the passenger

От себя не убежишь, но попытки продолжаются. Он бежит без перерыва уже два с половиной года. А может и больше. Может он бежит все свою чертову жизнь, просто настолько увлекся, что забыл об этом… Кошмары его частый спутник на этой дороге без конца и края. Он слышит навязчивый стук. Даже не так, не стук. Удары. Бум-бум-бум… Словно что-то тяжелое бьют о стекло. Словно чью-то тяжелую голову пару раз прикладывают виском об окно. Как когда-то Тойю. Или матушку. Бум-бум-бум… Стекло разбивается, Тойя кричит. Повсюду осколки и кровь. Бум-бум… — Ты нихера не понимаешь! И ничего твоего в этом доме нет! Удар. И еще два… Тогда это было реальностью. Тогда это был кошмар без конца и начала. Вечный девятый круг ада по Данте, со всеми вытекающими. Шото вздрагивает и втягивает голову в плечи. Тогда отец напивался и был не в духе. Тогда семья вела себя тише травы. Тогда все превращалось в кошмар и громогласный голос отца над ухом кричал, вдалбливая в детскую голову, что можно и нужно делать, а что нельзя. — Ничего твоего в этом доме нет! Пока ты живешь здесь, ты живешь по моим правилам! Спустя десять лет кошмары все равно оставались кошмарами. Они и через двадцать таковыми останутся. И через тридцать. И через… Опять стук. Только не такой громкий. Шото снова вздрагивает и поднимает голову. И еще дважды, так болезненно громко и ужасно. Словно по виску стучат, да сколько ж можно! И с таким упорством! Светодиодная лампа под потолком жжужит и мигает. Неизвестный продолжает с завидным упорством стучаться в двери закрытой ветклиники. Тодороки думает о том, что в чертовой глуши здесь таких настырных не так много, возможно, это госпожа Томо… У её собаки очередная течка и та снова сбежала гулять по местным кобелям. Шото припоминает, как в прошлом году убил целую ночь на то, чтобы найти несчастное животное… и обнаружил ее под утро, в конуре тибетского мастифа, на территории местного молочника. Шото морщится, зевает и потягивается. Затекшие мышцы дают о себе знать. В спине что-то неприятно хрустит. Чай не семнадцатилетка для того чтобы засыпать в неудобном кресле. В углу шумит старый телевизор, который ничего кроме спорта и местного аналога новостей не показывает из принципа. Большего и не надо, на самом деле. В этой оторванной от цивилизации глухомани, подальше от шума больших городов такой расклад просто идеален. В глаза бьет яркий свет, ветеринар щурится спросонья наконец скидывая с себя остатки мутного липкого кошмара окончательно. Хирургичка неприятно липнет к спине, а на столе остается небольшая лужица слюны. Надо ж было умудриться заснуть за столом. Стук в дверь продолжается, снова навязчиво и агрессивно. Свет фонарика проходит сквозь стекло, но разобрать кто же стоит за дверью просто невозможно. — Иду, — тихо оповещает незванного гостя Тодороки. — Иду, сейчас… За окном разыгралась нешуточная гроза. Сколько ж несчастный посетитель долбился в двери клиники? Промок, наверное … Тодороки спешно открывает дверь, запертую на ключ, и на секунду слепнет от яркого света фонаря, ударившего в глаза. — Я могу чем-то вам помочь? — Шото делает шаг назад и пропускает незнакомца внутрь. С него (с гостя) ручьем течет вода на коврик в прихожей клиники. Он хмурый и невероятно бледный, придерживается за бок и до побелевших костяшек сжимает в руках крупную черную сумку. — Думаю, что можешь, док, — голос у посетителя глубокий и хриплый. А говор чистый, токийский. Точно не местный, Шото с таким говором может людей в этой глухомани по пальцам пересчитать (и это включая себя самого). Наверное, привез какую-нибудь живность, сбитую на дороге. Котенка, щеночка… Так часто бывает, рассуждает Шото, вновь закрывая дверь клиники на замок. Красные глаза недобро сверкают в полумраке, а в следующую секунду прямо в лоб Шото упирается дуло Браунинга. — Только давай без глупостей. * У него… У типа с пистолетом, ножевое. И еще с десяток самых разнообразных шрамов и отметин по всей груди, животу и рукам. Но те старые, разве что кроме ожога… по виду от кочерги, тому месяца три, его можно назвать самым свежим. Рана в боку не то, чтобы смертельная, можно сказать, что новый знакомый в рубашке родился. Ни одна артерия не повреждена, внутренние органы целы (это на сколько позволяет судить так-себе-осмотр). Задело только мягкие ткани. Он сидит на металлическом столе для осмотра, все еще невероятно хмурый и настолько же бледный. Волны тихой и злой агрессии буквально исходят от него. Тодороки прикусывает нижнюю губу и опускается перед неожиданным пациентом на колени. Это тебе не болонка господина Митараи, и не британка, поранившая лапу. Кровопотеря явно значительная, а еще есть вероятность того, что произошло заражение. Мозг лихорадочно соображает, что же можно предпринять, как лучше зашить и… нужны антибиотики. Необходимо срезать омертвевшие ткани? А зашивать лучше под наркозом. — Я был бы крайне признателен, если вы прекратили тыкать мне дулом в лицо, — Тодороки говорит это спокойным тоном человека, привыкшим вести вежливые беседы в абсурдных ситуациях. Вообще, нервно дрожащие руки напрягают чуть больше самого пистолета. Шото методично обрабатывает края раны и скользит взглядом по кабинету в поисках скальпеля:  — И было бы лучше, если бы вы легли. — Может мне и пистолет тебе сразу отдать, а, док? — дуло снова упирается в щеку. — Зашивай как есть. С тибетским мастивом было легче. Хотя, тот чуть пол руки не оттяпал в процессе стрижки когтей, но все же… Выбирая между откусанной рукой и отсутствием половины головы, Шото, пожалуй, готов прожить без руки. У него были антибиотики, обезболивающее… дозировка маленькая, это первая проблема… Вторая - как минимум половина препаратов точно не подходит человеку. У него был транквилизатор. И тот вполне сгодится, чтобы ввести пациента в недолгий сон. А это уже что-то. Если незнакомец будет в отключке - все будет гораздо легче. Ветеринар поправляет латексные перчатки и тянется за нужной ампулой и шприцом. — Что за хуйню ты набираешь? — красные глаза буквально дырку стараются просверлить в Тодороки. Это неприятный взгляд. Колючий, острый, как шипы, проникающие под кожу. Если бы таким взглядом можно было бы убить, Шото давно бы был мертв. — Антибиотик, — не моргнув и глазом произносит ветеринар. — Это нужно чтобы не было заражения крови. А потом я вас зашью. Незнакомец щурит алые, словно кровь глаза, и растягивает губы в подобии улыбки. Даже нет, это не улыбка. Это оскал. Ассоциация с собакой местного молочника становится актуальнее с каждой секундой. — Коли сначала себе. Пистолет снятый с предохранителя и дрожащие руки, сочетание хуже некуда. Шото глубоко вздыхает и смотрит на незнакомца. Параноидальный ублюдок. Но ведь почувствовал же что что-то не так. Это плохая игра в гляделки, но Шото думает, что его достаточно сильно и достаточно долго били в этой жизни по голове, чтобы все привело к тому, что он принимал не лучшие решения. Ни разу. Вся его жизнь, строго говоря — не лучшее решение. — Давай, Двуликая принцесса, я жду. Сначала ты, потом я, — он не просто чувствовал, что в шприце что-то не то. Он знал это. Может ампула показалась знакомой, упаковка или что-то в поведении самого Тодороки выдало его истинные мотивы. Ветеринар тяжело вздыхает и убирает шприц в холодильник с лекарствами, тип с пистолетом довольно хмыкает. — Говорю же, Двумордый, давай без глупостей. «Двумордый». Надо же как в точку. Тойя бы лучше не придумал. Шото устало вздыхает. — Мне действительно нужно вколоть вам обезболивающее и антибиотик. Будет заражение, если оно уже не произошло. Рана загноится и вы умрете от сепсиса, даже при учете того, что я зашью вас! — если удастся достучаться до этого индивида, это будет гребанное чудо. Шото старается предать своему голосу успокаивающие уверенные нотки. С собаками срабатывало, а они даже человеческой речи не понимали. — И мне действительно нужно, чтобы вы легли, сидя зашить вас не выйдет. Будет больно. У вас дрожат руки, вы можете выстрелить в любой момент и врачебной помощи вы лишитесь. Я на вашей стороне, но мне необходимо, чтобы… — Заебал пиздеть. Хватит указывать, что мне делать! Он почти завалился на бок и Шото малодушно подумал в этот момент, что его новоявленный пациент просто отключится от боли. В клетке беспокойно зачирикал попугай, а кошка господина Томиоки недоуменно замяукала. Маленькие пациенты явно были не в восторге от громких звуков постороннего и его крика. Щелчок предохранителя и взгляд острее самой смертоносной бритвы. Лицо у незваного гостя не бледное, землянисто-серое и наверное от боли он не отключается из чистого упрямства. Из-за этого же отказывается от обезболивающего. Шото гордится тем, что не делает шага назад и не поднимает руки в защитном жесте. От пули все равно не убежишь. — Увижу транки или обезбол, глотку тебе перегрызу, — и правда псина. Бешеная, мокрая и злая. Пистолет незнакомец откладывает на край металлического стола, а сам забирается на него с ногами и ложится. — Чего встал, Серединка на половинку? Рана сама по себе не зашьется. * Он скулит. Натурально болезненно так, сквозь зубы и смаргивает злые слезы. Но внимательно наблюдает за каждым движением Тодороки, смотрит на каждый стежок медицинскими нитями, смотрит, как игла исчезает под его кожей и снова появляется. Металлический стол, не рассчитанный для того, чтобы на нем лежали взрослые мужчины, жалобно скрипит. Шото думает, что со сторожевым псом молочника было не просто легче, а лучше и спокойнее. По крайней мере собака не тянулась за пистолетом каждые две секунды. Капли пота бегут по вискам и шее, ворот хирургички весь мокрый. Словно его тоже намочили капли дождя. — Еще немного, — успокаивающе произносит Тодороки. Руки действуют на опережение мозга, давняя привычка поглаживать «пациентов» не пропадет даже под дулом пистолета. Контакт латексной перчатки с ненормально горячей кожей, кажется неправильной… Шото запоздало отводит руку от чужого живота и возвращается к своему делу. — Извините. С бледных обветренных губ нового знакомого срывается что-то среднее между недовольным «кхм» и неопределенного рода ругательством. * — Вам бы… отлежаться. День другой, — Тодороки наблюдает за тем, как неожиданный пациент одевает влажную майку. Осторожно. Чтобы не потревожить заклеенный шов. — Но если… вы торопитесь, могу дать вам с собой бинты, обезболивающее и антибиотики. Могу дать вам верх хирург… Пистолет снова снимается с предохранителя. — Твоя тачка у ворот стоит? Вопрос застает врасплох, а Шото на автомате кивает. Недобрый оскал его нового знакомого подсказывает, что дело простым зашиванием раны в боку не ограничется. — Бери сумку, все необходимое для обработки шва, сменное тряпье и все что нахуй считаешь нужным, — дуло браунинга смотрит ровнехонько в грудь ветеринара. — Шевели булками, принцесса. И ключи от своей тачки не забудь. * Он бежит без перерыва уже два с половиной года. А может и больше. Может он бежит всю свою чертову жизнь, просто настолько увлекся, что забыл об этом… Вот и сейчас. Он сорвался с места, с насиженного места в ветеринарной клинике в глухомани, завел мотор Жука и двинулся вперед. Снова. И не важно, что под дулом пистолета. — Не тачка, а уебище, — тихо сипит парень с браунингом. Зря он так. Жук, конечно, дитя Франкенштейна среди автомобилей. Тачка, собранная из остатков других машин. Тойя подарил ее Шото на двадцать первый день рождения. Жук — монстр с оливковыми дверями, черным корпусом и рыжим капотом. Что-то среднее, между всеми известными машинами вместе взятыми. Проедет где угодно и как угодно. Тойя, помнится, до трынды гордился своим детищем и уверял, что отрывает его от сердца. — Смотри не пролюби его, удачный ребенок. Удачных детей среди них не было, но наставление старшего брата запало в душу. Жук заводится плавно, с полоборота и выезжает с припаркованного места. — Зато на ходу, — меланхолично откликается Тодороки. — Куда мы едем? Удивительно. Он не испытывал страха за свою жизнь, боязни что его пристрелят и точно знал, что больше сюда… в эту глухомань в горах он больше не вернется. И откуда взялось это «мы» по отношению к парню, которого он знал от силы полтора-два часа? Откуда… Огромная дорога без конца края снова манила в свои объятья, а Шото просто не мог сопротивляться этому зову. Так же как и обладателю красных глаз. Возможно его и в правду в детстве слишком часто били по голове. — В Киото. В Киото так в Киото. Если бы незнакомец сказал ему ехать к северному океану, Шото бы тоже не раздумывая туда погнал. Навигатор утверждал, что до пункта назначения им добрые пять дней в пути. Отсчет начинается. — Меня зовут Шото… — Тодороки, — хмыкает тип. — На бейджике прочел, Двумордый. Я — Бакуго. * Он грубый и язвит через слово, но тишина рядом с ним комфортная и на этой огромной пыльной дороге без конца и краю становится не так уж одиноко, Шото впервые за несколько лет словно снимает с себя темные очки и обнаруживает, что мир существует далеко не в приглушенных тонах. Все такое бесконечно яркое, что глаза слезятся, а сердце бьется, как сумашедшее. Внезапный выброс серотонина должен пугать, все это неправильно и здоровые люди в подобных ситуациях себя так не ведут. Он, наверное, должен плакать перед Бакуго в три ручья и просить отпустить? Это же верная позиция для того, кого похищают с насиженного места, да? Но Шото по жизни не умеет принимать верные решения, а еще он не совсем нормальный. Возможно, Фуюми была права и вместо поступления на ветеринара ему нужно было пройти курс у психотерапевта. Или психиатра. — Хули ты лыбишь? — на соседнем сидении, на половину откинув его, расположился Бакуго. Он сменил промокшую майку, на верх запасного хирургического костюма Тодороки. Выглядит странно комично в ней… Цвет его кожи потихоньку приобретает более или менее здоровый оттенок, да и температура, кажется, спала. Просто чудо какое-то. — Солнце яркое, дорога пустая, по радио любимая песня, — прерывистые отголоски Игги Поппа и его Passenger, действительно радуют слух. — Ты приятный пассажир. Бакуго, кажется из тех людей, которые не умеют улыбаться. Он только демонстрирует свой кривой оскал и качает головой. — Ты псих, Двумордый. Шото знает. Ему об этом уже лет как пять твердят все, кто умудряется узнать его чуточку поближе, чем просто молчаливого ветеринара с покерфейсом. Но таких людей, к сожалению или счастью, не так много. Игги Попп затягивает по радио очередной куплет. * Не надо иметь семи пядей во лбу, для того чтобы осознать, что в огромной черной сумке лежат деньги, а за Бакуго кто-то гонится. И судя по тому, как он нервно оглядывается каждый раз, на каждую проезжающую мимо машину, это кто-то очень серьезный. — Мне пизда если догонят до Киото, — это неожиданное откровение, но Шото ему рад. Ему нравится слушать глубокий, приятно поставленный хриплый голос Бакуго. Нравится смотреть на его руки и нравится наблюдать за ним. Пока он спит, пока бодрствует… Даже когда угрожает Шото браунингом, хотя на это объективно нет причин. Тодороки ерошит собственные волосы и не отводит взгляд с дороги. Мир продолжает расцветать новыми буйными красками. — В Киото твои сообщники? — Банда, — зевает Бакуго и закидывает ноги прямо на приборную панель. Плохая идея и свежему шву такой финт ушами явно не по нраву. — Встретимся с ними на вокзале и рванем на север. На север… Мозг почему-то рисует север с огромными завалами снега, глухими горами и домиком где-то на отшибе. Север звучит слишком привлекательно… Или же Шото старается убедить себя, что после подобного приключения был бы не прочь отдохнуть от суеты? — Ноги опусти и сядь более или менее нормально, либо ложись полностью, — тихо произносит Шото. — Может образоваться после операционная грыжа. Я серьезно. — Не указывай блять, что мне делать. Но ноги все-таки спускает обратно. * Бум-бум-бум… Словно что-то тяжелое бьют о стекло. Словно чью-то тяжелую голову пару раз прикладывают виском об окно. Его кошмары это стук чего-то тяжелого по дереву или стеклу. Его кошмары пахнут алкоголем и мятой, что так старательно пытается перебить запах спиртного. Его кошмары ор, крики и чужая боль. Шото вжимает голову в плечи, в защитном жесте прячет лицо в ладонях и дергается от чужого прикосновения. Он думает, что сейчас вновь последует удар, снова заплачет мама, он думает, что где-то там лежит Тойя в крови с рассеченной бровью и виском. Он думает, что умрет… Большая горячая ладонь в неумелом успокаивающем жесте гладит Тодороки по голове. — Разорался, псих Половинчатый, — грубый мужской голос над самым ухом вырывает из очередного кошмара. — Тише, господи, весь мотель перебудишь! — Я уберу осколки. Он не сразу вспоминает где он, не понимает почему его обнимают и успокаиваще поглаживают. Шото ищет мутным взглядом осколки разбитого окна и все боится услышать голос отца. Хотя Тодороки давно уже не пять, отец двадцать лет в завязке, а Тойя… с Тойей все хорошо. И с мамой тоже. — Какие нахуй осколки? Ебу дал что ли? Лежи, кому сказано, — несмотря на всю кажущуюся грубость, голос Бакуго звучит скорее обеспокоенно нежели зло. Он продолжает прижимать Шото к своей груди, терпеливо ждет когда он успокоится и продолжает гладить по спине и голове. — Давай, Двумордый, сделай глубокий вздох. Он делает и понимает, что буквально не может. Дыхание сбито, он кажется плачет или плакал, но главное другое… Он не спит. Кошмар закончился. Парень с браунингом обнимает его и успокаивает. Отца здесь нет. Раз, два, три… Раз, два, три… Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Он делает глубокий вдох, а затем и выдох, наконец успокаиваясь. Истерика отпускает и все кажется не более, чем плохим сном. По крайней мере сейчас. За стенкой в мотеле кто-то громко и пошло стонет, а где-то кто-то пытается спустить воду в унитазе. Слышимость просто потрясающая, так что возможно, ночной плач Тодороки просто не более, чем очередной звук в симфонии всего этого клоповника. Девушка за стенкой стонет все громче. — Отпустило? — в темноте лицо Бакуго не такое суровое. При ближайшем рассмотрении видно, что на его щеке отпечаталась подушка. У него вообще потрясающе милые щеки, думает Шото. — Да, — собственный голос такой хриплый, уставший и заплаканный. — Пойду… Умоюсь. Спасибо. Выбираться из теплых объятий так неправильно и ужасно, потеря контакта, кажется почти болезненной. Шото предпочитает списывать все на излишнюю эмоциональность. — Если хочешь потрепаться об этом, — слова долетают до Тодороки уже у двери ванной. — Могу… выслушать. Потрепаться? Рассказать обо всем человеку, который наставил на него пистолет, человеку, чей шов на боку он терпеливо обрабатывает каждые утро и вечер, рассказать… все незнакомцу с браунингом, вывалив на него все дерьмо из своей башки? Шото просто не умеет принимать верные решения. И, кажется, держать язык за зубами. Он выходит из ванной, уже тщательно подобрав все слова, которые хочет произнести и точно уверен, что у него не случится очередной истерики за ночь. Нельзя носить все в себе и не двинуться. С другой стороны, был пример Тойи, уж тот трепался о трудном детстве и нелюбви папочки направо и налево, но здоровее от этого точно не стал. Возможно, всем из их семейства требовался мозгоправ. Мама просто получила помощь с опозданием, но раньше своих детей. Как, однако, иронично. Шото садится на край кровати и рассказывает о большой, не счастливой семье. О браке по договору, о том, что у отца были проблемы с алкоголем, а у мамы с менталкой. Рассказывает о том, как однажды нашел старшего брата в ванной со вскрытыми венами, как сестра ночевала у подружек лишь бы не видеть отца пьяным, как второй старший брат неделю не появлялся дома из-за тройки по математике и как сам он — Шото — прятался от отцовский подзатыльников в таких щелях куда его огромная ладонь достать его просто не могла. Рассказал об удушающем запахе спиртного и дурманящем аромате мяты, что никак не может перебить запах дорогого виски. Рассказывает о том как старший брат, тот, который вены в тринадцать порезал, открыл рот против отца, пытаясь защитить мать и получил за это. Как его головой пробили оконное стекло, как плакала мама, как Фуюми звонила в скорую, а Нацуо тащил бинты из аптечки… Как он — Шото — сгребал маленькими ладошками разбитое стекло и вытаскивал осколки из распоротой кожи брата. В горле пересохло, но голова такая восхитительно пустая, что даже смешно. В окне отражаются фары проезжающих мимо машин, где-то вдалеке играют Пиксис свой знаменитый Where is my mind. Тодороки комкает в руках покрывало и боится поднять взгляд на Бакуго. — Почему вы… какого хуя вы не вызвали полицию? Губы Шото дергаются в намеке на грустную улыбку: — Они бы все равно не приехали, — глаза начинает снова щипать и это отвратительный знак. Тодороки пинает глупые эмоции сапогами под кровать, как можно дальше и возвращает себе всю ту же безэмоциональность с которой вывалил на Бакуго всю эту историю. — Зачем приезжать рядовым офицерам в дом генерального комиссара НПА? В номере мотеля снова виснет напряженное молчание, такое что хоть ножом его режь и все равно не пробьешь. — Он тебе рожу расхуячил? Шото недоуменно моргает, а потом по инерции касается левой стороны лица. — Неа. Это мама. Говорю ж, отец ее всеми выходками довел до нервного срыва. Там еще и брат в это время из дома сбежал… В общем, все факторы сошлись. Вот она и плеснула мне кипятком в лицо, — Тодороки перехватывает руку Бакуго и подносит к своему лицу. — Это не больно. Можешь потрогать. Я не против. — Псих, — руку он убирает. Шото хмыкает и собирается уже лечь обратно в кровать, но… — Бакуго? — красные глаза устало смотрят на Тодороки. — Что ты делаешь в моей постели? — Иди ты на хуй, Айсберг двуликий! * — Что ты будешь делать потом? — мимо проносятся деревья, маленькие захудалые деревеньки, поселки городского типа, частные сектора. Дорога без конца и края. Шото закидывает ноги на приборную панель и разглядывает мускулистые руки Кацуки. — Потом? — Ну да, когда уедешь вместе с бандой и деньгами, — Тодороки кивает на заднее сидение и на огромную черную сумку. Бакуго замолкает, не надолго. Подбирает нужные слова, понимает Шото. Он и сам такой. Социальный инвалид этого странного общества, который научился взаимодействовать с кошками и собаками, научился принимать роды у коров, но так и не нашел нужный ключик к понимаю тонкой организации человеческой души. Так что социальные взаимодействия — это трудно, сложно, не для него и подбор слов при общении это один из лучших навыков выученный им за двадцать пять лет. Тодороки приоткрывает окна Жука и впускает в машину свежий летний воздух после дождя. Пахнет травой и еще чем-то цветущим. — Заведу псину, назову ее в честь своего партнера по кражам и буду всем пиздеть, что аферюга-Робин-бобин-мать-его-Гуд таскает мне тапки по утрам в зубах. Домик куплю на севере. С кухней в девятнадцать квадратов, — навигатор сообщает, что через двести метров следует свернуть налево. — А может ресторан или кафешку открою. Шото снова вдыхает аромат лета за окном Жука и позволяет губам расплыться в глупой улыбке.  — Классная мечта, Бакуго. — Кацуки. Кацуки Бакуго, Двумордый, — и его глаза буквально светятся, когда он называет свое полное имя. Признаться честно, Шото тронут до глубины души. * В баре душно, кто-то пьяно тянет Somebody told me в импровизированном караоке. Но кофе здесь вкусный, а ужин сытный. Свето-музыка не раздражает, а Шото вспоминает, что когда ему было семнадцать Тойя таскал его по таким местам с завидной регулярностью. Правда, посещение бара с братом обычно кончались не очень хорошо, но… Эти воспоминания можно было отнести к разряду… приятных. Тойя всегда был немного бесоебом и не умел останавливаться, когда нужно. Кацуки в полголоса критикует бутерброд и картошку фри. Возможно с намеком что сделал бы все лучше. Шото же рассуждает, что в пятницу, когда они доберутся до Киото нужно будет снимать швы. Бакуго не даром ассоциируется с огромной сторожевой собакой. Он кусается на эмоциях, абсолютно серьезно и заживает на нем все, как на псине. Шото вслух этого хоть и не озвучивает, но наблюдение с близкого расстояние говорит само за себя. — Может потанцуем? — Шото подпирает щеку кулаком и кивает на танцпол где расслабленно, покачивая бедрами танцует немолодая парочка. — Под пьяный вой? — кому-то явно зашла перепевка Скиллетов и Манескин. — Не особо настроен. — Плохо танцуешь? — с издевательски невинным тоном интересуется Тодороки. Соседний стул скрипит, Кацуки откладывает недоеденный сендвич и протягивает руку Шото. — Слышь, Айсберг. Нет вещи, которую я делаю плохо. Поднял булки и пошли сделаем ту парочку. Конечно же, лажает сам Тодороки. Он путается в ногах, не успевает за музыкой и пару раз наступает Кацуки на ноги. Но тот не жалуется. Только отпускает комментарии, едкие, как плавиковая кислота, и острые как крылышки, что подают на закуску к пиву. Подошва кроссовок то и дело липнет к немытому годами полу. Светомузыка окрашивает волосы Бакуго в разные цвета, а его вечно хмурое лицо больше не кажется вечно хмурым. Смотря на светомузыку под потолком, на дурацкий придорожный бар у мотеля, на эту дорогу без конца и края, Шото неожиданно чувствует, что между ними… Им и незнакомцем с пистолетом, есть что-то большее, чем обработка шва и договор доехать до Киото. Шото чувствует, что между ними есть дом в северной глухомани, может кафе или ресторан, девятнадцать квадратных метров кухни и собака с дурацкой кличкой. И все это словно у них есть сейчас. По настоящему. Шото наклоняется и целует сухие обветренные губы Кацуки. На этой дороге без конца и края у него есть надежный пассажир. Обветренные губы, поцелуй с привкусом горячего сэндвича с майонезом и картошкой фри. Поцелуй со вкусом кофе. Шото думает, что не целовался вот года два или три, а то и целых пять лет с окончания универа. Он вылизывает чужой рот, зарывается пальцами в жетские светлые волосы и настолько растворяется во всем происходящем, что даже стыдно. Он чувствует себя настолько живым впервые после того, как уехал из квартиры Тойи. Да и не важно. Важно, что есть Кацуки Бакуго. Номер в мотеле. И еще пара дней в пути. Дорога без конца и края впервые за все эти года приобретает и колею, и вектор, и… конечную точку. * В номер мотеля они буквально вваливаются. Шото врезается во что-то раза три, пока они идут до узкой кровати. Потому что Бакуго целует, лижет, кусается. Все это одновременно! Он залезает к Тодороки в штаны еще на лестнице, где-то там же теряется жвачка из кармана джинс и пуговица от рубашки. Ключ в замочную скважину попадает раза с пятого. Может с седьмого. Шото не считает. Он вообще не думает и как-то теряет связь с реальностью, когда плотное кольцо чужих пальцев обхватывает чувствительную головку члена. — Ирод, — стонет в обветренные губы Тодороки. — Неженка. Джинсы, кроссовки и рубашка потерялись в районе входа в номер, Шото хоть убей не может вспомнить закрыли ли они дверь. Наверное закрыли, а может и нет. Ему так откровенно похер на все и на всех, кроме Кацуки Бакуго. Шото забирается пальцами под черную свободную футболку Кацуки. Оглаживает упругие мышцы, бережно обходит стороной заклеенный шов и целует впадину между ключицами. — Я сверху. — С хуя ли? — почти рычит Кацуки прикусывая чувствительную мочку уха. Шото издает какой-то постыдный низкий звук, который под дулом пистолета вряд ли повторит снова. — Люблю контролировать движение чужого члена в своей заднице, — тихо выдыхает он в покрасневшие губы и стягивает футболку с Кацуки, отправляя ее в эпичный полет… куда-то к своим вещам. Он обнимает его за шею, притягивает к себе и никак не может прекратить наслаждаться всем происходящим. Ни смазки, ни резинки… Короткие кивки на тему «я чист. Я тоже» и заживляющая мазь вместо хоть вазелина или лубриканта. Тугие мышцы поддаются не сразу, весь процесс выходит слишком долгим, а Кацуки не самый терпеливый. Ему нравится ласкать партнера, изводить его, доводить до предоргазменного состояния и тискать-тискать-тискать. Шото готов присягнуть на святом кресте, что искусанные соски и шлепки по заднице его новый кинк, в двадцать пять только самое время открывать подобное. Он седлает бедра Бакуго и опускается на его член медленно, давая себе и ему время привыкнуть, но господи… все происходящее это что-то за гранью. Тодороки коротко стонет и царапает грудь Кацуки и старается восстановить сбившееся дыхание. — Ты как дед, Половинчатый. Уже устал? — взгляд у него дикий абсолютно. Зрачки огромные, а пошлый и сочный румянец на щеках буквально сводит с ума только одним своим видом. — Уверен, что хочешь быть сверху? — Потеряйся, Кацуки, — передразнивая его, произносит Шото и нервно облизывает губы. А потом все превращается в лучший секс за последние годы. Жарко, громко, мокро и горячо. Шото находит нужный угол, при котором головка члена из раза в раз проходится по набухшей простате. Кончает Тодороки с помощью рук, но кого это черт возьми, конкретно, сейчас волнует. Он теряется в этом ярком оргазме, когда Кацуки накрывает чувствительную покрасневшую головку члена пальцами. Размазывает предсемя и ласкает дырочку уретры. Он сжимается на члене Бакуго, запрокидывает голову вверх и ловит ртом воздух. Ему мало. Всего мало и одновременно слишком много. Шото с тихим стоном утыкается лбом в чужую ключицу. — Ты тяжелый, Двумордый. Слезь с меня… Между ног непривычно мокро, а по внутренней стороне бедер стекают тяжелый густые капли семени. * — Эспрессо с апельсиновым соком, пожалуйста, — эта старая привычка, хоть кирзовыми сапогами ее вытаптывай, Шото не может от нее избавиться. Тойя приучил его к этому странному напитку энное число лет тому назад. — И паровую булочку. Можно еще одну с собой? Официантка лениво скользит взглядом по шее Тодороки, краснеет, отворачивается и что-то подмечает в своем блокноте. — Там большой засос, да? — если честно, ему настолько кристаллически похуй на все. Возможно это передается половым путем. Это внеземное спокойствие и уверенность в завтрашнем дне. Кацуки уже два дня не вздрагивает от проезжающих мимо машин. Кажется, он слишком уверен в том, что погони за ними нет. — Не такой огромный как на моем бедре, — хмыкает он. — Эспрессо с апельсиновым соком, серьезно? — Брат приучил, — пожимает плечами Шото. Пуговицу на рубашке жалко… застегиваться под горло больше не выйдет. — У него вообще какие-то заскоки на странные напитки. Бакуго словно вспоминает кого-то, но тут же гонит от себя неприятные мысли. — Ага. Знавал я одного типа с подобными вкусами, — он оборачивается к окну. Смотрит с минуту на мимо проезжающие машины и парочек, что покидают стоянку мотеля. — Может поедешь со мной, Двумордый? Он говорит это как-то слишком буднично для того, кто знает его всего-то пару тройку дней. Он говорит это так, словно все уже решено за Шото и, возможно, ответ «нет» будет неверным. Он говорит так, словно между ними есть дом в глуши, собака с дурацкой кличкой партнера-афериста и девятнадцать квадратных метров кухни. Дорога без конца и края окончательно приобретает свою финальную точку. — Хорошо, — кажется, Шото действительно устал бежать от себя и в поисках себя. — Сообщу своим, чтобы сегодня взяли еще один билет. Официантка возвращается к их столику с полным подносом еды. * Вокзал Киото переполнен народом. Все снуют туда сюда, как безумные. Чемоданы, рюкзаки, сумки. Где-то плачет ребенок, кто-то сокрушается касательно утерянного паспорта, кто-то кому-то звонит, кто-то с кем-то прощается. Суета — одним словом. Шото слишком быстро устает от количества людей вокруг, он вертит головой от скуки, смотрит на огромное табло с прибывшими поездами. Кацуки где-то рядом, разговаривает с кем-то из своей банды по телефону. Кто-то явно опаздывает с билетами. Тодороки склоняет голову на бок и приспускает с носа темные очки. Мир такой невероятно яркий. И Бакуго буквально светится. Возможно об этом без устали трындели Нацуо, Фуюми и Тойя. Когда влюбляешься, мир становится абсолютно другим. И сам ты становишься другим. Дорога без конца и края… Подумать только, подходит к своему финалу на вокзале Киото. Шото оглядывает толпу и покрепче перехватает черную спортивную сумку. Удивительно, что на досмотре к ним не пристали. Возможно, не хотели связываться, может всем было плевать или дурацкий трек с кучей шмотья сверху и по бокам смог обмануть систему. — Деку скоро подскочет и тогда можно будет рвануть. Точно. Вот как того парня звали… Деку. Дурацкая кличка будет для собаки. Шото продолжает вглядываться в толпу. Неужели им действительно настолько повезет, что… — Кацуки, — тихо зовет парня Тодороки. — Иди к поезду первым. На табло мигает желтая табличка, что нужный им поезд подан на пятый путь. Можно постоять у вагона и подождать пока заполошный Деку притащит билеты. В случае, Кацуки, так сделать и нужно. Бакуго недоуменно смотрит на него. — И натяни капюшон, на всякий… Каланчу Компресса не заметить трудно, особенно если знать куда смотреть и помнить, как он умеет теряться в толпе. Спиннер менее аккуратен и его с кучей змеиных татушек видно издалека. Цветастое платье Тоги мелькает у самого входа на вокзал. — Какого хуя ты несешь, Двумордый? — в красных, как кровь глазах, столько недоумения и непонимания. — Мы ж договорились… — Просто иди, пожалуйста, Кацуки, — Тойю в толпе заметить даже легче, чем Спиннера с Тогой. Напрягает, что нигде не видно ни Шигараки, ни Джинна. Но с их то биографией и тем, что их рожи более знакомы полиции — не удивительно. Шото просто знает куда смотреть. — Я успею. Все успею и мы уедем на север. Иди сейчас же! Он почти шипит последние слова. Что-то неуловимо меняется во взгляде Бакуго. Может он тоже замечает кого-то из Лиги, а может видит в толпе знакомую макушку Деку. Шото не хочет сейчас об этом думать… Сейчас главное это немного удачи и немного времени. Это же возможно, верно? * Он снимает кепку и радостно, как полный кретин размахивает ею ожидая, когда Тойя (не зови меня так. Лучше Даби) заметит его. Он чувствует объятья Химико прежде, чем кто-то из ребят успевает до него дойти. — Смотрите-ка вынесло из деревенской глуши, — Тойя-Даби вытянулся и стал, кажется еще выше за последние пару лет. Отцовские гены как ни крути. Еще одна каланча, того гляди и перегонит Компресса. Объятья у него привычно крепкие и теплые. — Шото-куун, — Химико быстро прикусывает Тодороки за ключицу. Почти игриво… Еще одна любительница кусаться. Только с Тогой все всегда до крови. Шото думает, что успел от всего этого знатно отвыкнуть. — Ты так возмужал! — Почти всей толпой явились, — Шото давит привычную пофигестическую лыбу, которой научился у Тойи в шестнадцать. — Гоняетесь за тем же за кем и отец? — Отец тоже тут? — Даби оглядывается по сторонам, Шото же ищет взглядом Компресса и Шиучи. Все на месте. Уже неплохо. Если у поезда не возникнут Томура и Твайс, вообще все будет идеально. — Ага, полицейская облава, на какого-то парня с мешком бабла. — Кацуки-кун успел многим насолить, раз полиция за ним пришла, — Тога словно русская борзая принюхивается и озирается в поисках мифических полицейских. Она то может и купилась, а вот… — И что же забыл тут ты, удачный ребенок? Среди них нет удачных детей. Среди них только разочарования в кубе и клубок проблем. Сын, что вечно бежит, (не)сын из плохой компании, сын обвиняющий во всех смертных грехах и дочь притворяющаяся слепо-глухо-немой. Все они объективно не идеальны и не умеют делать правильный выбор. Это крест всех Тодороки. Включая Тодороки Энджи. Прости, папочка, вместе с долговязыми генами ты передал всем своим детям и эту черту. Пять минут до отправления… — Решил уехать на север, к друзьям. Задолбала та глушь, и к слову, — Шото выуживает из кармана джинс ключи от Жука. — Дитя Франкенштейна снова у своего законного хозяина. Тойя-Даби щурит глаза и этот жест настолько отцовский, что даже пугает. Он знает, что что-то не так, но не знает, что он догадывается, что полиции (вернее, парней для облавы) тут точно нет. Он сверлит-сверлит-сверлит Шото этим фирменным взглядом всех Тодороки. Что ж, хорошо, что у Шото иммунитет к таким гляделкам. — У меня поезд уходит через две минуты. — Меняешь одну глушь на другую, Убожество, — хмыкает брат и почти нежно целует Шото в лоб. — Беги, Форест, беги. Он скомкано прощается с Тогой, кажется целует ее в щеку на прощание, а дальше делает то, что получается у него, действительно, лучше всего. Бежит. Шото бежит без остановки, начиная где-то лет с восьми и этот марафон по дороге без конца и края его порядком достал. Он убегал от тирании отца, от молчаливого согласия матери, от жизни в доме человека (в не)закона. Он убегал к старшему брату, который научил пить, курить, ругаться матом и зашивать ножевые ранения. Он бежал прямо навстречу неприятностям и только зарождающейся на тот моменте Лиге. Он бежал от старшего брата на встречу глупой стабильности и вопреки словам отца, поступил на ветеринара, опасаясь соваться на юридическое. Он сбежал в глушь в горах, для того, чтобы забыть свои шестнадцать лет и осесть подальше от шума и суеты… А потом появился Кацуки. И бежать захотелось уже с ним. И за ним. В толпе у поезда, которому суждено уехать куда-то на север через считанные секунды Шото видит знакомый темный капюшон толстовки.