бедром, дразнит, тут же отстраняется и птицей вьëтся на месте, вторя звукам своих цепей, дрожащих на шее и талии. У него в голове какая-то своя музыка, и она вряд ли хоть каплю похожа на ту торжественную уличную, с чёткими акцентами и ровной мелодией. У него песня бежит за мелодией, а сам он тянется за ней рваными движениями, изгибаясь и подставляясь под касания чужих рук.   Его музыка непослушно вздрагивает от каждого плавного шага и ведёт Арсения прерывистыми движениями всего тела, внезапно словно ударяя о невидимые стены и заставляя резко остановиться, отшатываясь назад. Он постепенно опускается на колени Антона, одним тяжëлым обжигающим взглядом заставляя отдëрнуть руки, которые тот было требовательно тянет к его лицу, желая снова поцеловать. Антон улыбается одними уголкам губ и покорно принимает правила этой игры, откидываясь спиной на подушки и скользя плывущим взглядом по изогнутой стройной талии и, будто выставленной напоказ, груди с чувствительными алыми сосками. Арсений продолжает размеренно двигаться, оказываясь всё ближе, холодный металл с его шеи касается разгорячëнной кожи на напряжëнном животе Антона, заставляя того судорожно вдохнуть, жадно хватая воздух губами. Когда Арсений проходится по этому месту языком, легко приподнимая им цепи на чужом торсе и слегка потягивая в сторону, Антону на пару мгновений кажется, что он зря молчаливо согласился на терпение, потому что Арсений смотрит глубоко, его радужка будто дрожит на свету, то неконтролируемо расширяясь, то сужаясь, как у настоящего дикого хищника. Он ведёт извилистую дорожку поцелуев по груди, позволяя проколотой губе приятно холодить кожу.   А потом прихватывает зубами мочку уха и шепчет спасительные слова о том, что он теперь может прикасаться. И Антон не медлит ни секунды, одним движением, хватаясь за плечо, переворачивая того на спину, роняя на мягкие разноцветные ткани, Арсений дышит загнанно и весь сверкает в отблесках света канделябра, скачущим по стенам и бледному лицу.   Он драгоценен не потому, что по всему его телу мелким бисером рассыпаны украшения, от которых это само его горячее тело становится только в сотни раз чувствительнее, открывая Антону с каждой секундой всё больше и больше возможностей подарить удовольствие, он драгоценен, не благодаря своим огромным совершенно невозможно голубым глазам или мягким прядкам на голове, не благодаря стаям родинок по всему телу или непрекрытому величию. Не из-за переменчивости, властности, чуткости, нежности. Не из-за порой совершенно сумасшедших идей или желаний. Арсений сам по себе самое драгоценное, что есть у Антона, вместе со всем тем, что является его неотъемлимой частью. — Теперь моя очередь тебе кое-что показать, — нежно улыбается Антон.