Мы поймём как свободны стали сейчас

— Я! — он, всхлипывая, кричал,— Я буду кормить твоих бесов! С руки! — слова вылетали из уст, словно от ударов плетью, но человек лишь плакал.       Плакал, захлёбывался своими слезами, не мог перевести дыхание, орал на всё необъятное, такое одинокое поле. Костлявые руки тряслись и не находили себе места, то прижимавшись к груди и поганивши блузу, то ниспадая в бессилии к земле. Истеричные всхлипы пронзали без того неспокойный воздух и, как кажется, только больше раздражали, словно были не к месту: «Не здесь… Не сейчас!» — Я уже ничего, — слова застревали комом в глотке, выплёвывались с присвистом и заиканиями от нехватки душащего кислорода. — Слы..шишь? Я уже ничего не боюсь!       На разбитых в кровь коленях стоял человек. И земля под ним багровела, наполняясь жизненной влагой. Тонкими как бы сосудами внутретельная жидкость скользила по пашне все ближе и ближе к пыльному, но ещё белёсому подолу. — Ответь же, — последовал очередной всхлип. — Разреши! Молю тебя!       Но ответа так и не последовало. Дрожащие, промокшие, умоляющие, как осиновый лист глаза с надеждой смотрели в глаза напротив — бездушные, бестёплые, безблестящие.       Северный колкий ветер прошмыгнул сквозь, закрыл рябящие глаза и, словно усадив, повалил наземь — щекой на сухую траву. И стало так спокойно, так преблагодатно вдруг: «Нет больше ничего в этом мире, кроме всесильного ветра». Трава немного щекотала икры, руки, лицо; ветерок нашёптывал на ухо колыбельную; тельце спускалось в чрево беспамятного, усталого сна…       Вороний крик.       Капилляры, веки. Ветвь, веревка. Ствол, ночное платье. Кровь. Труп. Крик.