во дворе и в январе

милостивый ветер, позволь прикоснуться к тебе, позволь присоединиться и улететь за те дома, они молчат и за ними пустота. слякоть — мерзкая подруга декабря, приятельница января и родная сестра февраля. она испачкала шиничировы ботинки и он уныло закатил глаза, понимая, что по приходе домой нужно будет их вымыть. он огорчился, потому что запланировал лежать в постели и смотреть, что по каналу покажут, устал на работе и совсем не хотел напрягаться дома. шиничиро не любил зимы. квартира встретила тёплым приёмом, не зря он платит бешеные бабки за отопление, пускай это отопление едва работающая батарея в спальне. шиничиро выпачкал две тряпки, свои руки и немного ванную, зато вычистил идеально ботинки. а после, естественно, вымыл всё, что верхнее, оставлять такие дела больше не на кого. теперь, когда полежать сразу по возвращении не удалось, он решил, что уж там, пойду приготовлю что нибудь на обед. выбор оказался небольшим: в холодильнике десяток яиц, безусловно соусы и таблетки в дверце(засоряли холодильник, но уборку сано откладывал со дня на день), пара банок пива, позавчера приготовленная гречка, и хватит на этом. в стенках кухни бился звук раскаленного масла, шиничиро вылил яйца на сковородку и оно запищало ещё громче, он присыпал солью и закрыл крышку, облакотившись спиной о столешницу, закурил и намеревался задуматься о чем то, но отвлёкся на шум: окно в миг распахнулась и внутрь залез вакаса. — че ты творишь, холодина на улице, — зашипел сано, спеша закрывать окно, чтобы морозный ветер не охладил сильно квартиру. — тебе нужно было проветрить, а то снова куришь, — отмазывался вакаса, он знал, что выглядел глупо, ведь его никогда не раздражал запах сигаретного дыма. омлет приготовился. сано открыл крышку, почувствовал хороший аромат, аппетитный, но он больше не хотел есть. он обернулся к вакасе, что сидел на табуретке, прижав спину к прохладной стене и внимательно глядевший на него. шиничиро заметил снежинки в и без того снежных волосах, они почему то не таяли, наверное комната не так прогрелась, как шиничиро могло показаться. — я хочу прогуляться. вакаса улыбнулся, кивая на предложение сано. на улице сегодня холодает, скоро слякоть замёрзнет и шиничиро не испачкает обувь, поэтому они пойдут прогуляться. но позже, на минуточку. имауши все ещё смотрел в его глаза, а шиничиро бродил по родинкам лица: две крохотных на носу, одна под губой, и много много мелких на щеках. потом они встретились глазами, в чьих то нарисованный новогодний декабрь, а в других ночь. сано подошёл к имауши, его пальцы прошлись по тем же местам что и глаза, приподняли аккуратно подбородок, а губы поцеловали. сановы руки мягко удерживали за щеки, пока язык нежно кружился с вакасовым. наверняка женщина с дома напротив, курящая, сейчас в окно наблюдала нарисованную рукой реалиста-мечтателя картину, краски украдены у ван гога, а чувства позаимствованы у мимо проходящих влюбленных. их темные силуэты, целующие друг друга находили контраст в жёлтом цвете светильника в кухне и синей, будто шариковой ручкой исписанной зимой за окном. они целовались так недолго, но там снаружи проснулась метель, словно в сказке гоголя — праздничная и страшно холодная, может где то в глубине панельных коридоров найдется солоха и чёрт. — молодежь, — бросила женщина себе под нос, кидая окурок в снег и закрыла окно. так много погасших окон блуждали на белом полотне многоэтажек этого города, а в одном горел притупленный свет, а в свете шиничиро прикосался к животу сано, грея руки о его кожу и свитер. губы не пытались отпустить вакасу, они не спеша расцеловали каждый уголок лица, который сановы глаза очень долго разглядывали. твоя кожа теплая, не такая как зимний ветер, она нежная, не грубая, как зимний ветер, а твои губы, они не режут холодом, ты не такой, как зимний ветер. белые пряди падали на лоб, периодически смешивались с вороньими черными, вакаса крепко держал его за шею, прижимал к себе по инерции, будто бы переживал, что тот исчезнет. но шиничиро никуда не исчезнет, сейчас он дома, а следующая смена начнется посреди ночи. фонари гореть уже не будут, вакаса крепко уснёт в сановой постели, и та пропитается его запахом. это затруднительно, ведь в таком случае, шиничиро будет неохотно вставать на работу. фонари перестанут светить, руки темноволосого парня намертво прижмутся к спине вакасы, они не смогут отпустить своё тепло ради работы. — я остановлюсь, подышать. — ты дышишь мной, сано. во всём районе отключился свет. фонари больше не горели. шиничиро зажёг свечу, она оказалась под рукой. а потом подкурил сигарету. — тобой и сигаретой. вакаса тоже закурил. он уставился в метель за окном, от нее на душе становилось спокойно, будто всё устроилось на свои места, а рядом с ним его любимые черные глаза. они оделись и вышли, как и планировали. ботинки действительно не пачкались, разве что перекатывали снег по своим носикам, во дворе было пусто, будто в новогоднюю ночь. вакаса мог без страха поцеловать шиничиро, без беспокойства и дискомфорта, но, по правде, в такую вьюгу кого волнует, кого целует парень с волосами цвета снега? — здесь такая метель, почти не видно ничего, — кинул сано. — от нее хорошо на душе, правда? вакаса улыбнулся. всё таки шиничиро любил зимы. а вакаса любил его.