Краткий гайд как спалить ферму

Глаза жжёт свет. Иного глагола я не нашёл, считаю, что столь холодный свет должен, ну, морозить, а не жечь. Веки продрать сложно в любом из подобранных в моей голове вариантов. Сложно скорее от неохоты, а свет, наверное так, отговорка… — Стэн Марш… Дальше я не слушал. Неважно, что я скажу и скажу ли вообще. У Толкина есть деньги, у меня — Кайл (ладно, его отец), мы оба выберемся. До школы пешком было идти примерно час, на велике уже меньше, а на машине можно было добраться и за пятнадцать минут. Я знал все возможные пути, раза три опаздывал из-за того, что искал новые, и один, потому что были пробки. Толкин не опаздывал никогда. Даже если пробки. Я не думал, что меня это раздражает, был рад, что не нужно разделять с ним дорогу. Тогда ведь пришлось бы искать тему для разговора, а у нас их было не много. Я бы с большей вероятностью разговорился с его отцом, чем с ним самим. Хотя в целом подобного рода испытание мне не грозило, уже мой отец первую неделю специально сидел около окна по утрам, прямо с кружкой кофе в руках и ещё более отвратительного вида, чем я иногда. Высматривал, когда Блэки в составе двух человек загрузятся в машину (одну или другую, разницы не было), и спокойно свалят из поля зрения. Стив иногда встречался с ним взглядом и отец тогда говорил, что еле сдерживается, чтобы не вскинуть средний палец. Я думаю, если бы на кухне не было матери, то он бы даже не колебался. Толкину я временами завидовал, без особого фанатизма, ему просто хотелось завидовать. Кайл извинялся «конечно, за тавтологию» и говорил что-то про достаточный достаток. Не знаю имел ли и я ввиду этот самый достаток или же нечто другое, но я лишь кивал, типа согласен. Я вообще всегда считал, что Кайлу разбираться в своих мыслях проще, чем мне. Оказалось это не так примерно около восьми вечера у него в комнате, он делал математику, я — нет, и как-то само прорвалось: и что не понимает ничего, и что не повезло опять, и что на обед хрень какую-то давали, что даже цифры, по идее единственно правильные без философских распрей, у него получаются неверные, хотя ответы все сходятся. Он был неправ, потому что его не слушали, я был неправ просто потому что. Я на Толкина не злился, даже когда он встречался с Венди. Я и на Венди не злился. Ну, только единожды, слезами и бессмысленным рэпом про вечную и чистую. Но виноватым считал исключительно себя, точнее я думал, что совсем не виноват, а потом оно как осозналось всё и одним большим камнем прямо на плечи. Наверное, наше с Кайлом не понимаю различалось слишком сильно. С Толкином мы теперь были в одной лодке, а это тихое и гнетущее всё равно не прекращалось. Даже со знанием, что не один мой отец полнейший мудак, ничего не менялось. — Я ненавижу ферму, — сказал мне как-то Толкин после школы. Сегодня ему вызвали такси. Сегодня я был на своих двоих. — Я тоже, — просто так ответил я. В этом не было необходимости, все и так знали о славном сыне Рэнди Марша, что ненавидел всё и вся, даже то, что другим казалось нормальным. Если честно, я сам не заметил, как тоже оказался в машине. В тот момент, когда я об этом подумал, за окном уже пролетала мимо здание школы. Толкин рассказывал про то, каким его папаша стал помешанным, я опять кивал, про то, каким был мой, не было смысла говорить также, как и про ненависть. За последний месяц только Кенни мог вынести мои безостановочные жалобы и то он, кажется, думал о чём-то своём. — Они, наверное, разозлятся, если увидят нас сейчас. — Скорее всего, — мне было насрать. Но Толкин нервничал. Я знал то, чего наверное не должен был. На самом деле, это была та вещь, которую все либо игнорировали, либо считали нормой по причине воспитания. А может это было то, что никто не замечал, как я не замечал, что он совсем не Токен. Это вообще было довольно легко понять: любой бы ребёнок испугался, если бы его за шкирку бросил на пол взрослый мужик в одном халате, но глаза Толкина тогда были совсем бешеные, как будто он сейчас заплачет и закричит одновременно. А может я просто слишком часто общался с Баттерсом и такие вещи вижу теперь, даже не задумываясь. Меня и самого пробрало. Пьяный — или накуренный — родственник — это всегда страшно, но я запирался в комнате и всё равно знал, что даже если он пойдёт крушить, то это будут не люди. А тогда это был Толкин, который сам до драки не доведёт, а если уж, то противник падёт с заломанной за спину рукой быстрее, чем нанесёт первый удар. Но как только это был взрослый, его будто парализовывало. И когда перед глазами уже расстилались поля марихуаны, я схватил его за запястье и потащил за собой, немного пригнувшись, он пригнулся тоже. Я понял, что створил какую-то хрень, когда Толкин начал говорить, что ему придётся придумывать, что он у Клайда, а потом объяснять самому Клайду: «соври, пожалуйста, что я у тебя, если что вдруг» — не значит, что он действительно к нему сейчас попрётся. — Он же ещё ныть будет, что у него свидание с Бебе и всё такое, он же тупой иногда, как пробка. — С Бебе? — переспросил я. Толкин только тихо ойкнул. — Я думал, если они снова сойдутся, то об этом узнают все через секунду. — Так бы и было, — кивнул Толкин. — Бебе его заткнула, как только он собирался. — Я никому не скажу, — пообещал я. — Даже Кайлу? — оу… — Ну, даже Кайлу… — и в этот раз это была правда. Мы прошли до моей комнаты. Эту часть дня я любил больше всего. Родители работают, а Шелли ещё на уроках. Дом практически в полном моём распоряжении, разве что ужасно кололо, отец мог зайти в любой момент и никак его не предугадаешь, работать-то работал, а как — это уже было его решение. Это бесило. Не бесил Толкин. Он крутил головой, рассматривая помещение, и я понял, что ни разу не водил его в свою комнату, мы, когда делали вид, что общаемся, отшивались на кухне или гостиной. Если спросить, почему не приводил, не отвечу, сам не знаю, так лень было подняться на второй этаж? Может быть. У него в комнате наверное было по другому, чище и круче, моя выглядела так, будто я здесь не живу, а так, заезжаю иногда. Валялся мусор, одежда, на стене один несчастный, вырванный из журнала. Я словно был готов в любой момент схватить рюкзак и бежать отсюда, не оборачиваясь. По сути так и было. Толкин раздвинул шторы: — Мда, ну и видок… — У тебя такой же. — Я и говорю. Утром заходила мама, каждый раз думает, что если впустить свет, то я быстрее проснусь, но после этого только больше хотелось залезть под одеяло и там же задохнуться. Она уходила, я закрывал шторы. Я не любил ферму, не любил на неё смотреть, чувствовать, слышать, как треплются друг о друга травинки, мне хотелось выть. А по вечерам я всё равно приходил к отцу на крыльцо. Он курил, я садился у ног на ступеньке. Мы молчали. Иногда к нам выходила Шелли, иногда мама, и мы молчали уже втроём. Это не было ни традицией, ни обязательством, это просто было. Я не знаю почему. — И в красном закате я всегда вижу огонь, как он сжирает всё это пространство, дом, амбар, всё, понимаешь, просто горит безостановочно, и даже страховка не спасёт. — Ого, чел… Ты бы мог такую лирику писать, а у тебя что ни песня, то какой-то бред. — Это не бред, это настоящие эмоции, их словами не передать. — А ты попробуй. Я повёл плечами. И кто мне это вообще говорит. Я здесь без месяца почти год, а ты этот самый, недостающий мне до ровного значения, месяц. И у тебя, Толкин, дом больше, дорога до школы проще и у отца осталась хоть доля адекватности. А мой тушит косяки о перила прямо над моей головой. Теперь он начинал бесить. Я все ещё не мог понять, чему завидую. А затем в коридоре глухо зашагали. — Отец, — бегло заметил я. — Стэн! — подтвердили мои слова из коридора. Я одобрительно кивнул, — угадал. Потом моя дверь шумно открылась, если бы её не держали, точно отлетела в стену. Я смотрел как-то слишком спокойно, хотя сердце колотилось так, будто разломает мне грудную клетку к чертям. Я хотел сказать что-то вроде: «Да, пап?» или «Что опять?», — а выдавить смог лишь ну очень низкое мычание. Он сказал, что сегодня сделает ужин он, а не мама, я сказал, что мне плевать. Он ушёл, а Толкин вылез из-под кровати, брезгливо заметив: — Я уже как стрёмный бойфренд, прячущийся от бати с ружьём. — Почему ружьём? — поинтересовался я. Почему-то ружьё мне показалось более необычным, чем тот факт, что Толкин обозвал себя моим бойфрендом. — У него не было ружья? — совершенно искренне удивился Толкин. — Не было, — помотал головой я. Толкин выудил из-под моей кровати свой рюкзак и забросил его на плечо. Уйти сейчас было единственно правильным решением. — Я бы хотел посмотреть, как оно всё горит. — Так бери спички и вперёд. Толкин не нашёл ответа, очень раздосадованно посмотрел в стену, может быть, если бы я видел его глаза, то смог бы там прочитать что-то вроде: «Лучше бы я действительно поехал к Клайду». И сидел себе спокойно в уголке, поедая чипсы под чужой флирт. Он совершенно по-хозяйски пошёл к двери, спокойно её открыл и, бросив мне отмашку-прощание, побрёл на выход, встретив по пути с лестницы Шелли. Он сказал: «Здравствуй, Шелли». Она ответила: «Здоров, Толкин». Если честно я ожидал криков, ругани или того, что после этого, она заявится ко мне с допросами или проговорится на ужине. Но ничего не было. Мы вообще опять все молчали. Молчали, но при этом говорили. Отец жаловался, мама спрашивала что-то про школу, мы отвечали, сухо и разваренно, прямо как макароны у меня на тарелке, но отвечали, и мама делала вид, что такой ответ ей нравится, хотя мне хочется думать, что нет, но рассказывать больше ни сил, ни желания, а Шелли в целом привыкла молчать обо всём, что не здесь и сейчас или не очень её в целом касается. Я даже иногда не был уверен, что у меня есть сестра. Вообще я любил её, но скорее косвенно, за сам факт существования. Если она исчезнет, будет грустно, если бы её вообще не было, может быть было бы даже лучше. На следующий день после второго урока Толкин продемонстрировал мне, разложив на парте, коробок спичек и кухонную зажигалку, такой обычно заставляли гореть газовые плиты. Я поднял на него недоумевающий взгляд. Если честно, то я вроде всё понял, учитывая вчерашний разговор, но мне хотелось подтверждения, потому что выглядело это всё странно. Я бестактно прямо ладонью отодвинул от нас лицо Кенни, которое неожиданно появилось между нашими, сказав проваливать. Наверное, это было жестоко. Я извинюсь за это позже, просто, если это то, что я думаю, я бы не хотел, чтобы у этого были свидители, а тут их было слишком много и мне почудилось, что если секунду назад всем было плевать, то сейчас всё внимание обращено лишь на нас двоих. Очень умно, Толкин, совершенно точно в твоём духе или ты всё же тоже травкой надышался? Да, про то, что мечтаю, чтобы оно всё сгорело, я не шутил. Но про спички и самонадеянное «вперёд» — было шуткой, очень не смешной и неправильной, но шуткой. Про травку я Толкину так и сказал, но он только отмахнулся, старается держаться от неё подальше, а затем запихал свои уничтожительные приборы в карман, так ничего и не объяснив. Я не верил, что он серьёзно. Даже если он молчал и смотрел в пустоту, словно она была его добычей и он вот-вот на неё наброситься. Он щурил глаза, часто улетал в свои мысли и не реагировал на Клайда (за это я даже невольно респектнул, игнорировать Клайда — это целое искусство). А перед физрой я увидел у него синяк на руке (это было сложно, он… Ну… Он же чёрный… Ну… Боже. И нет, я не пялился или типа того, просто так получилось). — Я не расист, — случайно сказал я шёпотом, потом понял это и понадеялся, что моё тихое признание скрылось за общим ворохом одежды. Но Кайл бросил на меня какой-то уж слишком неверящий взгляд. Он поднял брови, я тоже. Он поднял выше, я тоже поднял выше. Он, молча, признал поражение и отвернулся, натягивая наконец штаны. Домой меня отвозил отец. Он покачивал головой вперёд-назад в такт музыке и выглядел очень расслабленным. Я успокоился тоже. Только сейчас прочувствовал, насколько оказывается забил себе голову чепухой о Толкине и его сраных спичках. Пусть делает, что хочет, мне от его соседства ни горячо, ни холодно. Затем всегда происходило одно и то же: мы проезжали черту города и отец втапливал педаль в пол, ветхая табличка «Южный Парк» исчезала через секунду, после того как я успевал обратить на неё внимание. Этот момент я тоже любил. Было плевать на отца, на неприятный запах в машине. Летом было особенно круто, я открывал окно и высовывал руку или голову, если в машине была мама она каждый раз ругалась, чтобы я так не делал, а если не было, то я сидел так почти до самой фермы. Но зимой я вжимался подбородком в шею и просто смотрел на пробегающие мимо деревья, кусты, даже если в машине было душно, мёрзнуть не хотелось. Но сегодня он гнал особенно быстро. Мне нравилось, когда ветер бил по лицу и трепал назад волосы, но сейчас, было бы лето, я, даже без пререканий мамы, залез обратно сам. — Пап? — позвал его я. — Пап?! — сказал я громче, стараясь перекричать музыку. Но он всё равно не слышал или делал вид, что не слышит. Я подвинулся, чтобы видеть лобовое стекло, машин на горизонте не намечалось, но с такой скоростью, кто знает, когда выскочит. Я не думал, что смогу его остановить, если что, может быть я надеялся заметить раньше и кинуться если что на руль, на отца, на что угодно, забывая, что меня вообще-то держит ремень. Наверное, это и был настоящий страх, а может я просто устал и надумал себе невесть чего. Может мы сейчас вообще, как обычно едем, а я решил, что нет. Дышать всё равно было трудно. Машину резко кидает вверх, вместе с ней меня, но, — спасибо ремню, — недалеко. Отец выругивается, съезжает на обочину и выходит из машины. Я стал отстёгивать ремень и быстро идти за ним. Он стоял неподвижно, засунув руки в карманы брюк, и просто смотрел на дорогу. Он сбил кролика. Мы сбили кролика. Мне было плевать на всякого рода живность. Я с интересом наблюдал как плавают в аквариуме рыбки (отказывал сам себе в них, потому что мне было бы жуть лень мыть этот самый аквариум), любил кошку Картмана (хоть она меня постоянно царапала), а в детстве смотреть передачи про диких животных (ладно, возможно, я бы хотел ручного гепарда). Но кролики мне не нравились, ни в живом, ни в готовом виде. Его размазало по дороге жутким красным пятном. Я еле мог различить какие-то органы, я знал желудок, его я не видел, ещё знал кишечник, вон там, из живота, вроде он и торчит. Отец закурил. Я заплакал. Заплакал так, будто там лежит не какой-то кролик, на которого мне плевать, а мама или Кайл, или пускай даже Кенни… Отец положил мне руку на голову. Это видимо был такой успокаивающий жест. Я бы сейчас с большим удовольствием принял поддержку даже от Шелли, хотя и не помню, делала ли она так и пыталась ли хоть раз. Он ушёл в машину, небрежно бросив на землю окурок. С другой стороны, подумал я, хорошо, что он не решил успокаивать меня, было бы унизительно и неловко. Окурок догорал маленькой красно-оранжевой точкой, я встал как завороженный, слёзы на глазах размывали точку в тонкую полоску. Мне почудилось, что она стала огромной, размером с дом или больше, даже почувствовал запах дыма и меня настигло облегчение. — Стэн, в машину! — скомандовал отец. Оно отступило, снова стало очень реально, серо, совершенно никак. Я потушил окурок носком ботинка и стёр рукавом сопли. — Если бы ты так не гнал, то ничего бы не было, — сказал я. — Это пустяки, Стэн, — ответил отец. Больше я ничего не говорил. А ночью я отодвинул шторы и открыл окно, сел на подоконник и вытянул на улицу ноги. И я смотрел на луну, на редкие звёзды и облака. Смотрел на поле. Меня передёрнуло и будто всё моё существо резко запротестовало. Я чувствовал, будто сплю, и мне снится очень страшный сон, но я зажмуривал и открывал вновь глаза, я даже ущипнул себя за руку, но так и не проснулся. Стянул с зарядки телефон: «У тебя есть бензин?» Глупо, наверное, это всё. В доме Толкина уже погашен свет. Хотя это ни о чём не говорит, в моём ведь тоже, а я не сплю. «В гараже у папы должен быть. А что?» «Да так, просто подумал…» «Я вижу тебя. Может залезешь обратно?» Я усмехнулся. Просто так. Поднял взгляд на чужой дом, но, честное слово, ни в одном из окон никого не увидел. Ночь уже, темно… Чернота повсюду… Господи, да я конченный расист. «Переживаешь, что вывалюсь?» «Да, конечно. Не Крэйгу же мне ныть, как меня здесь всё достало». И я залез обратно. Ещё полчаса писал ему всякого рода чепуху, а он мне, а потом меня вырубило прямо на полу. Потом мне казалось, что он вдруг стал меня избегать, не здоровался, по сути, даже не смотрел. Несколько дней так. Не писал больше, я ему впрочем тоже, но это ведь не аргумент тому, что не писал он. Не думать приходилось на те моменты, когда я был не один, а был не один я на той неделе неожиданно часто, прямо как в прошлом году: переночевал у Кайла, сбегал пару раз к Кенни (решил, что не буду больше ещё ближайший месяц, после его дома хочется залезть на час в ванну, а это значило бы, что придётся идти уже к себе домой), даже с Картманом зависли на час-другой, не помню. Когда всё же выбора, кроме как думать, не было, думалось плохо. Мысли редко складывались и я бродил среди них, словно если б младенца пустили в эдакое хранилище, большое, ужасно серое, где еле-еле светят большие такие лампы и одна точно неисправно мигает. В этом хранилище сплошняком полки, ящики, по углам коробки — и всё пыльное. И вот он, этот младенец, то есть я, ползёт там и не может понять, где он, почему, зачем, всё, с его-то точки зрения, такое громадное, страшное и неясно где мама. Только странного я младенца создал. Он почему-то не плачет, хотя, я уверен, должен был разрыдаться почти сразу, как я когда увидел кролика, только он — из-за ящиков и полок, и бумаг, которые точно там лежат, да, бумаги, совсем забыл. Там же текст. Тот самый, который я не могу прочитать, точнее младенец не может прочитать, потому что он младенец. От этой немощности он бы снова заплакал. Но у меня в голове почему-то не плачет. Я получил сообщение от Толкина в субботу поздно вечером. В то время, которое ночью ещё не назовёшь, но для сумерок уж больно темно. Сразу же собрался, сбежал, перепрыгивая, по лестнице, стянул с крючка куртку, сказал, что выйду просто подышать, послал Шелли и чуть не остановился доказывать, — хотя бы маме, — что ничего мне здесь не вдруг понравилось и ничего не станет лучше, вовремя одумался, это бы надолго затянулось. Толкин стоял по дальнюю от дома сторону нашего поля. Я пошёл к нему, неровно переступая через кусты и росточки. Я был на середине. А Толкин вдруг улыбнулся. Ярко так, счастливо. И побежал от меня. А я за ним. Он смеялся вроде и я вроде тоже. Не знаю, как долго мы бежали, бежали ли по прямой или кругами и зигзагами, но на дом я не смотрел, а глянул лишь потом, видно, значит недалеко. Толкин расхохотался сильнее, а я только улыбался и пытался отдышаться всё с этой же ублюдской улыбкой. Мы ходили от дерева, — единственного там стоящего, невысокого, худого, — до старых, жухлых скирд и шли обратно. Толкин начал рассказывать как он, идиот хренов (это его цитата), сказанул что-то не то Николь, она не так это не то поняла и в итоге всё, пуф, обиделась, расстроилась. Потом начал рассказывать, как они помирились. Я завидовал страшно, мне примирение не давалось никак, хоть из кожи вон лезь, хотя я не уверен, что прям лез когда-либо, но точно старался. Но завидовал я опять… По-белому. Господи, да кто придумывает эти фразочки. То есть завидовал так, чтобы на самого Толкина не обижаться, но обижаться только на себя. Потом перестал, потому что Толкин завёл разговор про хлопья по утрам и про прокисшее молоко. А потом, перебивая сам себя, с чего-то выдал: — А Кайл гей? Я пожал плечами: — Да вроде нет. И добавил: — Ему вроде какая-то Ребекка нравилась. — Рэд? — Нет, не Рэд, в этом и суть. Толкин закивал ужасно понимающе, словно, ну, он тоже когда-то любил Ребекку и самое херовое, что какую-то такую Ребекку, которая не Рэд. Я не любил никаких Ребекк, может оно и к худшему, я вот не мог сейчас также понимающе покачать головой. — Он мне когда-то встречаться предлагал. — Да ну? — Точно говорю. — Пиздишь. — И Толкин вертит головой теперь по другому. Я всё равно не поверил. Решил, что сам спрошу всё у Кайла, только потом осознал, что это будет выглядеть ну очень тупо, типа: «О, чел, мне сказали, ты гей». И он смотрит на меня как на долбоёба, а я ведь искренне сказал. Или глупо для Кайла же. Он конечно вида не подаст, ведь, ну, геи, все дела, это ж типа нормально, ответит спокойно, подстебёт ещё незаметно почти, а я ведь его насквозь вижу, испугается чего-то, чего только испугается, почему я так подумал, что вообще испугается, реально гей может… — У отца в гараже канистр шесть, — снова начинает он говорить о другом. — Завтра прощённое воскресенье, — и снова. Он отворачивается от меня и смотрит в сторону дома: своего или моего, но дальше, я уверен, обоих разом. — Давай простим им их грехи. — Поворачивается обратно и уже в глаза. — Мои завтра уедут до ночи, — опять о другом? Теперь я знаю. Нет. О том же. О том, чём нужно. — Я могу соврать, что в школе собрание, минимум полчаса у нас будет. Но Шелли… — Я разберусь, — спокойно говорит Толкин. — И почему моя сестра относится к тебе лучше, чем ко мне… Он пожимает плечами и улыбается. Только теперь спокойно, мягко, будто сожалея о чём-то заранее. Он знает почему. И я знаю почему. Мне-то её подкупать нечем. Мы разошлись, стараясь попрощаться как-нибудь по-дружески, получалось только неуверенно с угрюмыми полуулыбками на лицах. Но зато мы договорились. Ужин по выходным запаздывал, а значит запаздывал телевизор и за ним запаздывал отбой. Я его и так игнорировал, но когда это становится чем-то устало разрешённым «нарушать» приятнее. Я сел за стол напротив Шелли. Она что-то агрессивно набирала в телефоне, хмурясь, но она всегда печатает почему-то так, словно хочет разбить виртуальную клавиатуру как иногда бьёт тарелки, и всегда сводит брови. Даже когда там, в телефоне, ничего такого, я видел, так что это, принял я, её нормальное состояние. Мама копошилась за моей спиной, гремела посудой и, когда она открыла духовку, я почуял что-то неладное. В прямом смысле почуял. Она быстро поставила противень на стол, боясь обжечь руки даже в прихватках, отец сказал Шелли убрать телефон, она что-то буркнула злобное и всё равно спрятала его в карман. А меня парализовало. С противня смотрела на меня безголовая тушка. Точно не курицы. Точно не утки. По затылку пробежались мурашки, а грудь от чего-то сдавило так тягостно, будто туда попала вода, но откашляться уже невозможно. И я смотрел на мёртвого, поджаренного в моей духовке, в моём доме, кролика. А он будто смотрел на меня. Головой, которой уже не было. И глазами, которых тоже уже не было. Смотрел и о чём-то умолял. А я смотрел на него и тоже умолял о чём-то и наши жизни будто зависели друг от друга, только вот я предатель: изменил и ему, и себе. Не знаю, сколько так просидел, но понял, что зовут меня не в первый раз и всё отцовский голос. Первый раз, когда я услышал, был как ознакомительный, мол, вот ты всё-таки на кухне, здесь твоя семья, дом, который ты не хочешь называть домом и мёртвый кролик. Как тот, которого этот твой самый отец переехал несколько дней назад. Кто знает, когда на месте кролика окажешься ты? А, Стэн? — Стэн? Не помню, как подорвался с места, помню, что ударился о ножку стола, потому что в колене пульсировало ещё ближайшие полчаса. Я закрылся изнутри и спрятался, сев рядом со шкафом. Не знаю, чем думал, было очень страшно, а забиваться в угол не хотелось и я решил воспользоваться тем, что люди теряют вещи на самых видных местах. Давно я стал считать себя вещью? Отец стучал в комнату, говорил что-то, вроде кричал и ругался, но я кричал и ругался больше, как именно не скажу, потому что бессвязным потоком всё выдавал, но там действительных моих обид кот наплакал. Про кролика я упомянул, но отец опять начал, как а прошлый раз, что это пустяки. Тогда пришла мама и тоже пыталась выманить меня, я не поддавался и она тоже стала ругаться. Потом они ругались на Шелли, потому что она поела без них и уже уходила к себе. А я сказал от меня отъебаться. Так и сказал, не вру. Они тогда пообещали что-то сделать нехорошее. Но ушли. — Они просто издеваются. Я не ебу, блять, поставили этого сраного кролика, Господи, он же… Блять… Блять, блять, блять. Он накуренный был, я уверен, просто до жопы накуренный. Да не кролик, хотя кто его знает… Да не кролика знает, отца моего. Слушай, ну, правда, ты же серьёзно говорил, да? Не шутил, точно?.. Реально бьют что ли? Я думал, мне показалось, извини. Это ж типа ненормально. Ну даже, если так размышлять, то ненормально. Нет, не понимаю… Да, я запомнил уже, что не понимаю на самом деле. Спасибо, может быть? Не знаю, показалось, что должен тебя поблагодарить за это. А то это ты, ну, ты, такой… А мог бы быть не ты и всё… Я ведь дважды перед тобой проебался. Больше? Боже, чел, я не помню… Потом он сказал, что слышит шаги, я замолчал, дальше был какой-то хруст, скрип и полусонный строгий голос, я не разобрал, что он сказал, Толкин бросил трубку. Почему я решил позвонить ему? Ну… Хорошо, что не Венди? Хорошо, что не Венди… Теперь было тошно от того, что казалось, что я предатель уже перед Кайлом. Это же он мой лучший друг, а не Толкин. Ему же я по идее должен всё рассказывать и всякое такое, а сегодня не хотелось совсем. Хотелось позвонить Толкину. Чтобы было неловко и странно как при любом прочем разговоре с ним, чтобы слова подбирать пришлось, чтобы вспоминать, насколько на самом деле можешь быть жалок и неосторожен. С Кайлом было слишком просто. Он на любой мой минус выдавал свой, причём что такой же неприглядный и всегда поддерживал, мол, да, говно, чувак, такое же было или похожее у него самого или просто в мире. Ему даже завидовать не хотелось. Я бы его жизнью не прожил. Свихнулся быстрее, чем у себя. Утром была яичница. Сказал, что это лучшая яичница, что я когда-либо ел, извинился, потом сказал про «собрание», мол опять так-сяк, э-э, природа, деревья, глобальное потепление! Да-да, пап, точно оно, все обязательно должны быть, ты что, не любишь нашу планету? Дом всех живых существ? Как идиот сидел, доказывал, что это невероятно важно, пока важна мне была лишь месть, которую за месть я толком не считал, потому что не думал, странно: всю неделю думал, а тут резко перестал. День прошёл неинтересно, зато не напряжно. Я боялся, что буду волноваться и чего-то ждать, а потом решу, что ничего не смогу, из дома не выйду, а номер Толкина заблокирую. Обычно страхи сбываются. А сегодня почему-то нет. Может я не верил, что сегодня — это сегодня? Или, что я… Мы… Действительно это сделаем? Я всё время пытался либо уроки сделать, либо в потолок плюнуть. Странная всё-таки фраза. Плевать в потолок… До потолка ничего не долетало. Шелли ушла к пяти. Заглянула перед этим ко мне. Стояла и просто смотрела. Молча. И я, как дурак, с карандашом между носом и губами, смотрел. Хлопнула моей дверью, потом дверью на первом этаже. Родители уехали на «собрание» после семи. Должны были до. Но это была моя ошибка, не рассчитал, что могут опоздать. Толкин написал, что ни мы, ни, по сути, они никуда не опоздаем. Машина пропала за горизонтом ровно через сорок три секунды. Дыхание от отмеренного и приглушенного, резко ускорилось, словно я бегу и бегу довольно долго, но пока я только стоял на старте. Я моментально слетел вниз, надел куртку и во мне что-то щёлкнуло. Почти год. Почти чёртов год. Я называл это место домом лишь условно, чаще используя простое «ферма», ведь так и другим будет понятнее и мне проще: это — не дом. Но оглянулся. Это не моя кухня, где я ем всё ту же еду, не моя лестница, по которой я вновь поднимаюсь, это не комната Шелли, с теми же плакатами, той же кроватью и почти тем же запахом смешанных хвойных духов и дезодоранта, голубенького такого, без понятия, что это за запах; это не моя комната, такая необжитая, что у меня заледенели пальцы на руках, год… Блядский год и я ничего не смог сделать, чтобы почувствовать себя здесь хоть немного лучше. Я верил, что в один прекрасный день ко мне всё так же зайдёт мама, разбудит и скажет: «Стэн, мы едем обратно», — а я спрошу: «Куда обратно?» — и она, прямо как фильмах, посмотрит так необъяснимо вдаль и усталым голосом произнесёт… Домой… Я верил, что отец передумает, что Шелли взбесится, что мама захочет сбежать, что произойдёт хоть что-то, но каждый день был похож на предыдущий. Я снял с головы шапку и поменял её на ту, что вытащил из нижнего ящика комода, синюю в странном полосатом узоре, похожую на Крэйговскую, только с белым вместо жёлтого, от которой в мозг мерзко било гитарой и барабанами. Это не моя ванная, где я зачем-то решил прямо сейчас протереть зеркало, чтобы из чистого стекла на меня взглянул пыльный, загрязнённый взгляд. Чтобы я очень нежно прикоснулся тряпкой к отражению собственной щеки. Толкин стоял около ворот, устремив немигающий взгляд на дорогу. Встретил он меня мирной полуухмылкой и повёл к гаражу. Железная дверь шумно выпускала на тёмную улицу свет. Вечер сегодня был ещё холоднее, чем вчера. В руках я держал свою шапку. Толкин проскользнул внутрь, как только гаражная дверь открылась настолько, чтобы, согнувшись, можно было туда пробраться. Я последовал за ним. Там стояла одна из машин (на другой родители Толкина благополучно куда-то слиняли естественно). Она была приятного серебристого оттенка, но загородные дороги покрыли её слоем чего-то неясного и она стала выглядеть дешевле, чем была её истинная цена. Около стены в ряд стояли те самые шесть канистр бензина. Мы постояли над ними с минуту. Затем переглянулись и Толкин, сильно сжав губы, кивнул мне и я кивнул ему в ответ. Он смотрелся в разы напуганнее меня, тем не менее его кивок сочился уверенностью, а я, выглядя достаточно расслабленно, смог кивнуть лишь кротко и дергано. И сразу же он взял одну из канистр, я схватил другую. Орудовали мы достаточно быстро. Шумел ветер, льющийся бензин и моё сердце, оно кажется было самым громким. Мы то и дело возвращались в гараж за следующей «партией» и снова расходились по округе. Я распространялся в основном на своей территории, Толкин — на своей, но иногда мы менялись и тогда я старался рассмотреть его дом как можно лучше. Поверхностно я осознавал, почему он это делает. Мы же разговаривали. Просто так и конкретно об этом, хотя всё время ходили вокруг да около и все «почему» превращались в «слушай». Но я вообще не чувствовал то, что и он. Хотел понять, но с Толкином надо было именно не понимать. Хлипкая лодочка качается на низких волнах. Важно не то, какого она размера, насколько старая, как близко находится берег и хватит ли до него еды. Важно то, что она одна. На двоих. В тусклом окне я еле различал диван и журнальный столик, выливая бензин на кусты. Гостиная сверкала золотыми кубками на камине и белым кожаным диваном. Я перестал осознавать роскошь. Толкин не был… Роскошным… И этот диван казался дешёвкой с рынка, уже использованной и разве что выдраенной. А кубки либо просто из пластика, либо вовсе не принадлежащие никому из Блэков. Это конечно всё было неправдой, диван был дорогим, а кубки реальные, но я услышал отчего-то раздирающую ненависть ко всей этой комнате. К белоснежному ковру, мягкому и ужасно чистому, который постелили для красоты, над которым нельзя было есть и пить что-либо, кроме воды. Этой болезненной ненавистью захотелось наполниться до краёв, потому что она была не моей. Но я видел только гостиную и ощущал только её. Через двадцать минут канистры Толкина закончились. Мы нашли полупустую в гараже моего отца, после чего я со всей силы скинул там со стола всякие его приборы для травки, порезал случайно палец и злобно глядел на осколки, словно они разбились сами и поранили меня тоже сами. Толкин лишь положил руку мне на плечо и почти сразу ушёл, оставив меня в гараже одного. Я забрал с кухни виски, а Толкин принёс со своей три бутылки вина. Мне вдруг стало обидно, что я не пошёл с ним. Я бы тогда и кухню ощутил бы. И коридор. И лестницу. И Толкина… Мы разлили алкоголь ближе всего к проезжей части и я с чистой душой хлебнул последний оставшийся в бутылке глоток виски. Горло моментально обожгло и следующие пять минут я жалел о своём решении, но мутнее, чем мог бы жалеть о том, что этого не сделал. Толкин вытащил из кармана ту самую зажигалку, странную, для газовых плит, которую он показывал мне в самый первый раз. Подержал недолго в руках, собираясь, решаясь. Я не торопил, хотя с каждой секундой мне казалось, что время ускоряется и ещё немного и мои родители вот-вот вернутся и всё провалится. В глубине души я этого хотел. Тогда бы всё стало как раньше. Меня бы посадили на домашний арест, лишили телефона. Может быть снова отправили бы к психологу. Не к Маки. И он бы сказал, что нам надо вернуться в город. Или убедил бы меня, что и на ферме не так плохо, как мне кажется. А потом я подумал про Толкина. Он так и стоял неподвижно. Я только сейчас понял, что сегодня мы молчали с того момента, как встретились. Но я не собирался говорить. Теперь-то я тебя понимаю, м, Толкин? И там тоже будем и домашний арест, и отсутствие телефона, и психолог. Вот только он ему ничего не скажет. То есть скажет конечно. Но всё не то. Каждый раз не договаривая. И ему поверят. Выпишут может чего-нибудь, а ничего всё равно не изменится. Потому что там деньги, потому что он чёрный, потому что он вежливый. И будет больно. Я выхватываю зажигалку, а он даже не сопротивляется и сверлит взглядом дорогу под ногами, поднимая его лишь когда слышит щелчок и я смело поджигаю первый куст. Второй, третий, убегаю ближе к полю. Это становится похоже на игру. Поджечь правильные места, чтобы огонь подхватил всё так, как нужно. И мы с огнём словно играем в догонялки. Нет. Бегаем на скорость. Кто подожжёт быстрее. Я кажется улыбаюсь. Возвращаюсь к Толкину и сердце колотит в двойной дозе. Улыбаюсь уже ему, а он даже не обращает внимания, впившись глазами в собственный дом, первый этаж которого, пока лишь тихая потрескивая, по кусочкам съедает огонь, с которым мы только что по-дружески играли, для Толкина он что-то вроде адского пламени. Мы встаём плечом к плечу и я всё равно не перестаю улыбаться. А потом снимаю эту уродскую шапку с головы, поворачиваюсь и словно атлет кидаю её в сторону дома как шар для метания. Огонь тут же съедает и её, а я надеваю теперь точно свою шапку. Толкин дёргает меня за рукав, заставляя развернуться обратно, я поддаюсь. Красный переливается с синим и теряется в оранжевом. Оно красивее самого красивого заката на свете. Месть, говорят, сладка, но эта отдаёт копотью на языке и дым режет нос. Зрелище, достойное награды. Но не той, каковы стояли у Толкина в гостиной. Эта награда должна быть дешёвой. Дешевле туристического магнита. Или конфеты, невкусной, рассыпчатой, дающейся за то, что ты просто молодец, спасибо, что пришёл, потому что ты не победитель и даже не старался (но ты знаешь, что старался, просто никто не верит), тебе дадут конфету, потому что ты ребёнок, потому что нужно сделать вид, что они сделали всё, чтобы это не повлияло на тебя, ведь тебя похвалили, значит психика в порядке. Огонь съест эту конфету за тебя. И Толкин хватает меня за руку. Крепко сжимает и я сжимаю его в ответ. — Грехи искуплены? — Я пошутил. Я не знаю, когда прощённое воскресенье. Мы пожалеем об этой ещё сотни раз и не забудем даже в следующей жизни. Это повлияет на наше будущее и наши родители бесконечно будут рассказывать нам, какой кошмар нас ждёт. В скорой спросят про аллергии и дадут успокоительное. В полиции будут долго смотреть сочувственным взглядом, а при допросе громко хлопнут по столу, чтобы мы испугались и мы испугаемся. Он дышит через раз, не отпускает мою ладонь и еле заметно трясётся. А в глазах отражается огонь. И я показываю средний палец подъезжающей машине.