«Кошмары Маделин»

      Маделин всегда считала себя осторожной женщиной: она с успехом скрывала презрение и жалость к рыжей замухрышке, ставшей частью её монастрырской свиты.        То, как упивалась своим милосердием, когда не стала ломать жизнь, такой скучной для её подруг, Перро, хотя могла бы сделать один-единственный жест и робкую девчушку поглотил бы школьный ад. Мари же, даже не подозревавшая об этом, верным пёсиком таскалась за названной подругой, ещё больше теша её самолюбие.                                Наслаждалась собственным благородством, выбрав эту же девушку, показавшуюся матери нашей героини «некрасивой и слишком заурядной», подружкой невесты.        Балованное и единственное чадо, пример для подражания, вечная любимица вся и всех — наделённая ангельской внешностью, Маделин презирала любое уродство. И, когда впервые увидела его, то достигла ещё большего мастерства в искусстве жить на публику или, другими словами, порочном лицемерии.       Он казался ей недодавленным пауком, мерзкой холодной ящерицей. Сначала женщине показалось, что это уже не дышало. О, как же она была счастлива! И как несчастна, когда осознала обратное! Её до дрожи пугал слишком умный взгляд глаз цвета слёз солнца. Она так надеялась, что чудовище родилось абсолютно безмозглым, но этому видимо не суждено было сбыться. И тем не менее она была рада, что способна выносить это создание лишь одевая на него кусок ткани, именуемый маской.       Но ещё больше, чем проявлений его        гениального разума, Маделин страшилась голоса. Голоса сирены в человеческом обличье. Чарующего, завораживающего, волшебного, истинно-музыкального — идеального.        Женщина сумела скрывать присутствие «маленького монстра» почти три года. Потом она, не без помощи отца Мансара — местного священника, смогла немного сбить слухи об Эрике.        «Боже! Зачем, зачем, я позволила дать существу имя!» — горькое сожаление снова и снова штопором ввинчивалось в её голову.       Однако она хорошо понимала, что без терпеливого выжидания и принявшей новую форму осторожности, ситуация была бы во много раз хуже.        Прекрасно осозновала — именно это её тогда и спасло. Но всё же, едва обнаружив, что мальчик, наконец, сбежал, женщина не могла сдержать облегчения. О, она знала, как это грешно, но ей думалось, что Господь простит искренне верующую.                     (Четырнадцать лет спустя:)        Сегодня Маделин должно было исполнится ровно сорок. В её причёске хватало седых волос, но, к своему счастью, мадам сохранила большую часть внешнего очарования юности. Ближе к ночи, её иногда посещало смутное чувство вины — женщине совсем не нравилось думать о себе, как о неудавшемся родителе и порой, она даже признавала, что могла бы относится к ребёнку получше, не будь он таким отвратительным. Но на утро от слабого эха, оставалась только надрывно звенящая тишина.        С тех пор, как мальчишка сбежал, прошло достаточно времени, чтобы его присутствие практически стёрлось из их с Шарлем дома и мыслей соседей. С того самого памятного дня, мадам каждое утро выходила на крыльцо и долго стояла под первыми, робкими лучами единственного земного светила.        Кто-то однажды решил, что она ждёт       возвращения сына — Мадлен нравилось так думать. О, конечно, она никогда не хотела бы снова увидеть его мерзкий, нечеловеческий лик, но ей льстило, что её видят столь доброй и жертвенной матерью. Благодаря этой случайности, она даже завела нескольких подруг и теперь вечера не казались такими странно холодными.                          Женщина и в этот раз не стала нарушать, оказавшуюся неожиданно полезной, привычку. Но, когда коснулась тонко выполненной дверной ручки, её сердце вдруг пропустило пару ударов. Маделин не придала этому никакого значения... А потом раздался короткий стук.        Прежде, чем она, наконец, отмерла, звук повторился еще два раза, однако когда мадам посмела аккуратно выглянуть из-за тяжёлой дубовой двери, за нею никого не наблюдалось, кроме огромного деревянного ящика.             «Кресло, это просто кресло...» — лихорадочно думала именинница смотря на «подарок», так внезапно оказавшийся на пороге её дома. Она, сначала, от чего-то несказанно боялась даже приблизится к немного скошенному, чуть грязноватому огромному строению из хлипких досок, но через некоторое время — возможно час или два, всё же решилась посмотреть, что же было в той загадочной посылке.             Таинственным содержимым, как нам уже известно, оказался обычный предмет мебели. Хотя, надо сказать, назвать его «обычным» и «простым», мог только слепой или полный невежда: резное, с выполненным рукой настоящего мастера орнаментом, состоящим из сплетения всевозможных трав и цветов, перемежающихся с каким-то неведомым узором, отдалённо напоминающим кельтские письмена — огромное, но совсем не громоздкое, скорее изящное, кресло немного не вписывалось в общий стиль дома, однако казалось сказочно удобным даже со стороны.        Как уже говорилось, Маделин всегда старалась быть предельно осторожной. Она не приближалась к этому «трону», несмотря на то, что нашла потверждение тому, что этот роскошный дар действительно предназаначался ей.             Она с честью продержалась две недели. Возможно вы спросите, почему же нашей героине было так трудно удержатся? Может дело в какой-то магии? О, всё было гораздо проще.              Сколь сильно Маделин ненавидела всякую безобразность, столь же сильно она не могла устоять перед красивой обёрткой.                          И едва её лопатки прикоснулись к спинке кресла, шею, запястья и лодыжки женщины крепко обхватили тонкие, но несокрушимые, как глейпнир, кандалы.                                  И раздался первый крик.