Пэк подливает Сигмы \ Puck pours it over sigma

      Приглушенные голоса и ропот гостей вечеринки вызывают в Сигме необъяснимый страх, и он не может двинуться с места на лестнице внутреннего дворика. Он довольствуется тем, что наблюдает за безликой луной, которая находиться высоко в небе, словно глаза слепого, проливает свой свет по всему лесу, раскинувшемуся за стенами поместья Гоголя.       Его родители обожают вечеринки, обожают, когда их любят богатые люди, собравшиеся в просторном зале поместья, обожают хвастаться своими дорогими вещами с аукционов, которые так же бесполезны, как десятидюймовый каблук. Каждый раз, когда главы поместья Гоголей объявляют о вечеринках, родители Сигмы судорожно ищут, что надеть, чтобы мгновенно показать свой нашумевший социальный статус, как будто их жизнь зависит от идеальной посещаемости светских вечеров.       Сигма, является, единственный ребенок, и как исключительный наследник, люди всегда предполагают, что он получает все внимание от своих родителей. Хотя правда, гораздо менее восхитительна, чем многие ожидают, потому что дома он более или менее отвергнут. Единственные живые люди, с которыми он общается — это его горничные, дворецкие и другие слуги, которые разговаривают с ним только тогда, когда ему нужно одеться или позаботиться о нем. Друзей за пределами своего поместье, таких как дети из соседнего дома, у него тоже нет, так как родители решили, что он будет обучаться на дому, только под присмотром либо слишком строгих, либо слишком тревожных наставников. Его родителей в большинстве случаев нигде не найти дома, и он получает ответы на свои вопросы, только когда они находятся на собраниях или на вечеринках, как будто их репутация перед лицом богатого конгресса имеет большее значение, чем их сын, который всегда остается в тени.       Неудивительно, что Сигма вырос таким робким и застенчивым.       Хотя ему всегда было интересно узнать о ребенке в поместье Гоголей. Он видит его нечасто, но чувствует в нем некое товарищество, надежду на то, что кто-то, хотя бы один, понимает всю тяжесть и горе, которые приносит рождение в невежественной аристократии — аристократии только на лице, но не в крови.       Сигма надеется, что вечеринка закончится раньше, чем он сможет позволить себе терпеть.       Внезапно что-то ударяет его по голове, мягкое и упругое. В нескольких сантиметрах от его ног падает скомканный шарик из бумаги. Любопытствуя, Сигма оборачивается, но никого не видит. Он щурится на приоткрытую дверь позади него, где щель света изнутри проливается во внутренний дворик. Что-то снова ударило его, но на этот раз скомканный бумажный шарик попал по лицу, и он увидел мальчика своего возраста, но слишком высокого для десятилетнего, который выскочил за дверь как раз в тот момент, когда он бросил в него находку.       Сигма бросает взгляд на нарушителя порядка, который застывает в позе, похожей на бросок бейсбольного мяча, осознав, что его поймали с поличным.       Мальчик выпрямляется, смущенно почесывая затылок и на его лице застыла застенчивая улыбка:       — извини, — удается ему произнести сквозь неискреннюю ухмылку.       Даже с ярким взглядом, сохраняющимся на его мрачном лице, Сигма лишь отворачивается в сторону, у какой скрывается луна, полностью игнорируя новичка в лично переоборудованном пространстве внутреннего дворика. Он напускает на себя устрашающий вид в надежде прогнать мальчика, как он помнит из одной из инструкций в «Руководстве богатого ребенка в социальных ситуациях», плохо преподанных его родителями.       И когда мальчик усаживается рядом с ним, Сигма сбивается со своей пугающей ауры. Он садится слишком близко к нему, почти прижимаясь к нему половиной своего тела. Сигма физически отшатывается, испытывая дискомфорт от людей и контакта с кожей, и отползает в более безопасную сторону в свой воображаемый личный пузырь.       — И как раз когда я думал, что я единственный ребенок в кучке неуклюжих взрослых, я наконец-то нашел тебя! — мальчик, у которого, как замечает Сигма, серебряные волосы, собранные в косу, каскадом спадающая вдоль спины, визжит от безудержного восторга, — то, о чем говорят взрослые, так скучно, знаешь ли. Новый таунхаус. Акции на рынке носков — вообще такое существует?       — Это фондовый рынок, — кротко поправляет Сигма.       — Фондовый рынок, рынок носков, или что угодно! Мне все равно, потому что я не знаю, что это такое! А когда я спрашиваю их о чем-то вроде того, что делает их счастливыми, они хвастаются своими новыми сумками, новыми ожерельями, новыми кораблями…       Он… Он болтун, замечает Сигма. Он случайно, как будто отключается во время разговора с мальчиком, и когда он моргает, чтобы вернуться в настоящее, Сигма слышит только вздох и: ≪Они знают много вещей, много бесполезных вещей. Они думают, что они серьезны, но ничто из того, что они делают, не имеет смысла≫.       Сигма пытается понять, как мальчик рядом с ним прошел путь от бросания в него мятых бумажных шариков до философских высказываний. Но все сказанное мальчиком вызывает у Сигмы неподдельный восторг, его воображаемый личный пузырь плавает рядом с мальчиком, словно говоря: «Давайте впустим его. Впустим его!»       — Николай Гоголь! — мальчик протягивает руку, но Сигма слишком долго не берет ее. Шок написан на его лице.       — Гоголь? Как… как владелец этого поместья? — Сигма слишком ошеломлен, чтобы закрыть свой рот. Как раз в этот момент он думал о сыне главы поместья Гоголя. Его ожидания были далеки от серебристоволосого болтуна в рост выше своих лет, он представляет сдержанного, слишком тихого, чтобы шуметь, мальчика, который держит себе высокую планку и очень интеллигентный.       Николай действительно звучит интеллигентно, но он не подает себя как интеллигент.       — Не совсем владелец, но сын владельца.       — О, да. Прошу прощения, — Сигма прикусывает нижнюю губу с небольшим усилием, от которого она может покраснеть.       — Как насчет тебя? Как тебя зовут? — Николай говорит серьезно, даже слишком серьезно.       — Сигма.       — Сигма?       — Просто Сигма.       — У тебя нет семьи? — задает этот вопрос Николай при этом озадаченно хмурится.       — Я… — и вот опять, Сигма чувствует, как это нарастает, давление необходимости объяснить, почему его родители решили не давать ему фамилию, драгоценную фамилию, которая означает, что ты принадлежишь где-то, ты принадлежишь кому-то, из-за чего он заикается, прежде чем он может защититься, — нет, конечно. Меня бы здесь не было, если бы у меня не было семьи.       — Но…       — Мои родители считают, что мне небезопасно пользоваться их фамилией. Они сказали, что это только подставит меня под удар, когда я выйду на улицу, потому что некоторые люди всегда охотятся за богатыми, — четко объясняет Сигма, несмотря на свои предыдущие оговорки, не из скрытности, а из странности, что он разговаривает с кем-то своего возраста. А не со служанкой, не с дворецким, не со слугой, а с таким же десятилетним мальчиком, как он, который тоже происходит из того же рода аристократических богатых семей.       — Да, ешь богатых, говорили они, — задумчиво размышляет Николай ни с того ни с сего.       При упоминании слова «есть» желудок Сигмы громко заурчал, и его щеки заалели от смущения.       Поднявшись, Николай встает из своего место, снова удивляя Сигму тем, какой он высокий, даже если они оба на десять лет моложе. — Хочешь, я принесу тебе что-нибудь? — спрашивает он, продвигаясь вперед по лестнице.       — Нет, — Сигма пренебрежительно машет рукой, — я в порядке. Не волнуйся.       — Хорошо! Я схожу за печеньем! —  но, прежде чем Сигма успевает запротестовать во второй раз, Николай уже выныривает через дубовые двери, исчезая за поворотом через секунду.       Он даже не слушает. Сигма вздыхает, положив руки обратно на колени, размышляя о том, нравится ему его неожиданный друг или нет. Его бурная энергия не сочетается с спокойным и временами тревожным поведением Сигмы, и разногласия могут привести к столкновениям.       Две слабые падающие звезды и непрерывная песня соловья, а затем Николай возвращается в патио с миской печенья, но заметно растрепанный. Там, где была аккуратная коса, теперь спутанные колтуны волос, там, где была бледная кожа, угольное пятно, прочертившее щеку, пыльные ботинки и погнутая бабочка. Сигма пытается угадать, откуда он, из кухни или из джунглей.       — Там, на кухне, было так дико! — Николай переводит дыхание, задыхаясь. Он вытирает несколько капель пота со лба толстым рукавом своего темно-синего пальто, прежде чем сесть на прежнее место, — наш повар — подлец! Он пытался наказать меня за кражу печенья.       — Тогда надо было спросить разрешение, — бесстрастно отвечает Сигма, хотя его глаза искусно приклеены к печенью.       — Он мне его не отдаст, даже если бы я попросил по-хорошему, — Николай презрительно хмыкает, — разве ты не хочешь? — он подталкивает Сигму к миске, — если ты не хочешь, я всегда могу вернуться и украсть то, что тебе понравится.       — Нет! — взволнованно протестует Сигма, всегда быстрый на язык, когда перспектива остаться без печенья мрачно маячит на горизонте. — Это прекрасно, — кротко добавляет он, борясь с румянцем, пылающим на его щеках.       Николай протягивает ему миску, и Сигма нерешительно опускает в нее руку:       — спасибо, — бормочет он, кончиком печенья касаясь бледной нижней губы.       — Тебе не показалось, что здесь одиноко?       — Мне все нравится, — бесстрастно отвечает Сигма, доедая свое супер печенье.       — Хотя мне было бы одиноко, — сказал Николай, смотрящий на него так, словно он совершенно новый вид, достойный удивления.       — Я так и думал.       Лунный свет заливает все живое, словно каждое из них сделано из мрамора: блестящего, серебристого и люминесцентного, и даже разговор кажется сюрреалистичным и фантастическим, как и сам мрамор. Слова Сигмы текут легко, замечает он, как будто его социальные навыки становятся податливыми под влиянием лепки Николая. Его легкое чутье становится художником, превращая мраморные социальные навыки Сигмы в нечто более текучее, более реальное и более осязаемое.       — А разве у тебя нет друзей? — Николай тоже берет печенье из миски, поставленной между ними.       — У меня нет, — отвечает Сигма под дрожащим дыханием. — Мои… — он берет себя в руки, прежде чем проверить, не превратится ли его мозг в беспокойный беспорядок. — Мои родители не заставляют меня выходить на улицу, если я не с ними. И в школу я тоже не хожу.       — Это… — тон Николая понижается до тоскливого низкого. — Это отстой.       Сигма ничего не говорит.       Тишина окутывает внутренний дворик, нарушаемая изредка громким чавканьем ребенка рядом с Сигмой, пока он копошится в своих запасах, скромный, как аристократическая крыса. Его родители, возможно, и пренебрегали им, но, когда дело доходит до создания причудливой репутации в их социальном статусе, они куда более дотошны, чем дизайнер. Были наняты репетиторы по этикету, чтобы провести его через жизнь богатого ребенка. От того, как он одевается, до того, как держит чашку, он повторял все, что говорили его наставники. Когда он ест вместе с родителями, что случается раз в сто голубых лун, даже легкое цоканье ложки о фарфоровую тарелку заслуживает бокового взгляда его спокойных родителей. Даже сейчас, когда он хрустит печеньем, в памяти всплывают поучения учителей и тонкие замечания родителей.       Сигма смотрит на своего собеседника, его копошение в печенье становится все более беспорядочным, и чем громче Николай жует печенье, тем оно больше похожее, на звук сломанной машины. Он замечает кривобокий галстук-бабочку на шее Николая, как будто из-за одного толчка она упадет с него. И он решает начать придираться к нему.       — Твой галстук-бабочка, — заикаясь, сказал Сигма, указывая на предмет беспокойства его.       Громкое жевание Николая стихает, когда он оживляется от внимания молчаливого собеседника. Он выжидающе смотрит на Сигму, прежде чем замечает направленный на него палец. Следуя за линией направления, его взгляд привел его к небрежному галстуку.       — Ох.., — его глаза расширились от понимания. — Просто забей на это. Я все равно не знаю, как это исправить.       — Позволь мне, — бормочет Сигма слишком тихо, и Николай почти не слышит его.       Николай отвечает задумчивым хмыканьем, глядя вверх, как будто его мысли рассеяны в воздухе над головой. Но через мгновение он даёт согласия на исправления маленькой проблемки.       — Тебе все же нужно повернуться ко мне спиной и стянуть пальто.       Николай хмурится, но послушно выполняет указание Сигмы, хотя оно не было произнесено с уверенностью человека, привыкшего добиваться своего. С Сигмой дома все не так, по крайней мере, в присутствии людей. Но когда он один, он очень хорошо контролирует свои вещи и самого себя. Даже его комната является проявлением того контроля, который он хочет отразить — опрятный и организованный, не полагающийся на прислугу, которая сделает это за него.       Обнажив белые длинные рукава, закрепленные на своем месте подвесками, Николай перестает стягивать пальто на полпути к бедрам. Он поворачивается спиной к Сигме, который осторожно приближается к нему и его нервные руки застили в воздухе, как безлистные ветви. Даже когда они сидят, очевидный высокий рост Николая заметен по тому, как Сигме нужно дотянуться до плеча мальчика, прежде чем он получит доступ к его расстегнутому галстуку.       Сигма тянет к себе ослабленные концы, не слишком туго, иначе это задушит его нового друга, и крепко фиксирует их сзади шеи Николая. Одна из вещей, позволяющих Сигме контролировать себя — это необходимость одеваться дома самому. Он начал это, когда ему исполнилось пять лет.       — Готово.       Николай пожимает плечами и возвращается в прежнее положение.       — И еще, твои волосы. И угольное пятно на твоей щеке. — Сигма идет по течению, указывая на беспорядок в Николае, прежде чем он успевает остановить себя.       Его придирки, контроль и чистоплотность начались, когда он подумал, что это привлечет внимание его родителей. Два года упорной работы, а родители по-прежнему для него никто, безликие люди в доме, которые обращают внимание на своего сына только тогда, когда познакомили его со своими такими же богатыми друзьями. То, что кажется желанием, становится привычкой и личностью, и теперь он выбалтывает это незнакомым людям. Сигма может только мысленно ругать себя за это.             — Ты можешь исправить это для меня? — Николай глупо ухмыляется. Он приседает, когда понимает, что Сигма не может дотянуться до его грязной макушки.       — Разве твои родители не сердятся, когда ты грязный и все такое? — Сигма поправляет выбившиеся пряди.       — Сердятся, — когда Сигма уже закончил, Николай выпрямляется на своем месте. — Они даже били меня палкой по заднице, когда я приходил домой грязный и немытый. В этот раз ты меня спас.       Николай оскаливается в наглой ухмылке, на что Сигма может ответить только полным безразличием.       — У тебя все еще есть угольное пятно на щеке, так что, держу пари, они все равно тебя побьют, — категорично заявляет Сигма.       — Эй! Убери его тоже! Пожалуйста~, — хнычет Николай.       — И испачкаться? Нет, спасибо, — Сигма дразнится, добродушно закатывая глаза.       — Злюка! — Николай шутливо ударяет Сигму по плечу. Тот не отступает, продолжая сохранять холодный вид, который переходит в приступ смеха, когда он видит, как Николай высовывает перед ним язык.

*************

      Сигма больше не жалуется, когда родители приводят его на вечеринки, но особенно, когда они посещают очередную вечеринку в поместье Гоголей. Впервые у него появляется ощущение, что ему есть чего или кого ждать. И сегодня вечером оно удвоится.       — Сигмааа! — зовет Николай из другого конца зала. Взрослые в надутых платьях и чистеньких смокингах поворачиваются к Николаю, невнятно бормоча, но зная, что лучше не ругать его, когда он сын хозяина. Он бросается через весь зал к Сигме на другом конце, таща за собой нового друга.       Такой же кроткий, как мышка, и такой же, как Сигма, мальчик стоит рядом с Николаем. Он бледен, и черные акценты его комбинезона только подчеркивают его снежную бледность. Его черные волосы выглядят такими гладкими, возможно, даже более гладкими, чем бархат на платьях матери Сигмы. А его фиолетовые глаза смотрят пронзительным и острым взглядом.       Сигма почти вздрагивает, когда взгляд этих глаз со стеклянными осколками устремляется на него. Он выглядит пугающе, но он заставляет себя улыбнуться, чтобы украсить свои мягкие черты.       — Сигма, это Федор, — Николай жестом показывает на мальчика, а затем переключается на Сигму, — а Федор, это Сигма.       — Приятно познакомиться, — хрипло говорит Федор. Его голос звучит так, как будто он кричал в самом большем и холодном месте России, но он не выглядит так, как будто он из тех, кто кричит. Может быть, это только его стандартный тон голоса.       — Мне тоже приятно познакомиться, — Сигма слегка кланяется. Теперь, когда он это делает, он замечает, что Федор этого не сделал. Он пожимает плечами, считая, что парень просто забыл.        — Так как вы познакомились? — спрашивает Сигма, повернувшись лицом к Николаю.       — Он друг из начальной школы, и только сейчас мои родители пригласили его семью, — объясняет Николай так же буднично, как если бы он говорил о погоде или о домашних делах. Повернувшись к Федору, он лучисто смотрит на него. — Ты хочешь печенье, Федя?       — Я не люблю сладкое, но, если это все, что у вас есть.       Сигма замечает, что они с Федором такие разные. Что в Николае такого, что заставляет его собирать странных людей? Сумасшедшие люди рождают сумасшедших друзей. «Но подожди, я не сумасшедший», — возражает Сигма.       — Ого, ты не любишь сладкое? Ты действительно повзрослел! — хвалит Николай. Сигма шагает по свободной стороне от Николая, пока они втроем идут среди гостей, пробираясь через зал, чтобы проскользнуть в столовую. Указывая на Сигму, Николай добавляет, — Сигма очень любит печенье! Он такой малыш, правда?       — Мне уже одиннадцать лет!       — Думаю, у него есть аппетит к сладкому, это я могу сказать точно, — красноречиво объясняет Федор. Он действительно говорит как человек с уровнем понимания материала в колледже. Не то чтобы это было удивительно для людей, родившихся в аристократической среде. Богатые и высокообразованные родители хотят, чтобы их дети преуспевали в любом деле — искусстве или науке и поэтому отдают их на уроки рисования и углубленное обучение.        Он не может составить мнение о новом друге. Внешне Федор кажется вежливым. Сигма не может зайти так далеко, чтобы сказать, что он добрый, когда он смотрит на вещи глубоко изучающим взглядом, как будто планирует твое убийство в раннем возрасте семи лет, но он, кажется, готов ладить без угрызений совести. Или так он надеется.       Сигма никогда не был хорош с незнакомцами.

***************

      Поэтому Сигме становится трудно пригласить Федора на выпечку с Николаем в его дом. Не потому, что он до сих пор не знает Федора, он знает его уже долгое время, он гений, вундеркинд в своем юном возрасте, и он гораздо менее серьезен, чем кажется, и им повезло, что его глупая сторона проявляется только, когда они с Николаем рядом. Они кажутся ему единственным безопасным местом, где он может ослабить свою бдительность. Однажды Федор показывает им крысу, которую подобрал на заднем дворе детского сада и держал под одеждой на протяжении всего дня, кормил ее хлебными крошками, когда воспитательница не смотрела, и принес ее с собой домой, разумеется, в обход родительского контроля. Сигма не ожидал, что он питает такую слабость к крысам.       Но в том-то и дело, что Федор комфортно сбрасывать свою холодную вежливость только с Сигмой и Николаем. Для других людей он суров как камень. Он стоически держится, ему безразлично, причиняет ли его слова боль другим людям. Он слишком правдив, чтобы относиться к нему легкомысленно. Если его грубые родители находятся рядом, чтобы разбрасываться бесчувственными комментариями, то тут, то там, сомневаюсь, что Федор сможет сдержать себя, чтобы не обругать их с самого начала.       — Э, мисс Мария, — обращает внимание Сигма на одну из своих служанок, — где мама и папа?       — Они на чаепитии у своих друзей, милый.       Сигма не знает, что задержал дыхание, пока громко не вздыхает, как будто вся тяжесть сваливается с его плеч. Он возвращается к главной двери, где снаружи остались ждать его Николай и Федор.       — Заходите в дом! — приглашает он, высовывая голову из дубовой двери.       Николай вбегает внутрь с нетерпением, как будто он у себя дома, в то время как Федор, типичный осторожный тип, шагает внутрь с опаской, как будто он боится, что на входе в поместье есть лазеры.       Сигма ведет их на кухню, где их ждут мешки с мукой, коробки со сливками, бутылки с молоком и более десятка яиц. Он предлагает им заняться выпечкой — умением, которым Сигма гордится. В том, что он научился этому в двенадцать лет, нет ничего особенного, но так или иначе, халатность родителей дала ему много времени на отработку навыков, которые могут пригодиться в будущем. И теперь он будет передавать эти знания своим друзьям, которые, возможно, сначала не хотели: Николай жаловался, что слишком много работы с этим, а Федор пассивно-агрессивно указывал, что это грязно и утомительно, но они сдаются перед своими принципами из-за отсутствия других занятий.       И действительно, занятие выпечкой оказывается продуктивным лишь на четверть. Федор берется за ручное перемешивание яиц и муки. Стоя на коленях на табуретке, он смешивает ингредиенты медленнее, чем нужно Сигме, тем более что он собирается месить тесто. Он открывает рот, чтобы окликнуть Федора, но решает не делать этого, так как не хочет получить свою долю гнева Федора. Николай слишком наслаждается процессом взбивания и разбивания яиц и отделения желтков от белков, что делает это совершенно неправильно, некоторые скорлупки смешались с кремом, а куски разбитых желтков все еще портят белки, которые должны попасть под миксер. Но, по крайней мере, они учатся по-своему.       Сигма достает первую партию печенья, ту, в которой он полностью уверен, потому что яйца взбивал и разделял не Николай, а тесто замешивал не Федор. Николай идет по шлейфу сладкого аромата, и он приводит его к только что испеченному печенью, которое Сигма кладет рядом с собой на стол, чтобы остудить для процесса дизайна — единственного искусства, которым он овладел. Но, прежде чем Николай успевает взять одно, Сигма ловит его руку, нависшую над печеньем, и отшлепывает ее.       — Ай!       — Еще нет! Мне еще нужно их оформить, — упрекает Сигма. Указывая на миску с желтково-пятнистым кремом из белков, оставленную без присмотра, он командует, — вернись к яйцам!       Удрученный, Николай подчиняется, устало волоча ноги, возвращается на свое место.       Федор наблюдает за суматохой с заговорщической улыбкой на лице, можно было бы подумать, что он подстраивает несчастный случай. Он просто наблюдает и делает выводы и умозаключения, которые кажутся ему интересными.        — Э-э-э, Фёдор… — ловя заговорщический и пристальный взгляд Фёдора, от которого мурашки бегут по позвоночнику, как мыши, обратился к нему чуть заикаясь.       — Да? — осторожившись окликается Федор, качая головой.       — Ты в порядке? Мы сделали что-то не так или? — в старательно нейтральном тоне Сигмы едва уловимо звучит беспокойство.       — О, да. Все в порядке, — Федор невольно моргает, и он отмахивается от обеспокоенного обвинения Сигмы рукой, вытирая ее. — Я просто подумал, что ты, Сигма, хорошо управляешь вещами или людьми, что ты даже можешь заставить кого-то такого упрямого и сумасшедшего, как Николай, подчиниться твоим указаниям, — оглянувшись на Сигму, он высказывает свое проницательное замечание о хороших качествах.       Сигма моргает раз и два, а потом еще больше, не совсем веря в то, что сказал Федор. Признаться, он всегда знал, что мальчик был внимательным наблюдателем, но за другими, а не за ним. И все же ему всегда было интересно, что Федор думает о нем, все больше и больше, с каждым днем, когда собственное его мнение о нем не всплывало на поверхность. Раньше он догадывался, что он, должно быть, обнаружил его проблемы с самооценкой гораздо раньше, и решил ничего не говорит, чтобы сохранить их с Сигмой дружбу, которая на сто восемьдесят градусов отличается из Николаем, который всегда узнает мнение людей о нем, но отбрасывает его в сторону, как только слышит. У мальчика просто непроницаемое лицо, вот он какой.       И эти слова, сказанные Федором — самое близкое к комплименту.       Возможно, мальчик все-таки считает его другом.       — Ну… — Сигма смотрит вниз, застенчивый румянец заливает его щеки, и он почесывает щеку, не обращая внимания на то, что мука с его пальцев теперь прилипла к ней. Смущенно он пробормотал, — спасибо.       — Эй, смотрите!       Голос Николая привлекает внимание обоих, и они поворачиваются к нему, обнаруживая, что он нарисовал на лице мукой импровизированные кошачьи усы. Он вытягивает вверх руки, скрюченные, как когти, и издает кошачий звук, не покорный, а свирепый и агрессивный, с легким шипением в конце.       — Ты выглядишь глупым, — говорит Сигма, завершая фразу взглядом, который прям и говорит: «Я уже все сделал в отличие от некоторых».       — Федяяя! Сигма такой злой! — Николай хнычет и наигранно плачет.       — Ты действительно выглядишь тупым, Николай, — Федор хихикает, и Сигма впервые слышит его, такой мягкий и писклявый, как крысиный смех.       — Ребята, вы такие злые! Мне так больно! — театрально задыхаясь, Николай кладет руку на грудь и импровизирует дешевую сценку, затем, как будто в его голове щелкнула лампочка и он начал набирать горсть муки и бросает ее в Сигме, — хаха! Месть! Теперь ты выглядишь еще глупее меня!       — Что… — мука прилипла к фиолетовой части волос Сигмы и более чем половине его лица, окрасив эти части в белый цвет, — это несправедливо! — он тоже набирает горсть и возвращает удар противнику. Он от души смеется, так как большая часть муки попала на нос Николая, но, когда он зовет Федора, чтобы похвастаться своим триумфом, Федор бросает в него горсть муки без всякого предупреждения. Теперь все его лицо покрыто мукой, и он бел как привидение.       — Федя на моей стороне! — Николай высунул язык.       — Нет, я не принимаю никакой стороны, — заявляет Федор, прежде чем продемонстрировать свое предательство, бросив вторую горсть муки.       — ЧТО?! Я думал, ты на моей стороне! — ухмыляясь, Николай зарывает руку глубоко в свой мешок с мукой и предупреждает их, — так вот как начнется война, да?       В следующую секунду Николай уже безумно бросает муку в Сигму и Федора, по горсти муки каждому противнику, а двое других следуют его примеру, принимая сигнал к началу «Войны муки». Иногда Николай тактически приседает, чтобы не попасть по лицу, его седые волосы становятся тем белее, чем больше муки на него сыплют. Федор как-то достаточно умен, чтобы все время закрывать лицо руками, так что большая часть муки заляпывает его чернильно-черные волосы мутно-белыми пятнами то тут, то там, а Сигма, наслаждаясь моментом, не обращает внимания на то, каким мучным бедствием он становится.       Хорошо, что родители Сигмы гуляют со своими друзьями, и впервые в жизни ему хочется, чтобы они задержались там, где планировали, чтобы не испортить самый счастливый момент, в котором он находился.

***************

      И Николай, и Федор уже три года учатся в старшей школе, а Сигма не может оценить, на каком уровне находятся его знания. Его репетиторы всегда уверяют родителей, что они следуют общей программе и учебному плану, который дает Министерство образования. Он оказался неглупым, так что, возможно, его репетиторам все-таки можно доверять.       Но в нем вспыхивает зависть, когда Николай и Федор приходят к нему в гости в одинаковой форме, они учатся в элитной частной школе, где строго следят за формой. Николай заверяет, что ненавидит ее, и, конечно, Федор делится историями о том, как Николая вызывали к префекту по дисциплине за то, что он не носил форму так, как надо, иногда упрямо отказываясь надеть другую рубашку.       Сейчас, находясь в комнате Федора, с Николаем и самим хозяином, после того как родители разрешили ему присоединиться к ночевке, о которой его умолял Николай, Сигма — это точильный камень, на котором точится лезвие зависти. Наблюдая за тем, как двое его друзей суетятся над заданием, которое нужно выполнить после выходных, он мечтает, чтобы и он делал то же самое, суетился над школьными делами с друзьями и ходил с ними в школу, где есть много людей, с которыми он может познакомиться. Удивительно, что за тринадцать лет изоляции он не вырос в мизантропа.       — Могу я помочь? — спросил он, садясь между ними, подглядывая за тем, чем они занимаются. Он все-таки решает подойти к столу, где двое сгорбились над своими проектами. Ему не нравится, что он не может участвовать в том, что они делают, он не может быть им полезен.       — Да, Сигма! Пожалуйста, помоги мне! Федор не хочет учить меня, как это делать! — Николай фальшиво кричит, протягивая Сигме свое задание. Он наклоняется и видит, что это математика, неудивительно, почему мальчик испытывает трудности. Он ее ненавидит.       — Это очень просто, Николай. Ты просто не хочешь этого делать, — комментирует Федор, не отрываясь от своей работы.       — Для тебя — да! — ворчит Николай, как бы сдаваясь, он кладет щеку на стол и надувается, — если бы только это был театр… Черт, почему они замораживают кружки?!       — Потому что неделя до экзамена, — отвечает Федор совершенно серьезно.       — К черту экзамены!       — Я постараюсь помочь, — вставляет Сигма, делая все возможное, чтобы облегчить стресс своего друга.       — Ты такой хороший друг, Сигма~, — Николай охает, а потом, повернувшись к Федору, высовывает язык, — в отличие от Феди!       — Я согласился быть только твоим другом, а не хорошим, — Федора это, похоже, ничуть не смутило.       Сигма тоже не может доверять своим математическим способностям, но он не ненавидит сам предмет, что облегчает работу с ним, в отличие от Николая, который, похоже, чтобы положить в придачу кислую вишенку на вершину протухшего мороженого, ненавидит этот предмет. С помощью своих репетиторов математика не является таким уж умопомрачительным и энергозатратным, каким его считает Николай.       — Я в шоке, — Николай просматривает свое задание с широко раскрытыми от удивления глазами, — ты на самом деле довольно умный, Сигма!       — Ну, спасибо, — Сигма застенчиво принимает комплимент. Он замолкает на мгновение, прежде чем начать, — мне всегда было любопытно. Как выглядит школа?       — Ты получаешь такие проклятые задания, вот так! — жалуется Николай, довольно энергично пихая свою бумажку в лицо Сигме.       — Не считая этого, конечно. Я уверен, что там есть что-то веселое, — усмехается Сигма.       — Федор тоже терпеть этого не может. Правда, Федя? — спрашивает Николай, поворачиваясь к брюнету.       — Учителя бестолковые. Большинство из них не знают, о чем преподают, — отвечает Федор очень откровенно, что ошеломляет Сигму. Для человека, который хорошо учится, как Федор его друг, на первый взгляд не кажется, что он ненавидит школу. Но ему вспоминают, насколько тот гениален, чтобы даже превзойти своих учителей. Наверное, трудно быть учителем, у которого он находится под непосредственным присмотром. Сигма даже представить себе не может, какое это давление.       — Но школа также раскрывает твои таланты! — возражает Николай, — если бы не школа, я бы не узнал, что люблю актерское мастерство и у меня к нему талант.       — А еще школа делает тебя популярным, — добавляет Федор и, бросив взгляд на Николая, продолжает, — вот Николай пользуется популярностью у девушек.       — Ну, это не то, чему я должен удивляться, — рассуждает Сигма. Он тоже может представить это, как Николай похож на привлекательного принца из книжки, с его пепельно-белыми волосами, благословенным ростом и великолепными пропорциями тела. Кожа у него не слишком бледная, в отличие от Федора, а в руках и бедрах есть определенная мускулистость, которую Сигма может отнести только к тому, что он развил ее за годы занятий балетом. Даже шрам на его лице, который он получил, упав с дерева, когда ему было семь лет, Сигма может предположить, что он разжигает горячее интересы девочек, которые любят мальчиков, от каких веет опасностью и принцем в одном.       — Но это раздражает, — Николай крутит ручку между пальцами. — Ты же знаешь, Федя, я не люблю девочек.       — Ты ненавидишь девушек по принципу «я-их-ненавижу-они-такие-тупые» или «я-их-ненавижу-потому-что-мне-нравятся-мальчики»? — уточняет Сигма после того, как у него щелкнуло.       — Последнее, — отвечает Федор от имени Николая.       Сигма растерян не потому, что он не разбирается в различных типах и сексуальных ориентациях не потому, что для такого красавца, как Николай, это звучит слишком не обычно, а потому, и только потому, что это, кажется, завершает пазл, в котором некоторые кусочки не совсем подходили. Головоломку Сигмы, а не Николая.       — Я надеюсь, что ты не настучишь на меня моим родителям, — это единственный раз, когда Николай звучит так кротко и тихо.       — С чего бы это? — Сигма бросает на него растерянный взгляд. — Меня больше удивляет то, что Федор знает, а не я, — и если Сигма собирается признаться им в этом, то это действительно немного больно.       — Нет, я не это имел в виду…       — Николай не сказал мне первому. Я догадался, и он сказал «да», — прерывает Николая Федор, чтобы дать Сигме точное объяснение.       — Ой, извини.       — Не, все нормально! — Николай машет ему рукой. Встав, он быстро бежит к Сигме и прижимает его голову к своему телу, обнимая его, — прости, что не сказал тебе раньше. Надеюсь, Сигма простит меня.       — Я… ну, конечно, разве у меня есть выбор? — Сигма издает небольшой смешок.       — Дураки, — пробормотал Федор после того, как качая головой и вернувшись к своим бумагам. Многозначительно смотря на них, на его внимательных чертах появляется теплая улыбка.       Ни Николай, ни Сигма ничего этого не слышат и не готовы к тому, что их ждет впереди.

****************

      — Нам будет тебя не хватать, — тихо бормочет Сигма, пытаясь побороть слезы. Он ненавидит быть плаксой в общественных местах, ненавидит показывать всем свою мягкую сторону и то, какой она становится, когда происходит расставание.       — Я же не уезжаю навсегда, — логично рассуждает Федор, как он обычно делает. Он даже не пытается смягчить грустный момент, он просто констатирует факты.       Фактически, он переезжает только в Москву, но до Санкт-Петербурга больше часа езды, и ни Сигма, чьи родители слишком строги для их же блага, ни Николай, чьи оставшиеся два года в старшей школе вцепились в его расписание и в его жизнь, недостаточно свободны, чтобы навещать его в любое время.       — Но на самом деле мы будем скучать по тебе, — непринужденно сообщает Николай. Сигма завидует его непринужденности, либо потому, что у Николая много друзей, и он не может представить себе потерю одного из них, как в случае с Сигмой, либо он просто не позволяет этому дойти до него. Тяжело быть единственным чувственным типом в группе, мысленно вздыхает Сигма.       Они обнимались в передней части особняка Достоевских в Санкт-Петербурге. Их главное имение находится в Москве, и Федор вернется туда. И Сигма, и Николай смотрят на сужающийся вид автомобиля, который мчится по улице, увозя их друга в новое место, которое они смогут посетить только спустя годы.       — Похоже, теперь нас только двое, — Николай кладет руку на плечо Сигмы.       — Почему я всегда должен торчать с тобой? — простонал Сигма, глядя на Николая с хмурым прищуром.       — Эй! Ты должен быть благодарен, что у тебя еще есть я! — защищается Николай. Он следует за Сигмой, бежит, когда парень уже выскользнув из его объятий и идет обратно к семейной машине.       Ни один из них не предвидит тяжести того, что они остались вдвоем в детской дружбе.

*****************

      Бодро шагая по выложенному мрамором коридору, скрипя зубами и бормоча мысли о том, зачем Николай позвал его в такой божий час, в палящие три часа дня, когда уместнее и спокойнее сидеть в номерах, чем пить под слепящими солнечными лучами, можно с уверенностью судить, что Сигма кипит от раздражения. Быть единственным доверенным лицом и другом Николая — это как двухсторонняя монета, решка — плохо, орел — хорошо. Решка — это то, что, например, некоторое время назад Сигма ныл о том, как сильно Николай нуждается в том, чтобы он был на заднем дворе их поместья прямо сейчас, подкупая тебя печеньем, чтобы заставить тебя делать то, что он хочет, а орел — это то, от чего Сигма не может прийти в себя. Это означает больше времени наедине с Николаем, которого у него не было последние несколько дней, потому что он был занят театром и школой, больше возможности побыть с ним, просто увидеть его, поговорит с ним и быть тронутым им. Последнее совершенно беспрецедентно.       — Что теперь? — ворчит Сигма сквозь стиснутые зубы, отказываясь выйти на лужайку и обжечься на солнце.       — Ой, да ладно! Не сердись! — Николай стоит под тенью дерева, его голова почти касается низко расположенной ветки. Это говорит о том, каким высоким он вырос. Он все еще в пижаме, что может означать только одну отвратительную вещь: он не принимал ванну с самого утра. Надувшись, он умоляет, — ты мне сейчас очень очень нужен, чтобы я мог отрепетировать несколько реплик. Я не могу их прочувствовать, и я подумал, может быть, кто-то, кто может изобразить персонажа для меня, сможет помочь. Пожалуйста, Сигмааа! Мои оценки зависят от успеха этой пьесы!       — Ты так говоришь, потому что тебя освободят от тестов, если пьеса будет иметь хороший успех, — но все равно Сигма уже прошел через лужайку, оказавшись в тени.       — Помоги другу, — сжимая руки в кулаки просит Николай.       — Хорошо, — сказал Сигма, закатывая глаза, он не может не уступить.       Энергия подхлестывает Николая, и он, завороженный, инструктирует Сигму, что делать. Он просит его сесть на лужайку, прислонившись к дереву, и следует его примеру, после того как Сигма нехотя делает то, что он говорит. Прежде чем произнести свои реплики, он берет в руки сценарий и просматривает свои слова, чтобы убедиться, что он все правильно запомнил.       — О, пойми невинно- ,— начинает Николай, перед этим прочищая горло.       — Что случилось? — спросил Сигма, растерянно остановившись, смотря на него.       — Пожалуйста, не шокируйся, когда я буду делать что-то вроде прикосновений к тебе или что-то в этом роде? — говорит Николай, сурово глядя на него.       — Хорошо, — заикаясь, отвечает он. Сердце Сигмы подскакивает на месте, его глаза расширяются на мгновение, прежде чем он понимает, что должен свести к минимуму свои неистовые действия, чтобы не выдать то, что он чувствует.       И дальше, Николай продолжает:       — Мой друг, пойми невинность слов моих, — произносить он строки. Его глаза, которые до этого были серьезными и тусклыми, просто искрятся и выглядят мечтательно, когда он смотрит на Сигму, словно по волшебству.       — Любовь тебе понять поможет их. Хотел сказать я-, — говорит парень, устремляющий свой взор в небо, глядя на него, как мечтательный принц на вершине маяка. Он кладет руку на руку Сигмы, прежде чем повернуться лицом к лужайке, как будто они — зрители.       — ...что любовь чудесно. В одно слила… — поворачиваясь к Сигме, сказал он, в его глазах все еще присутствует почти младенческая звездная томность, в полной мере характеризующая крепкого влюбленного юношу. — ...два наших сердца тесно, — он стучит указательным пальцем прямо по губам Сигмы, в то время как парень чуть ли не опускается, его мир почти кружится.       — Поверь, Гермия, что не способен я ко лжи. — Произносит последние слова парень, когда он возвращается к моменту, на губах Николая играет лукавая ухмылка. Сигма не слышит других слов в своей реплике, мир вокруг него исчезает, унося его кусочек за кусочком, кусочек за кусочком, в какое-то далекое пространство в небе, где ты можешь греться в своих эмоциях столько, сколько хочешь.       Если Сигме нужно быть честным, то Лизандр не подходит Николаю. Он может быть игривым, но чаще всего он не находит нужных слов во всем, что чувствует. Там, где герой преуспевает, Николай терпит неудачу. Он такой же озорной и неуклюжий, как Пэк, подливающий любовные зелья не тем людям, и в какой-то момент их дружбы он случайно подлил одно из них Сигме.       Теплые губы возвращают Сигму к реальности. Ресницы Николая так близко, что практически касаются пунцовых щек Сигмы. Из него выбивается дух, и он задыхается — в переносном и буквальном смысле. Николай целует его, прямо в этот момент, его губы теплые и влажные против его неподвижных ошеломленных губ. Когда Николай отрывается, его глаза расширяются, он только осознает, что сделал.       — Я… Сигма, это… это не то, что я… — Николай с трудом подбирает слова, и с еще большим трудом, когда Сигма встает, шок написан на его покрасневшем лице, и бодро уходит.       — Сигма, подожди! — зовет Николай, но Сигма продолжает идти, и Гоголь сам не может найти уважительной причины, если ему действительно разрешат следовать за ним. Он разрушил ее, их дружбу, их шестилетнюю дружбу, всего за минуту, и Николай не думает, что можно вернуться к тому, чем они были до этого.

*******************

      Его мысли могли бы подтвердить его намерения, но Сигма не может соединить реальность и настоящее. Он не знает, что думать о поцелуе. Значит ли это, что он нравится Николаю? Или он просто увлекся репликами? Или Николай просто подыгрывал ему? Гормоны шестнадцатилетнего подростка заставили его сделать это? Или и то, и другое, и какие-то скрытые чувства к нему?       Сигма не знает ответа, и боится узнать.

********************

      В связи с предстоящим окончанием Николаем школы и множеством связанных с этим приготовлений, а также оттачиванием последней пьесы в течение двух месяцев, Сигма и Николай больше не встречались после того случайного поцелуя. Правда, Сигма рад, что Николай занят, иначе ему придется столкнуться с тем, с чем он не может смириться — потерять их дружбу во имя любви. Остальные дни он занят уроками по учебникам, утопая в домашних заданиях, которые дают ему репетиторы. Николай, должно быть, почувствовал, что ему нужно пространство и время, потому что сообщения от него было мало, и он почти не звонил. Сигма разрывается между скукой по его постоянному раздражению и облегчением от того, что им не придется иметь дело с неловкостью, которая их ожидает.       Через три дня после выпускного, из-за чего Сигма не навестил Николая и теперь задыхается от чувства вины, он получает смс от него. Чувство вины подступает к нему вплотную, и он задыхается. Осторожно он берет свой телефон, загоревшийся от уведомления, и открывает текст:

От: Никлоун (Niclownlai)

Сигмаааа!!! Через два дня я улетаю в Италию☹️☹️☹️☹️ Не придешь ли ты завтра на мою вечеринку по случаю отправки~? Я буду рад видеть там своего единственного друга~ Федор не может приехать😣😣😣 У него экзамены, а ты знаешь, какой он, когда они😒😒😒

      Сигма предположил, что он может пойти, после того как прогуляет выпускной. Возможно, даже избегать его сейчас было бы слишком, и хотя Николай может быть терпелив к своим друзьям, Сигма не хочет испытать его плохую сторону. Плюхнувшись на кровать, он закидывает руки на матрас, его телефон выскакивает из рук. Засыпая на боку и закрывая глаза, он не думает о том, как поступить позже, когда они снова увидятся.

************************

      Сигма тусуется на террасе, как в старые добрые времена. Когда за главными дверями не оказалось Николая, чтобы поприветствовать его, а только его родители — мама и папа, он не мог не испустить дрожащий вздох облегчения. И как на всех вечеринках, на которых он бывал, и в которых он никогда добровольно не хотел участвовать, он всегда искал слепое пятно, как трусливый воин в поисках укрытия, подальше от глаз, утыканных кинжалами. Семнадцать лет, а он все еще трус. Сигма с досадой вздыхает при этой мысли.       — Ты снова здесь.       Когда он оборачивается, Николай стоит у порога двери, ведущей во внутренний дворик, на его лице задорная улыбка. Он занимает пустое место рядом с Сигмой, как в старые добрые времена, но теперь им приходится делать вид, что между ними стоит непреодолимая невидимая стена неловкости, делающая каждое место, которое они занимают друг в друге, чужим. Инстинктивно Сигма отстраняется, чтобы создать между ними пространство, что только делает их первую встречу после двух месяцев еще более неуместной.       — Я очень рад, что ты пришел, — улыбка Николая скорее машинальная, чем искренняя. Сигма чувствует сожаление.       — Ну, я пропустил твой выпускной. Прости, — его голос звучит тише, чем у мыши.       — Да нет, все нормально! По крайней мере, ты здесь, верно? Это главное!       Сигма одаривает его сокрушенной улыбкой, и хотя Николай может быть хорошим актером, он также пытается передать то, что он действительно имеет в виду, изображая неподдельный восторг в глазах.       После этого никто ничего не говорит, невидимая стена неловкости подчеркивает свое присутствие между ними. Сигма складывает руки на коленях, чтобы успокоить свои почти незаметные дрожащие ноги, и незаинтересованно наблюдает за своими пальцами. Если молчание продлится дольше, он может упасть в обморок в любую минуту. Поэтому он решает сказать что-нибудь, хоть что-нибудь.       — Ты действительно собираешься в Италию? — хорошо, что, то, что он сказал, было уместным, а не странным.        — Да! Я… я должен, потому что художественная школа, в которую я планировал поступить, начнет прием документов в середине месяца, — словно удивленно проговорил он и резко поворачивается к Сигме. Николай протягивает руку к своей щеке и нерешительно почесывает ее, — поэтому я думаю, что лучше дать себе время освоиться в суете Италии.       — Федор, Москва. Ты… — Сигма показывает на него, — Италия. Я… — и он показывает на себя, — застрял здесь, — горький смех вырывается из его жалких губ.       — Разве они не собираются отправить тебя в колледж или еще куда-нибудь? — в тоне Николая проскальзывает беспокойство.       — Не знаю. Я думаю, они собираются научить меня управлять поместьем и своим богатством, чтобы продолжить род и семейные традиции, ну, ты все таки знаешь, — сказал Сигма, пожав плечами.       — Я думаю, у тебя все получится, — Сигма удивленно смотрит на Николая. Его реакция ничуть не смущает Николая, и он продолжает, — помнишь, Федор сказал тебе, что из тебя получится хороший управляющий?       — Да, я это помню. Ты действительно так думаешь? — усмехнувшись ответил парень.       — Конечно! — Николай бодро встает, вскидывая руки вверх, — ты станешь следующим бессменным владельцем поместья Сигмы!       — Ты говоришь глупости, знаешь ли.       — Я знаю, и у меня нет планов изменять себя, потому что я хочу быть глупым другом тебе и Федору! — нелепая ухмылка соответствует такому же заявлению.       Сигма видит свет, пробивающийся сквозь трещины невидимой стены, которая рушится между ними, сменяясь обычным шумом и теплом их дружбы. Внутренне он вздыхает с облегчением.              Внезапно Сигма обнаруживает, что его тащит за собой Николай. Они спрыгивают с оставшихся ступенек лестницы внутреннего дворика и бегут вдоль боковой стороны поместья, между высокими стенами, освещенными окнами и просторами березовых рощ.       — Николай! Куда ты меня ведешь?! — кричит Сигма, едва не спотыкаясь о необработанные камни на подстриженном газоне, которые слуги упустили из виду, занимаясь ландшафтным дизайном.       — Просто расслабься! Я отведу тебя в одно веселое место!       — Но вечеринка…       — Она тебе уже надоела, верно? — крикнул Николай через плечо. Сигма задумывается, он скорее зарастет мхом, чем дальше там пробудет.       Когда они доходят до того места, где линия кирпичных стен заканчивается, где к ним присоединяется другая конструкция забора из полубрусьев-полукирпичей, они наконец останавливаются, переводя дыхание.       — Мы уже на месте? — спрашивает Сигма между вдохами.       — Еще нет! — Николай идет к затененной части забора из полубруса-полукирпича, по другую сторону которого растут деревья. Жестом указывая на забор, он объявляет, — нам нужно перелезть через это.       — Что?! — Сигма все еще переводит дыхание, — ты с ума сошел?! Разве на ваших стенах нет сенсорных сигнализаций или чего-то подобного?       — Я знаю, где их установили. Мы просто должны быть осторожны, чтобы не сдвинуть их с места.       — Ты сумасшедший.       — Ну, я же твой глупый друг, в конце концов, — Николай небрежно подмигивает ему.       Легко, как сибирский лис, перепрыгивающий через скалистые заснеженные горы, Николай прыгает вверх, крепко держась за одну из перекладин, и приземляется на карниз, где кирпичная стена заканчивается, а перекладина продолжается. Он переваливается через горизонтальную перекладину так, что половина его тела оказывается над остроконечными концами вертикальных перекладин, и осторожно выставляет ногу наружу.       — Ты порвешь штаны! — Сигма готов поспорить, что он единственный, кто нервничает за Николая. Его друг идеально приземляется на ноги, на замусоренную землю по другую сторону забора.       — Видишь? Никаких проблем! — Николай только пожимает плечами, стряхивая пыль со своего алого плаща и черных брюк. Оглянувшись на Сигму, он жестом показывает ему, — твоя очередь.       — Не думаю, что у меня получится, Николай, — он смотрит на решетку с болезненным испугом, как будто это гигант, который собирается напасть на него, если он попытается дотронуться до него.       — Ну же! Ты сможешь!       — А что если… — комок в горле мешает ему дышать, — что, если эти острые прутья порвут мои штаны?       — Они же не живые, Сигма. Они не причинят тебе вреда.       Не имея другого выбора, кроме как идти вперед и перелезать через прутья, Сигма подавляет зарождающуюся в его нутре тревогу. Он последовал примеру Николая, ухватившись за две перекладины, прежде чем спрыгнуть на землю. Он неловко приземлился на карниз, и его задница повисла в воздухе под ним. Несмотря на то, что он ни на фут не оторвался от земли, он не может отделаться от мысли, что висит на краю обрыва. Сигма заставляет себя посмотреть вверх, отгоняя внутренний примитивный инстинкт человека смотреть вниз. Перед ним еще одно препятствие, и оно искушает его спрыгнуть с уступа и вернуться туда, откуда он пришел. Сигма встряхивает головой, чтобы «вернуть» свое мужество.       Хотя Сигма не так быстр и легок, как Николай, он хватается за перекладину, медленно пробирается рукой вверх и подтягивается, упираясь в прутья. Сокращение расстояния в дюймах от кончиков пальцев до турника на краеугольный камень, который Николай использовал ранее, чтобы сбалансированно перемахнуть на другую сторону, — потная работа из-за, какой ладони почти соскальзывают при первом захвате. А в следующую секунду он обнаруживает, что его ноги висят далеко над карнизом, касаясь пустого воздуха, который посылает мурашки от пальцев ног до позвоночника.       Если лазание по семифутовому забору из кирпича и прутьев уже похоже на бросок в бесконечную пустоту, Сигма не может даже представить себе лазанье по стене, где захватами и краеугольными камнями служат крошечные, скользкие выступы.       — Ты молодец, Сигма! Ты можешь это сделать! — Николай говорит как назидательный родитель, который привел своего семилетнего испуганного ребенка на скалодром.       То ли благодаря ободряющим словам Николая, то ли благодаря огромной силе воли Сигмы, он не знает, как ему удается перебраться через остроконечные концы перекладины на другую сторону. Казалось, что он сделал это во сне. Когда он чувствует под ногами бетон, Сигма облегченно вздыхает. Осталось только прыгнуть назад, и все будет хорошо. Больше никаких, казалось бы, непреодолимых кирпичей и брусьев.       Но это только то, что он себе представлял, потому что как только Сигма поставил правую ногу на выступ, блестящая подошва соскользнула вверх, ударная волна отбросила его руки от перекладин, которым он доверил свою жизнь, и теперь он ждет, когда твердая земля встретит его треском и переломом позвоночника.       Вместо этого Сигма падает на чью-то грудь и просыпается от стона.       — Я-, — Николай пытается сказать фразу сквозь стиснутые зубы, — я держу тебя.       — Мне… мне жаль, — судорожно поднимается Сигма, после того как поняв, что мягкая земля, на которую он упал — это Николай.       — Все в порядке, — он ободряюще улыбается Сигме, парень идет следом, стряхивая пыль и сухие листья, прилипших к его брюкам и пальто. — Пойдем уже, — предлагает он, оглядывая через плечо, когда начинает идти дальше.       Они проходят через несколько деревьев, пока не оказываются на тротуаре вдоль шоссе. Мимо проносятся машины, большинство из них направляются к своим домам. Несколько человек идут по улице, возможно, в том же направлении, что и машины. Николай вызывает такси, и Сигма колеблется после того, как Николай садится в него.       — Пойдем, — тихо уговаривает Николай.       — Хорошо, — Сигма осторожно ступает внутрь, забыв закрыть дверь машины. Но Николай протягивает руку и закрывает ее за ним. После этого он называет таксисту адрес, который Сигме совершенно незнаком. Вскоре они уже мчатся по дороге.       — А если серьезно, куда мы едем? — спрашивает Сигма, не любя тревогу, которая приходит с неожиданностями, цепляясь за него, как противный жук.       — Увидишь, когда приедем. Нет смысла портить удовольствие, — Сигма закатывает глаза, увидев озорную ухмылку Николая.       Сигма проводит последние минуты поездки, глядя в окно. Они проезжают мимо хорошо освещенных больших отелей и многолюдных парков, город все еще жив в девять часов вечера. Луна мягко наблюдает за городом, звезды — зрители земного шоу. Когда они проезжают мимо оперного театра, Сигма клянется, что слышит музыку, которая отражается от стен и выплескивается на улицы.       Это не первый раз, когда он видит ночной город. Он видел его несколько раз за окнами лимузинов. Но ему интересно, когда он сможет гулять по городу в одиночку, без всяких ограничений и родительской опеки. Он ведь не сын президента, но он понимает, почему его родители держатся настороженно. Нелегко быть единственным сыном и единственным наследником их поместья, процветающего с прошлых веков, переданного им как сокровище их прародителями. И, конечно, от Сигмы ожидают, что он будет относиться к себе как к сокровищу, вместе с поместьем и всем, что находится внутри и вокруг их богатства.       Но то, что он делает сейчас, полностью нарушает это молчаливое соглашение. Его родители очень рассердятся, если не найдут его в поместье Гоголей. Он сжимает брюки при одной мысли об этом.       — Эй, у нас все будет хорошо. Если твои родители будут знать, что я с тобой, они не будут так злиться, как ты ожидаешь, — утешает его голос мягкий и спокойный. Николай замечает, как Сигма сжимает и разжимает руки на коленях. Ни с того ни с сего он накрывает их ладонью и ободряюще смотрит Сигме в глаза.       — Я надеюсь на это, — говорит Сигма, испускает при этом дрожащий вздох.       — Мои родители убедят их, и когда я смогу вернуть тебя обратно целым и невредимым, они не обратят внимания на то, что мы сделали, — Николай подмигивает ему.       — Конечно, не будут, — Сигма насмехается, возвращая свое внимание к пейзажу за окном. Что-то болезненное, как укус муравья, щиплет его за щеку, когда Николай делает это вместо букашки. Он поворачивает голову и смотрит на Николая, — за что это?!       — Теперь тебе не нужно думать о своих родителях, — хихикая говорит Николай.       — Это ничего не меняет.       — Если бы это было не так, ты бы сейчас со мной не спорил, — Сигма смотрит на него безучастным взглядом. Николай хихикает еще больше. Закатив глаза, он отворачивается к окну.       Мимо зданий, прямо в центре самых оживленных мест Санкт-Петербурга, Сигма может различить бесчисленное количество мостов города, прорастающие в синий горизонт. Их путь к тому месту, куда задумал отправиться Николай, проходит по мосту и следует вдоль противоположного берега реки.       — Можете остановиться вон там, — Николай указывает на обочину, и таксист следует за ним, останавливается.       — Мы приехали, — объявляет Николай посреди ничем не нарушаемого одиночества Сигмы. Он много раз моргает, прежде чем понять, что такси уже остановилось. Когда они выходят, Сигма обнаруживает, что они находятся за пределами порта.       — Мы теперь едем в Италию?! Ты берешь меня с собой?! — Сигма почти не может сделать шаг от испуга.       Николай смеется над его паранойей, на что Сигма не смотрит одобрительно — он ненавидит, когда люди смеются над его беспокойством, но это привычная сцена с Николаем, он всегда смеется над этим у него. Иногда это успокаивает, но чаще раздражает.       — Нет. Конечно, нет, — успевает выплюнуть он, прежде чем снова начинает безудержно хохотать. Николай улавливает серьезную ауру, исходящую от Сигмы, что он аж подавился своим смехом, остановился и прочистил горло. — Мы просто совершаем экскурсию вдоль реки. Ты ведь никогда не был тут, верно? — добавляет он, как будто этого было недостаточно для убеждения.       — Конечно, нет. Мои родители никогда не пытались путешествовать с простолюдинами, будь прокляты небеса и ад, — Сигма отстает на шаг от Николая, который ведет его к входу в порт, сейчас переполненному ночными пассажирами.       — Даже в круизы не были?       — Кажется, они были в одном, но не взяли меня с собой.       — Бедный Сигма~, — напевает Николай, накручивая свои волосы в беспорядочную прядку, чем заслужил ворчание Сигмы.       Удивительно, но Николай знает, как ориентироваться в этом месте. Как только они входят, их первая остановка — касса, которую Николай называет «билетной кассой». Они становятся в очередь, и никогда в жизни Сигма не чувствовал себя более стесненным, чем обычно перед родителями. Но Николай без проблем сливается с толпой, несмотря на то что оба они одеты в дорогие костюмы, и некоторые другие люди в очереди смотрят на них, оценивая их с головы до ног.       — Ты когда-нибудь бывал в таких местах? — бормочет Сигма Николаю, осторожно, чтобы люди не подумали, что он под кайфом после своей яхты.       — Да! Иногда я прогуливал школу, и мы с друзьями ходили сюда, — Николай отвечает так, как будто Сигма просто спросил о погоде.       — Ты прогуливал школу?! Твои родители знают об этом?!       — Ну и дела, Сигма. Ты такой чопорный и правильный, спорим, ты никогда не сможешь выжить в дикой природе, — дразнит Николай, прежде чем скрыться в маленьком круглом зале за единственным стеклянным окном билетной кассы.       — Ну, учитывая, какой ты человек, я не должен был удивляться, — бормочет Сигма, но Николай ничего этого не слышит, так как занят покупкой билетов на двоих.       Когда билеты у Николая, он хватает Сигму за запястье, и они оба бегут к речному судну. Николай первым ставит ногу на настил, и то, как лодка покачивается на мелких волнах реки, вселяет в Сигму такую тревогу, что он физически делает шаг назад.       — Давай, Сигма! — зовет Николай, протягивая ему руку.       — Я-, — Сигма наступает на ногу женщины. Он оборачивается и извиняется, бисеринки пота стекают по его виску и шее, еще больше, когда он понимает, что группа людей ждет, чтобы войти в лодку, и единственное, что удерживает их от этого — он.       Только не это снова. Сигма чувствует, что их глаза, как стены, закрывают его. Его дыхание начинает сбиваться, звуки исчезают, как будто он заключен в стеклянную коробку, где все пригвоздили его взглядами, а снаружи — сотни миль. Если Николай и зовет его, он его не слышит.       — Сигма…       Что-то холодное и тяжелое касается его плеча. Он оборачивается и видит Николая, нависающего над ним, как маяк, словно его присутствие — заверение для заблудившегося моряка в разгар шторма.       — Эй, все в порядке. Я здесь, — хотя голос Николая далеко не утешительный, а наоборот, властный, буря внутри него постепенно утихает. — Нам очень жаль, — продолжает он извиняться перед людьми, стоящими за Сигмой.       — Все в порядке, — успокаивает их женщина, на ногу которой наступил Сигма, в то время как другие просто пожимают плечами, говоря, что они не спешат.       Николай крепко держит Сигму за руку, и Сигма в ответ закрепляет крепко их руки. Когда они пересекают настил и ступают на покачивающийся речную лодку, это и вполовину не так страшно, как парень себе представляет.       — Видишь? Ты в порядке, как ягненок, — успокаивает его Николай. Сигма отвечает ему небольшой улыбкой легкого облегчения.       Они идут по проходу между креслами и выбирают пару мест в среднейчасти слева. Сигма садится у окна, Николай занимает место рядом с ним. Когда лодка уже заполнена пассажирами, мотор заводится, и она толкается против течения реки, поднимаясь по течению. Большинство пассажиров — туристы, а некоторым нужно перебраться на другой берег. Там, где мосты слишком далеко, речные суда берут на себя эту работу.       Определенно, Сигма и Николай относятся к совершенно другой демографии. Они не туристы и не пытаются отличаться от них, они просто находятся здесь, чтобы насладиться Санкт-Петербургом над водами реки, светлыми полями вниз по Невы, отражающими огни мостов. Сигма видит все впервые, он отмечает каждую деталь мира, в котором он жил, но который никогда не исследовал, в то время как Николай смакует последние кусочки родного города, который он оставит в Италии.       — Обычно я уговаривал Федю пропустить занятия и пойти со мной погулять по городу, — делится Николай в наступившей тишине.       — Правда?! И Федор соглашался? — ошарашенно восклицает он, мотая головой и широко раскрыв глаза.       — Слишком шокирующе для того, кто не любит учиться, не так ли? — на губах Николая играет игривая ухмылка.       — Вау, — задыхается Сигма, мысль об этом все еще плавает в его мозгу, не в состоянии полностью ее усвоить. — Это… Это сторона, которую я никогда не видел.       — Ух, как жаль! — наигранно хнычет Николай. Смеясь, он начинает короткий рассказ. — Ты бы видел, как изменялось его лицо от оскала, когда я продолжал тащить его к магазинам и мостам, до улыбки — хотя это была лишь незаметная улыбка, потому что ты знаешь, какой он. Ах, как я скучаю по тому, чтобы дразнить его.       — Ты всех дразнишь.       — Но дразнить Федора неинтересно. Он почти не реагирует, — жалуется Николай. — Мне больше нравится дразнить тебя, потому что твоя реакция бесценна! — он нахально ухмыляется Сигме.       — Правда? — Сигма бросает на него незаинтересованный взгляд. — Это причина, по которой ты оставался со мной все это время? — он уверен, что от его взгляда у Николая пробеглись мурашки по коже.       — Конечно, нет! — задыхаясь от начинающего смеха, Николай спасает Сигму от страшных мыслей.       Он насмехается, резко мотает головой, и его волосы развеваются с ним. Извинения Николая судорожно вылетают из его рта, и он ухмыляется тому, как эмоции того обматываются вокруг его пальца, и он может как будто играть с ними, зацеплять их или поворачивать их по своей воле. Федор не ошибся, когда сказал, что он может маневрировать таким человеком как Николай.       После кругового путешествия, переплыв реку с одного берега на другой, откуда они приплыли, они выходят из речного судна и идут к выходу из порта.       — Так куда мы теперь едем? Домой?       — Пока нет, — возражает Николай.       — Ты же знаешь, что мои родители из-за долгого отсутствия разозлятся еще больше, — Сигма бросает на него обеспокоенный взгляд.       — Сомневаюсь. Они будут слишком заняты разговорами о фондовом рынке и всем, чем найдут нужным похвастаться друг перед другом, чтобы даже заметить наше отсутствие.       — Наверное, ты прав, — скромно хихикает Сигма.       Они едут на такси дальше от порта и выходят на другую улицу. Свернув направо, такси останавливается перед круглосуточно работающим магазином. Николай платит за проезд за обоих, как и за первую поездку на такси и за билеты.       — Выбирай, что хочешь купить. Это за мой счет, — произносить Николай, когда открывает стеклянные двери и по всему магазину разносится звонкий звук.       — Хорошо, — отвечает Сигма. Не зная, что еще сказать, он идет, отставая на шаг от Николая и обходит с ним весь магазин, боясь, что заблудится в лабиринте полок, хотя магазин относительно меньше, чем библиотека их поместья.       Людей в нем немного, кроме женщины лет двадцати за кассой. Она бросает взгляд на Николая и Сигму, прежде чем продолжить чистить микроволновку за прилавком.       — Ты никогда не бывали в таких местах, не так ли? — Николай ухмыляется, спрашивая то, на что уже знает ответ.       — Конечно, — с негодованием отвечает Сигма. — Мои родители покупают вещи только у производителей и хотят, чтобы каждая вещь в доме соответствовала их вкусам.       — Очень жаль, что они не отправили тебя в нормальную школу. У тебя могло бы быть побольше гораздо более диких впечатлений.       — Да, ты прав.       Купив в магазине чипсы, газировку и колу, они не сразу возвращаются домой. Через дорогу находится линия затейливо вырезанных рельсов, выходящих на неподвижную реку Неву. Не так далеко от нее находится один из красиво освещенных мостов Санкт-Петербурга, так что место напротив магазина идеально подходит для того, чтобы постоять, любуясь величественной красотой реки и моста в ночное время.       Время пролетает, как самый быстрый бегун в марафоне, но два парня не торопятся, как будто у них его бесконечное количество на одну ночь. В какой-то момент Сигма перестает проверять, который час, довольствуясь тем, что его обдувает свежий городской ветер и присутствие Николая. Газировка обжигает горло холодком, и чем дольше она остается во рту, тем больше уходит обжигающий холод. Река Нива выглядит завораживающе, когда ее украшает кривое отражение луны и поляны света.       — Твой галстук. Он сильно растрепан, — указывая на него, он обращает внимание Николая, когда Сигма поворачивается к Николаю, он неодобрительно щурится на однобокий беспорядок, в который превратился шейный платок его друга, и он это замечает только сейчас. Он полагает, что слишком увлекся чередой событий, что только в этот момент смог передохнуть и понаблюдать за окружающей обстановкой.       — Ты можешь мне его поправить? — спрашивает он, повернувшись к Сигме и при этом он бросает на него виноватый взгляд. Николай опускает взгляд на свою грудь и убеждается в этом.       — Я не твоя мама, — слабо протестует Сигма, делая шаг вперед к Николаю. Он осторожно берет галстук и также завязывает его узлом.       — Сигма, есть кое-что, о чем я хочу с тобой поговорить, — начинает нервно говорить Николай. Пока он это делает, Николай, кажется, находит идеальное время, чтобы прорваться через зону комфорта, в которую Сигма постепенно входит по мере того, как тянется ночь.       Сигме не нравится эта фраза и он останавливается на середине узла. Его родители произносят такие фразы перед тем, как сказать ему что-то, что они считают важным, но что оказалось разочаровывающим, как в тот раз, когда они сказали ему, что не могут отправить его в школу, в которой учатся Николай и Федор, потому что не хотят рисковать его безопасностью. Их намерения легко понять, но от этого они не становятся менее разочаровывающими. У Сигмы нет положительного опыта с подобным приговором. Это катализатор его тревоги.       — В чем дело? — осторожно отвечает он при этом скрестив пальцы, чтобы это не привело к чему-то неутешительному. Он не отрывает взгляда от галстука Николая, занятый этим аксессуаром, как будто работа рук как-то облегчит неприятное чувство в животе. Он чувствует его голос, спокойный, как глубокая часть реки, прохладный, как заброшенная хижина посреди покрытого инеем болота.       — Та штука два месяца назад, — говорит Николай, — та самая.       Сигме не нравится, куда клонится разговор.       — Ты… — Сигма терпеливо ждет Николая. Он уже завязал полностью узел, аккуратный и чопорный на фоне белой рубашки, но Сигма все еще не может оторвать от него взгляд, уставившись на что угодно, только не на лицо Николая, которое свекольно-красное, пока он пытается составить слова того, что собирается сказать. — Ты… Ты все еще ненавидишь меня за это?       На мгновение Сигма думает, что никому из них не будет плохо, если он будет честен. На какой-то миг он чувствует, что в будущем его ждет только мучительное сожаление, если он не исправит разладившиеся ниточки своей дружбы с Николаем. Хотя будут ли они продолжать эту дружбу, или оборвут ее и свяжут во что-то новое, или оборвут навсегда, оставив концы тому, кто ушел, Сигма не уверен, и ему страшно, куда приведет их обоих этот судьбоносный разговор.       — Не то, чтобы я тебя ненавидел, — Сигма сейчас осторожен в своих словах, как, когда он обычно раскладывает свои вещи в комнате, — Я не ненавижу его.       — Что ты имеешь в виду? — в глазах Николая мерцает надежда.       — Я запутался, — Сигма смотрит на камни вдоль стены реки, сплавленные вместе, плотно прилегающие друг к другу. — В тот раз я не знал, что к этому чувствовать, но я думаю, что… я думаю, что… я думаю… Я думал, почему я избегал тебя, потому что… — он осознает свое слово-блевотину и поэтому останавливается, робко глядя на Николая.       Николай ничего не говорит, но смотрит на него с ожиданием.       — Я понимал, что я… я мог бы что-то чувствовать к тебе.       — Значит, все это было в прошлом? — с губ Николая срывается разочарованный вздох. Его брови опускаются вниз, как одинокие марионетки.       — Не-, — Сигма резко прерывает его, поднимая взгляд на Николая, который настороженно смотрит на него сквозь седые локоны, падающие на глаза, — я имею в виду, я мог бы и все еще могу.       — Правда? — Николай смотрит так же выжидательно, как ребенок, ожидающий подарка во время семейного обеда в канун Рождества.       — Да, — отвечает он, проглатывая комок в горле.       Правда бурлит между ними, и у них нет возможности остановить ее восхождение.       — Так это была случайность или ты действительно имел в виду? — задает вопрос Сигма с самыми высокими ставками, нарушая минутное молчание.       — Я-, — Николай прикусил нижнюю губу, — я действительно имел это в виду.       Сигма не заметил, как задержал дыхание, пока не делает протяжный выдох. Теперь между ними все ясно как хрусталь: он нравится Николаю, и он нравится ему в ответ, но между ними все еще стоит одна вещь: как они будут жить дальше после этого откровения, особенно когда Николай уезжает в Италию?       — Можно я сделаю это еще раз? — спрашивает Николай, опережая его желания спросить об их планах, о том, что будет с их дружбой, и что они будут делать в своих новых отношениях.       — Что сделать? — он прищуривается в ответ, смущенный.       — Я-, — Николай зарывается лицом в поверхность каменных перил. Он быстро бормочет, — я хочу поцеловать тебя, Сигма.       — Я думаю… э-э-э, я думаю, это нормально, — заикаясь и краснея отвечает он. Он пристально смотрит на реку перед собой, не в силах пошевелить ни одной частью своего тела.       Затем он чувствует руку на своей руке, поднимает голову, и Николай ловит его подбородок своими пальцами, а в следующую секунду он оказывается лицом к лицу с Сигмой, и его губы накрывают его в ответ.       Николай неуверенно углубляет поцелуй, словно спрашивая разрешения на врата, которые может открыть только Сигма. И когда он это делает, Николай просовывает свой язык внутрь, целуя Сигму глубже. Он обнимает парня за талию, не давая ему упасть назад в томном оцепенении, в которое он его погружает.       Они отстраняются с довольным вздохом, причем Сигма смотрит себе под ноги, чтобы скрыть яростный румянец, окрасивший все его лицо в пунцовый цвет. Николай кашляет через сжатую в кулак руку, прочищая горло.       — Ты ведь навестишь меня в Италии? — спрашивает Николай с надеждой в голосе.       — Я постараюсь, — Сигма все еще не поднимает глаз, — ты же знаешь моих родителей…       — Я скажу им, что хочу, чтобы ты навестил меня. Они ведь не смогут отказать, правда?       — Ты хитрый ублюдок, — усмехаясь, отвечает Сигма.       — Я сделаю вид, что не слышал этого слова от тебя! — говорит, задыхаясь Николай, закрывая уши.       — Я… Что?! Я человек, Николай. Конечно, я знаю, как матюкаться.       — Нет! Не умеешь! Ты должен быть драгоценным ребенком! — упорствует Николай, все еще закрывая уши.       — Да что с тобой такое?       — Это же безумие! — снова задыхаясь говорит Николай.       — Я не сумасшедший, черт возьми! — теперь Сигма ругается скорее из желания вызвать у Николая дурацкие реакции, чем из желания выразить свои чувства.