Адреналиновые гонки

Очередной хлопотный день подходил к концу. Сквозь приоткрытые двери, ведущие на балкон, веяло легкой прохладой приближающихся сумерек. Несмотря на то, что последние дни на улице господствовала изнуряющая духота, улучшение погодных условий не подарило долгожданного облегчения. Будто бы душно было совсем не на улице и совсем не под палящими лучами солнца - эта удушающая тяжесть было где-то глубоко внутри, в самых потаенных уголках измученной души, она преследовала даже в помещении, куда едва проникал солнечный свет. Устало отодвинув от себя огромную кипу важных отчетов и новоиспеченных указов, Сулейман неспешно перевел взгляд на приоткрытую шкатулку с недоведенными до желаемого внешнего вида украшениями - Повелитель еще не знал, кому достанется очередное его творение, и думать об этом сейчас, как и о прочих делах, он не мог. События минувших дней сильно выбили его из колеи: сначала он узнал об ужасающем недуге своего самого младшего, совсем недавно появившегося на свет шехзаде Джихангира, а после принял тяжелое для всей его семьи решение - лечить. Лечить, во что бы то ни стало. Находясь в просторном врачебном кабинете и заручившись поддержкой своего старшего сына Мустафы и лучшего друга Ибрагима, Повелитель с невероятной болью, отзывающейся во всем теле, был свидетелем того, как лучшие лекари Стамбула пытались излечить Джихангира. Душераздирающие крики, что довелось услышать всем присутствующим в тот день, глубокими незаживающими шрамами ранили душу Сулеймана, они незримым следом пролегли морщинами меж его бровей, усталыми темными кругами под глазами. Его сердце не выдержало тех мук, что под гнетом его решения должен был вынести ни в чем неповинный Шехзаде. Сильнейшее чувство вины и отчаяния смешалось в сознании, в тысячи раз усиливая испытываемую боль. Он умирал изнутри и чуть было не умер наяву - от падения его спасли заботливые руки Мустафы, который смотрел на отца с огромным испугом и громогласно звал к ним лекаря. Находясь в пограничном состоянии - между жизнью и смертью, между Раем и Адом, он проклинал весь белый свет лишь за то, что стал свидетелем всего, что происходило вокруг, будто бы он и не был при смерти вовсе. Он не видел, но слышал и чувствовал все: как Махидевран, чья жажда власти и мести застилала взор, продумывала грандиозные планы восхождения Мустафы на престол, как негодовал и злился на мать сам Мустафа, как испуганно уезжала из дворца Хюррем с детьми, в глазах которой с каждым днем потухала надежда на лучшее, и как безмолвно сокрушался Ибрагим, сидя у его постели. Ибрагим был частым гостем Султанских покоев. В те дни одиночество съедало его гораздо сильнее, чем это бывает обычно, и никакие государственные дела не могли отвлечь его от неведомой силы тоски. Секунды превращались в минуты, минуты в часы - и вот уже он снова сидел возле своего Падишаха, следил за его медленно вздымающейся грудью и мысленно молил Аллаха о том, чтобы дыхание его ни на миг не прекратилось. Иногда Ибрагим осторожно касался руки Повелителя, будто желал поднести ее к своим губам, но ту же отстранялся, боясь быть пойманный за чем-то неприемлемым. Тяжелый груз осознания сдавливал грудную клетку и сердце начинало биться чаще. Мысли его путались: он думал, точнее, до безумия сильно боялся, что любой вздох Султана может стать последним. Его глаза предательски наполнялись непрошенными слезами: Ибрагим не хотел казаться слабым, не хотел, чтобы кто-то мог увидеть его таким, но мысли, тревожащие его душу, не желали покидать его разум, и он смиренно позволял рвущимся эмоциям выйти наружу, пускай и в таком неподобающем для Великого Визиря виде. Лишь изредка он вытирал свои соленые щеки ребром ладони: на случай, если кто-то потревожит его прямо сейчас. Сулейман отчетливо помнил Ибрагима в тот момент, когда пришел в себя: на лице друга одновременно улавливались две одинаково сильные эмоции - удивление и радость. Позже к ним прибавилось и беспокойство, вслед за которым последовал приказ привести лекаря, но оно быстро улетучилось, как только Паргалы вновь обратил свой взор к Повелителю. Теперь он был похож на маленького мальчишку, чья заветная мечта только что исполнилась: его глаза светились счастьем, и широчайшая улыбка добавляла им еще больший блеск. — Я так рад, что вы наконец пришли в себя, Повелитель. Аллах даровал мне еще один счастливый день, в котором я могу быть рядом с Вами. — Он резко потупил взгляд, будто бы сказал что-то лишнее, но тут же перевел тему. — Мы очень сильно переживали за Вас. В тот же вечер весь дворец словно озарило долгожданными лучами солнца после затянувшейся ночи: в каждом уголке дворца пахло искусно приготовленной едой и сладостями, что раздавали в честь выздоровления повелителя, а гарем наполняла музыка, звонкий смех и радостные перешептывания наложниц. Прошло уже несколько дней с того момента, как празднования стихли, но Повелитель все не мог вернуть утраченное душевное спокойствие, ушедшее в те дни, когда он по воле Аллаха был прикован к постели собственных покоев. Больше всего его разум будоражило не непозволительное поведение Махидевран Султан - ей он уже выказал свое отношение на церемонии приветствия, прилюдно проигнорировав ее присутствие и вытянутые руки. Его мысли каждый раз возвращались к Ибрагиму, чьи страдания в те дни он чувствовал слишком остро. Что-то в их отношениях изменилось, но Сулейман упорно не мог понять, что именно. Он так часто прокручивал в своей памяти слова Ибрагима, сказанные под действием будоражащих душу эмоций, что сам уже запутался, что являлось в них правдой, а что плодом его богатого воображения. — Ибрагим Паша находится в крайне шатком положении: народ слишком сильно разгневан его любовью к греческим статуям. Разве вы не считаете это опасным, Повелитель? - Вновь “невзначай” бросает Хюррем, в очередной раз напоминая Сулейману о том, кто и без того не выходит из его головы. Если бы Госпожа только знала об этом, у нее бы не было нужды выдумывать очередной повод навлечь в сердце повелителя смуту по отношению к Ибрагиму, который, кажется, занял уже слишком много места, чем Повелитель мог себе позволить ему отдать. От нескончаемых раздумий Повелителя отвлек резкий стук в дверь. Возвращение в реальность было не столько желанным, однако в этот момент Сулейман испытал некоторое облегчение: кто бы к нему сейчас не пожаловал, он был не прочь оставить свое терзающее душу одиночество. Прозвучало короткое согласие и один из стражников, охраняющих покои, проделал пару широких шагов и склонил голову: — Ибрагим Паша пожаловал, Повелитель. — Четко констатировал он, ожидая дальнейших указаний. — Зови. — На лице Сулеймана появилась легкая улыбка. Он устремил свой взор в сторону распахнутых дверей и не безрадостно наблюдал за тем, как Паргалы твердо и уверенно приближался к его рабочему столу. Повелитель поймал себя на мысли, что дышать ему стало гораздо легче: он мог сравнить визит друга с легким дуновением ветра в жаркий, знойный день. До сих пор не понимая природы чувств, окутавших его в эти секунды, Сулейман решил, что разберется с этим чуть позже, продолжая наблюдать. — Рад Вас видеть в полном здравии, Повелитель. — Паша услужливо склонил голову, выказывая почтение, и смотрел на Султана исподлобья. — За период Вашего отсутствия накопилось несколько важных дел, но с ними я уже закончил, осталось лишь согласовать их. — Ибрагим перевел взгляд на стол и, увидев там неразобранную стопку документов, подумал о том, что его доклад пришелся не слишком вовремя. На секунду его охватила тревога и он снова устремил свой взор на Повелителя, боясь найти в его глазах осуждение или укор. Однако и тени подобного в чужих глазах он не нашел. Сулейман смотрел на него с явно уловимым облегчением, его брови были слегка сдвинуты. Он внимательно всматривался в черты лица друга, про себя подмечая как Паргалы устал: синяки вокруг его глаз стали едва заметнее и темнее, да и сам он был чуть бледнее, чем обычно. Сейчас он уже смотрел уверенно, и страх не был его спутником, однако и в его взгляде что-то переменилось. Ибрагим всегда старался не подавать виду, если что-то шло не по плану, и Сулеймана это печалило. Он понимал, что его статус не позволяет многим быть откровенными, ведь лишиться жизни боялся каждый. Неужели Ибрагим считает, что раскрыв свои тайны, он мгновенно попадет в немилость? И если сам Султан так сильно ему доверяет, то что же за тайна хранится в его сердце, раскрытие которой подобно смерти? Пауза затянулась. Сулейман мог бы смотреть на Ибрагима вечность, наблюдая за тем, как его привычная холодность во взгляде рушится и на смену ей приходит непонимание, однако сейчас ему этого совсем не хотелось. — Отложим дела на потом. — Мягко произнес Сулейман и протянул руку Ибрагиму, чтобы забрать принесенные им документы. Положив их по левую сторону от себя, он встал из-за стола и жестом приказал Паргалы следовать за ним, направляясь на балкон. — С Вашего балкона всегда открывались самые лучшие виды, Повелитель. — Нарушил образовавшуюся тишину Ибрагим, касаясь пальцами мраморных перил. Солнце, уже наполовину скрывшееся за горизонтом, будто нарочито ласкало его в собственных лучах: он смотрел с некоторым прищуром, пытаясь привыкнуть к чрезмерной яркости. — И как много я пропустил? — Шутливо произнес Сулейман, ссылаясь на недавно покинувший его недуг. — Ничего, что было бы достойно взора правителя Османской Империи. — В такой же непринужденной манере ответил Паша. Ему хотелось сказать гораздо больше: о том, как в отсутствие Повелителя дворец будто окутала непроглядная тьма и каким безрадостным было существование всех, кто был неравнодушен. Его одолевало безумное желание излить душу своему другу, рассказать о всех перенесенных муках и чувствах, что заполонили разум, но то незримое, что происходило между ними сейчас, казалось Ибрагиму слишком хрупким, словно хрустальная ваза, и он боялся разрушить все неосторожным словом, в тайне желая, чтобы эти мгновения длились вечность. Он прислушался: щебетание птиц в аккомпанементе с шуршанием листвы приятно ласкало слух. Лучи уходящего солнца осторожно согревали тело, а умиротворенность момента - согревала душу. Сейчас особенно не хотелось говорить о чем-то плохом, о прошлом и о том, что могло бы навлечь дурные мысли. Стоя здесь, на расстоянии вытянутой руки от Повелителя, Ибрагим впервые за долгие месяцы испытал нечто похожее на облегчение. Одному Аллаху ведомо, сколько было попыток понять причины этого нового, дотоле незнакомого ему чувства, однако логическое объяснение так и не было найдено. Память то и дело возвращала его к событиям минувших лет, когда он, под грузом беспомощности и отчаяния, отбыл в Паргу и оставил Падишаху письмо, в котором отказывался от всех дарованных ему должностей, признавался в непозволительных чувствах к Хатидже Султан и сообщал о том, что больше не вернется. Вопреки своим домыслам, он не нашел покоя на родных землях, и когда стража явилась к нему, чтобы доложить о приказе привезти его в столицу, он покорно повиновался, уже заранее догадываясь о своей участи. Войдя в покои Повелителя, который нарочито его игнорировал, читая Божественную комедию, Ибрагим был растерян: отсутствие реакции путало мысли. Вскоре спокойствие сменилось гневом, однако гнев этот не предвещал никакой беды: как ни парадоксально, в тот день Паша стал самый счастливым человеком, ведь Султан принял его чувства к своей сестре и дал добро на их помолвку. Теперь ничего не могло препятствовать его личному благополучию, однако, все оказалось не так просто, как хотелось бы: спокойная и гармоничная семейная жизнь слишком быстро начала надоедать. В ней не было того азарта и риска, который сопровождал их с Хатидже тайные встречи: каждая секунда могла принести большие неприятности и это осознание взывало невероятную бурю эмоций. Со временем в ней не стало и свободы, которую Ибрагим ценил слишком сильно. И было совсем не важно, имеется ли в виду рабство и услужение, или же его личное пространство и возможность провести время наедине с самим собой: сначала ему перестало хватать одного, а в последствии - всего сразу. В сердце отчаянно въелась ссора с Хатидже Султан, когда она указала ему на то, что его обязанность служить Османской Империи, а значит, служить ей. Госпожа, с которой он связал свою жизнь, вновь напомнила ему о том, кем он является, в достаточно оскорбительной для него форме. Очевидно, что данное происшествие заметно поумерило пыл его чувств, а дальше события начали развиваться весьма плачевным образом: Аллах никак не мог позволить Хатидже познать счастье материнства, забирая новорожденных детей. Ссылаясь на некий божественный замысел, Ибрагим начал думать о том, что это словно знак, пускай такой грубый и болезненный, но достаточно явно указывающий о том, что он ступил не на ту тропу своей судьбы. Возможно, это и послужило началом череды предательств, что совершил Паша, находясь в объятиях другой женщины. Безусловно, его терзало чувство вины каждый раз, когда он вновь приезжал в свой дворец только на рассвете: ему не хотелось мучить ни себя, ни госпожу, но развод ударил бы по ним обоим гораздо сильнее. Постоянные недоверчивые допросы Госпожи безмерно раздражали и напрочь отбивали желание возвращаться домой, поэтому он часто ссылался на бессчетные государственные дела и периодически оставался в Топкапы, или же утешал себя в компании Нигяр-Хатун, что смотрела на него с нескрываемый восхищением и смирением: женщина, что по статусу не могла нанести ему оскорбление и заставить прислуживать, сейчас как никогда кстати подлечила душевные раны. Ибрагим не мог сказать точно, любил ли он ее на самом деле, ведь хорошо понимал, что отыгрывал все тот же адреналиновый сценарий: риск, опасность и шанс остаться без головы. В какой-то степени это возвращало его к прежним временам, проведенным с Хатидже во дворцовом саду, но для себя он четко осознавал: ни одна из этих женщин не была истинным объектом его любовных притязаний. Неужели он никогда не любил по-настоящему? И суждено ли ему испытать это чувство, завязанное не на страхе смерти, а на взаимности, доверии и преданности? Единственный человек, которому Ибрагим был предан, стоял сейчас рядом с ним и внимательно осматривал дворцовый сад. Паша прекрасно понимал: не будь между ним и Султаном теплых дружеских отношений, он бы лишился головы еще тогда, когда в первый раз отдал свою печать. На крайний случай - во второй. Он и сам не до конца осознавал свою значимость в глазах повелителя, но точно знал, что тот готов простить ему многое. Иногда в этой игре он заходил слишком далеко и уже прощался с жизнью, но снова выходил победителем - очередная адреналиновая гонка, цена которой ничто иное, как жизнь. Безусловно, он мог проворачивать подобные махинации с кем-то, кто был на несколько ступень ниже, однако это не приносило ему такого восторга в случае победы. Примером тому служили многочисленные бои и завоевания в походах: Паша оттачивал свое мастерство, и каждый поверженный противник возвышал его непомерное эго. Бывало и такое, что, охваченный гордыней, он присваивал себе излишне много заслуг, и каждый раз Повелитель осаждал его в этом намерении. Подобного рода жажда власти могла сыграть с ним злую шутку: во время болезни Султана Махидевран пыталась всячески убедить Ибрагима в необратимости скорейшего восхода Шехзаде Мустафы на престол, неоднозначно намекая на то, что из-за неопытности Шехзаде, управление Империей негласно перейдет в руки самого Паши. Негодование, вызванное самим фактом данного разговора, переполняло его в тот день. Несмотря на свое желание обладать как можно большими полномочиями, мысль о смерти Повелителя отозвалась невероятной болью в сердце: если он и хотел власти, то точно не такой ценой. В те злополучные дни Ибрагим второй раз в своей жизни испытывал такие сильные чувства страха и обреченности. Как тогда, когда его насильно отрывали от семьи и увозили в неизвестные дали. Здесь, во дворце Топкапы, он обрел новый смысл жизни, и верным спутником все это время для него являлся Повелитель - его лучший друг, верный товарищ и наставник. Даже после нескольких лет жизни под одной крышей с Хатидже Ибрагим не почувствовал того родства, что все эти годы невидимой нитью связывало его с Султаном. То неизмеримое счастье, что почувствовал Ибрагим, когда увидел, как Повелитель приходит в себя, нельзя было сравнить ни с чем: ни с известием о помолвке с Хатидже, ни даже с новостью о рождении близнецов. Это чувство было гораздо сильнее и глубже, чем он мог когда-либо испытывать, и именно это заставило его сейчас нахмуриться, вновь погружаясь в распутывание клубка из истинных причин такого рода эмоций. Изменения в мимике Ибрагима не оставили равнодушным Повелителя. В его привычном холодном взгляде читалась глубокая задумчивость. Интересно, был бы он так спокоен, если бы знал, что Сулейман помнил каждое его движение, каждое слово и каждую слезу, что проронил тот в его покоях? — Этому вечеру не достает лишь одного... - медленно протянул Сулейман, дожидаясь, пока Ибрагим вопросительно на него взглянет. — звучания скрипки. — В таком случае, Повелитель, позвольте... — необходимость в продолжении фразы пропала после того, как Паша получил одобрительный кивок Султана, и скрылся за дверьми покоев. Спустя пару минут раздалось долгожданное звучание скрипки. Мелодии мягко ласкали слух, то чуть стихая, то вновь усиливаясь, и всегда - успокаивая. Невольно каждый из присутствующих погрузился в воспоминания, но на этот раз - в одни и те же, в их первую встречу. Создавалось ощущение, будто за многие годы ничего не изменилось - разве что сейчас они были не юными мальчишками, а взрослыми мужчинами, а дружба их с течением лет только окрепла. Атмосфера, в которой они оба растворялись всецело, кружила голову от переполняющих чувств, и Сулейман не мог определить точно: влиял на это такой располагающий вечер, мелодия скрипки или его недавнее выздоровление? Но одно он знал наверняка - самая важная составляющая заключалась в самом Ибрагиме и в тех чувствах, что Повелитель к нему испытывал. Он бы соврал, если бы сказал, что никогда не задумывался о лучшем друге в ином, отличающемся от дружеского смысле. В тот злополучный день, когда он узнал о чувствах Ибрагима к своей сестре и ее ответном, таком же безудержном и сильном влечении, он был слишком зол. Зол не на друга, что бросил все и обещал не вернуться, и даже не на то, что тот счел его тираном, способным казнить за любовь, будто она была чем-то ужасным и непозволительным. Он злился на самого себя и на свои чувства, что испытывал по отношению к этой ситуации: у него не было иного выхода, кроме как принять решение о казни. Однако, казнь предназначалась вовсе не для Ибрагима, а для его собственных чувств, что тогда находились еще на стадии зародыша. Сулейман похоронил в себе это запретное, греховное чувство, стоило ему только понять, насколько оно безответно. И ему это почти удалось - он сосредоточился на управлении Империей, походах, планах новых завоеваний и гареме. Отношения с наложницами и фаворитками по-прежнему вызывали в нем интерес, и ложно было бы сказать, что все поступки по отношению к Хюррем - дарованная ей свобода и официальная свадьба, противоречащая всем устоям и законам - были всего лишь своеобразной ширмой, скрывающей истинное к ней отношение. Повелитель относился к Хюррем с глубоким уважением, ведь она подарила ему так много Шехзаде и прекрасную дочь, она поддерживала его и помогала забыть обо всем, что так сильно терзало его душу все эти годы. Это все действительно приносило радость, однако, это было не то, чего Султан по-настоящему сильно желал, и иногда это порядком досаждало. Он бы и дальше продолжал жить, храня это съедающее душу чувство под тысячью замков, если бы не те вечера, когда Ибрагим приходил к нему, и осторожно касался его руки, будто бы этим жестом он хотел сказать гораздо больше, чем мог себе позволить. Кажется, он совсем не понял значения тех слов, что произносил ему Султан в тот роковой для них обоих день.

Разве я враг любви? Как ты мог подумать, что я убью тебя? Разве я такой тиран?

Мелодия скрипки неожиданно стихла, и Сулейман неспешно перевел свой взор на Паргалы, пытаясь понять причину, по которой тот перестал играть. Он столкнулся с встревоженным взглядом темно-зеленых глаз, будто Ибрагим хотел сказать что-то очень важное, но почему-то до сих пор молчал. Он выглядел очень растерянно, но смотрел прямо в глаза, пытаясь побороть собственную робость окончательно. Повелитель прочел на его лице осознание, которое настигло его тогда, когда в воздухе повисла немая тишина. Повелитель, я... — неуверенно начал Ибрагим, пытаясь подобрать наиболее подходящие слова. — За время вашего отсутствия я понял, насколько сильно мне Вас не хватало. Эти дни были наполнены адскими муками, будто бы весь дворец пришел в немилость Аллаха и он отвернулся от нас, решив отнять Вас. — Он опустил взгляд вниз, и резко вздрогнул, когда Сулейман коснулся кончиками пальцев его ладони, таким образом поддерживая его речь. Во взгляде напротив он не нашел ничего осуждающего и неспешно продолжил. — Я всячески старался отгонять от себя дурные мысли, занимался делами государства, однако единственное, что приносило мне покой, это быть рядом с Вами, видеть, как спокойно Ваше дыхание, и осознавать, что Вы все еще здесь, рядом со мной. — Он начал дышать чуть тяжелее и теперь вместо растерянности в его взгляде читался вопрос: он ждал, какой ответ последует от Повелителя, и, судя по его лицу, сейчас для него это было невероятно важно. — Я знаю, Ибрагим, знаю. — По-обыкновенному спокойно ответил Сулейман, теперь уже накрыв своей ладонью ладонь друга. — Болезнь лишила меня возможности видеть, но я по-прежнему мог все слышать и чувствовать, — на последнем слове Паргалы заметно напрягся, - будто сам Аллах хотел подвести меня к истине. И благодаря этому недугу я познал много нового. — Теперь он смотрел на Пашу в своей привычной шутливой манере, и губы его озарила легкая ухмылка. Ибрагиму не нужно было много времени, чтобы понять, что речь идет вовсе не о проступке Махидевран, который, казалось бы, был самым показательным в этой истории. Его как будто бы ударило током осознание всего происходящего: Повелитель не просто знал о том, что происходило в его покоях, его взор проник гораздо глубже, в само сердце Ибрагима, и нашел там то, в чем тот сам для себя так и не смог признаться: сильную, отнюдь не дружескую любовь. Удивительно было и то, как Султан смотрел на него прямо сейчас: узнав обо всех чувствах, что зародились в душе его друга по отношению к нему, в его глазах ни нашлось не капли гнева или, хуже того, разочарования, напротив - в них царила бесконечная поддержка и любовь, которую так давно не видел Ибрагим. Ему хотелось сказать что-то очень важное, но слова так и не успели сорваться с его уст, потому как рука Повелителя мягко коснулась его щеки, и все, что смог он в данный момент - это прильнуть к ней как можно сильнее, мягко смотря прямо в глаза своему Султану. В этом легком, но столь нежном прикосновении Ибрагим понял, что получил то, чего ему так сильно не хватало на протяжении многих лет. Если доверие и поддержу Сулеймана он обрел достаточно давно, то любовь - именно сегодня. Оставшийся вечер они провели вдвоем, увлеченные беседами и обществом друг друга. Теперь среди их разговоров были не только государственные дела и отчеты: Ибрагим стремился собрать в своем сознании пазл из событий, предшествующих сегодняшним откровениям, и Сулейман с еще большим доверием рассказывал ему обо всем. Повелитель заметил, что солнце уже давно скрылось за горизонтом, уступая глубокой синеве ночного неба, усыпанным россыпью ярких звезд. Он распорядился подать ужин в покои и не было даже необходимости спрашивать у Ибрагима, хочет ли он провести его с ним. Паша снова подумал о том, что придется писать письмо во дворец с печальными новостями для Хатидже Султан: эту ночь она проведет без него.. Однако, впервые в жизни он не испытывал чувства вины из-за того, что поступает неправильно: в его жизни наконец появилось то, чего он истинно желал, и никак нельзя было назвать это неправильным. Скорее, совсем наоборот. Прошло около получаса, и Ибрагим уже сидел рядом с Повелителем за одним столом, пробуя искусно приготовленные блюда, периодически шутя и рассказывая истории давно минувших дней. Казалось, в этот день все перевернулось с ног на голову, однако было кое-что, чего отрицать было никак нельзя - он в очередной раз одержал победу, и на этот раз призом являлась отнюдь не сохраненная жизнь, а сам Сулейман.