Тайна зайчика

По приходу Оли обстановка поменялась сама собой. Вдруг дом наполнился радостью, озорным смехом, детская улыбка девочки будто разбрасывала яркие краски, и те расплывались по стенам и мебели, давая ей новый, более сказочный облик. Вся серость буквально отступала, Оля словно разгоняла отрицательные эмоции, переживания, отгоняла от брата плохое самочувствие, подобно ангелу в облике человека. Девочка действительно была замечательной, сказочной, с ней становилось однозначно легче. Конечно, Антону пришлось прекратить строить из себя умирающего. Парень начал шевелиться и даже пошел заваривать чай. Рома по-прежнему сидел за столом на кухне и лишь наблюдал за этой беготней с усмешкой, а в руках парня уже без страха виднелась сигарета. Форточка была приоткрыта и впускала в дом прохладный сырой воздух. Этот сквозняк заставлял иногда вздрогнуть, почувствовать пробегающие по коже мурашки. —Рома, закрой! Закрой скорее, мне холодно! — своим высоким певчим голосом требовала девочка, смотря на Пятифана большими глазами. — И прекращай курить! Воняет, как… как не знаю что! Не повиноваться этому звонкому, как школьный, ласковый колокольчик голоску было бы грубо. Рома затянул сигарету с действительно вонючим, таким едким отечественным табаком, пустил в себя эту приятную гадость, в последний на этот момент раз, после чего затушил почти сгоревший до конца бычок пальцем. И вот, прислушавшись к девочке, парень кидает окурок в окно, попадая в блестящий снежный сугроб у дома. Форточка также становится запертой, а вместо сигаретной вони на кухне появляется приятный запах чабреца, тот ненавязчиво окутывает каждый угол комнаты. Девочка, как обычно, шумно просила брата нарезать хлеб, болтала о разном и показывала свои журналы-раскраски, гордилась оценками в дневнике и альбомом с рисунками. Рома действительно с интересом разглядывал рисунки мелкой, кивал на её истории из школы, даже комментировал некоторые моменты. Парень думал, что ему тоже хотелось бы младшую сестру, такую же звонкую, озорную, которая смогла бы улучшить любой день, даже самый ужасный. Ему бы хотелось такое же детство. Жизнь в полной семье, со сгущенкой на хлебе и с этими дурацкими раскрасками. Парень действительно хотел бы почувствовать эту беззаботность, детскую радость в "нормальной", как он считал, семье Антона. Пока Оля скакала вокруг Пятифана, Антон уже сделал чай, горячий заварник стоял на столе и оставалось лишь разлить всё по кружкам. За прозрачными стенами маленького чайника виднелась пара веточек чабреца, а из его носика выходила тонкая, еле заметная, полоса пара. Вскоре Петров подготовил все для просмотра мультфильмов. Запрягнув Рому, они понесли все на второй этаж, пока Оля с радостными криками побежала на верх, разбираться с кассетами. —Ром, а ты смотрел Питера Пена? — доносилось со второго этажа. Ромка ответил отрицательно, потому что в детстве было совсем не до мультиков про мальчика в зелёном костюме. Тогда он каждые полгода таскался с мамой на вокзал, встречал всё сильнее и сильнее увядающего отца, и заглядывал, с огромной гордостью, в его увидавшие слишком многое глаза. Он также часто видел слёзы матери, каждый день та проливала их слишком много. Стоило только ненадолго вспомнить о своем муже, стоило только взглянуть на так похожего на него сынишку, растущего без отца и снова разрыдаться. Ромка правда толком не мог общаться с отцом, нуждался в нем, но мог получать только письма с фронта. Каждое хранилось в коробке из под конфет и мама Пятифана часто перечитывала их с мокрыми глазами. Наконец, донеся поднос, шатен оставил друга расставлять угощение, а сам уселся перед экраном рядом с Олей. Петров возился с кассетами недолго. Через пару минут на экране появилась заставка студии, а затем и сказочная музыка. На экране виднелся ночной Лондон и родители главных героев собирались на какую-то важную встречу. Снова счастливая сказочная семья. Конечно, Рома уже давно смирился, что у него такого не было и уже не будет, да у половины России так же как и у него, а то и хуже. Но порой парня всё таки настигали эти горькие мысли. И мысли эти горькими часто были не только из-за семьи.

***

— Рома, Рома, смотри! — девочка тыкала пальцем в экран. — Это мой любимый момент! Оля порой даже подскакивала, крутилась около небольшого экрана старого телевизора и широко улыбалась, пока Пятифан только задумчиво мычал в ответ на глупые детские вопросы. И в голове неприятно крутились те самые другие горькие мысли. Они были тесно связаны с семьей, с дружбой, и с тем самым никогда, о чем Ромка периодически мечтал. Его беспокоили чувства неконтролируемой заботы, желание защитить того самого зайчика от насмешек, зверей и пьяного состояния, что преследовало их уже слишком долго. И как порой сильно это давило на голову. Именно мысли о том, что никакой семьи с зайчиком не будет. Ведь уже есть приятная девушка на роль хорошей жены, которая привлекала внимание Ромки уже так же долго, есть определенные правила и принципы, которые нарушать станет только козёл отпущения. А из раздумий Пятифана выбивает тихое Олечкино сопение, голова девчонки аккуратно опускается, и видимо она так внимательно смотрела развязку в мультфильме, что уснула сразу после её конца. Рома тяжело выдыхает, запрокидывая руку на край кровати и в его взгляде можно было увидеть хорошо разборчивую серьёзность, которая появилась буквально с пустого места. До титров мультфильма оставалось совсем недолго. Девочка из мультика с грустью прощалась со своими новыми друзьями, которые по иронии судьбы были одеты в костюмы животными. И Ромка счёл это забавным, но не придал большого значения, лишь молча продолжал смотреть в телек, пока до его пальцев неуверенно не дотронулся Антон. Блондин до того по странным причинам запрокинул руку также как и Рома, сплел их пальцы вместе, заставляя сердце Пятифана уходить в пятки, а мысли бросаться из стороны в сторону. На одном берегу стояла пацанская честь, а на другом та самая горечь и мечта, с говняным по итогу концом, но всё с таким же притягивающим и кратко приятным. Петров медленно поворачивает голову к Роме, и взгляд его совершенно такой же, заячий, что даже носик умудряется также еле заметно подрагивать, подобно дикому пойманному зверьку ещё сильнее. Антон отдергивает руку от движения Оли, которая спала достаточно крепко и просто вздохнула чуть глубже. А Рома, замерев на месте, переварить это не сможет ещё долго. Он бы хотел считать это чем-то дружеским, случайным прикосновением, но та самая горошина надежды попросту не давала. Рома знал, что разочарования ему не избежать, хорошо понимал, но ничего не мог поделать с этой фантазией. —Можешь её в постель уложить? Боюсь, у меня руки не выдержат. — Тоша чуть нервно ковыряет ногтем заусенец, опуская взгляд в пол и поднимаясь почти сразу. — Уберу пока. Он поднимает поднос с тремя чашками и пустой тарелкой, выходя с комнаты немного поспешно и оставляя Ромку одного, точнее, со спящей Олей и ещё более отвратными раздумьями. И брюнет хорошо понимал, что думать об этом будет лишним, только вот в голове всё по-прежнему проносились мыслишки о запретном плоде и мечте. Рома аккуратно поднимает спящую Олю, укладывает ту в кровать, накрывая сверху мягким теплым одеялом, и закрывает щель в окне, откуда завывал холодный ветер. Пятифан с братской заботой не забывает потушить в комнате девочки свет. Он тихо закрывает дверь, заходя в комнату Антона, совсем не собираясь спрашивать об этом щепетильным касании. Пятифан правда собирался лишь попрощаться, хотел сказать про время, про мать с наготовленным борщом дома и свалить. —Тох, уже время, и я пойду наверное, — держа руки в карманах любимой кофты, он заходит в комнату с неохотой, но держит взгляд точно на своем друге. — Ты че?! И так получается, что парень краем глаза замечает чересчур нездоровые действия. Это было просто молниеносным предположением, догадкой, которая, дай бог блять, останется лишь ею. Пятифан чуть наклоняет голову, видит картину слишком хорошо, отчего внутри всё сжимается, буквально готовясь выйти наружу, а все возможные чувства переходят в эмоции. Недовольство и удивление — всё что мог выдать Пятифан за столь короткий срок. —И че мы делаем, Тоха? — он подходит значительно ближе, и честно, будь на месте Петрова кто-то другой, Ромка без лишних сомнений достал бы свой хорошо заточенный нож. — Снова сидим? На тяжелом? Он спрашивает достаточно бойко, резко и уже без прошлой заботы, что могла проскакивать в его действиях и словах слишком часто. Его изнутри разъедало чувство брезгливости, ведь злосчастная чуйка, что снова звучало слишком иронично, была права. Зайчик сметал небольшую дорожку с тыльной стороны ладони, совсем не пряча приоткрытый маленький пакетик с порошком. Судьба-додельница снова подкидывает отвратные испытания, и какой отврат, что мечты, даже просто фантазии, рушатся с каждой секундой. —Ром, — Антон вытирает кончик носа, после чего также поспешно поправляет очки. Ему и сказать было нечего, только в сердце засела неприятная тревога. — Ты не лезь в это, ладно? Я сам разберусь. —Да ты пиздец как разберешься! — парень по привычки чуть нагибается вперед, уличный выпад, который стал уже родным благодаря частым разборкам. — Я вопрос задал, от темы не уходи. И Тоша тяжело вздыхает, по-прежнему смотря в сторону, правда не совсем понятно было ли это от стыда. Его часто беспокоил характер друга, часто пугали чересчур сильные рукопожатия, после которых недолго болела кисть, приобнимания за шею с явной тяжестью, да и манера речи… поведение Ромки было пугающим всегда, слишком непредсказуемым, до того интригующим, но сейчас блондин уже хорошо мог представить, как товарищ вмажет ему со всей силы за все понятия и принципы. —Это лекарство. Иди домой, — он берет друга за плечо, пытаясь развернуть того к двери комнаты, но что толку? За эти пару лет из Пятифана вырос тот ещё амбал, и сдвигаться с места он не собирался. Но Антон не хотел слышать о жизненных наставлениях, он повидал и прочувствовал на себе достаточно много, он увидел и услышал также много. Петров знал, как ему следует справляться со своими проблемами и посторонние люди ему были в этом не нужны. — Я сказал иди домой. Парень указывал другу так, будто говорит с непослушной собакой. Будто он заставляет дворняжку выучить команду "пошел". И даже голос Антона был ниже. В какой-то момент он вспомнил своих лесных друзей, он вспомнил их вторую, наверное, ту самую, настоящую форму. Кошмарную и пугающую, почти что мертвую. Возможно именно в такие моменты, Тоша и хотел бы быть на них похожим. Хотел бы быть зайчиком и говорить одним своим видом, что шутки с ним плохи. Он мог бы в легкую избавиться от проблемы под именем "Рома" если бы не дорожил им. Возможно, они так и продолжили бы смотреть друг на другу, начали бы ругаться ещё сильнее, и Рома правда мог бы ударить друга, и Антон проиграл бы. Но эту страшную ситуацию буквально спасла Полина. В кармане Ромы зазвонил телефон и отведя от друга недовольный взгляд со скрежетом зубов, Пятифан всё же отвлекается. Голос девушки слабо доносился из динамика, но Тоша мог, не прислушиваясь, услышать его. "Спасибо тебе, Полина" — подумал он про себя, с огромнейшей нотой сарказма, всё продолжая немного злиться на друга. Продолжая злится теперь, кажется, на всех. Он бесился от воя ветра за окном, от чуть поднимающихся штор, от голоса Ромы и даже от его спасительницы. Ему хотелось передразнивать этот сладкий голос девушки, которая говорила с Ромой на другом конце. Хотелось выставить парня на улицу и зарыться в свое одеяло. Остаться в одиночестве и раздумьях, но Рома вскоре бросил трубку. Он посмотрел на Антона без прежней злобы, со смирением. И ситуация, кажется, сменила русло совсем в другую сторону…