Маленькой бледной принцессе

      Альберу ни о чем не думает. Он смотрит на бледные запястья, выцветшие до пергамента, на токсичные в синеве линии вен и чернила на тонких пальцах. Его сбивает контраст, он не может сфокусироваться на мысли, что ему нужно думать.       -Ха-а.       Пепел спадает на стол, залакированный документами и туманным отблеском едва дребезжащих свеч. От сигареты там едва ли осталось еще хоть что-то, кроме его обожженной кожи и горького яда раскрошенного табака. Он облизывает губы медленно, слизывая приторный алкоголь и продолжая валяться на собственных руках скрюченных.       Ему не хочется шевелиться.       Воск стекает лавиной снежной из жерла сломанного на пятна темные, оставленные на поверхности гладкой пеплом.       Его тело тревожно взывает к имени, растекшемуся желанными шрамами по его душе.       -Кейл,- он едва слышит самого себя, он хрипит и срывается в растворенных чувствах.       Он может умереть с этим именем, оно вязнет в горечи его губ, в едкой сыворотке размазанного отвлечения.       -Я здесь.       Вселенная стекает вниз, она крошится в безобразные звезды, в уродливую пыль одиночества, оставляя за собой штили праха и отвратительного на вкус ветра.       Кейл на противоположном конце стола размазывает чернила по карте, обезображивая пустоту их болезненного отречения. На его лице тишина, стянутая в узел шелестящей листвы. Ночной воздух из раскрытой створки наркотической легкостью веет между горлом и черепом, растекается холодной мягкостью над линией век.       Он держит глаза открытыми между мгновениями сна и яви, стягивая попеременно незаживающий шов своего рассудка.       -Что мы здесь делаем?       Возможно, Альберу пьян. Он скользит взглядом в нелепой траектории между неяркими бликами свечи на бутылке и светлячком, утопленным в вязком воске, чтобы остановить его на руке собственной, кажущейся ему незнакомым обрубком чьего-то трупа.       Серая, истлевшая плоть. Мог ли он зажечь спичку одним к ней прикосновением?       -Я выбираю лучшее место для теплицы, а ты спиваешься.       Если бы в сигареты добавляли прах мертвых, они убивали бы эффективнее любого яда. Альберу совсем не интересует вторая часть этого нелепого предложения.       Окно за чужой спиной провалом в бездну отражает бесчисленные ветви царапающих друг друга елей. Их ветки трескаются, больными криками спадая в сырую землю.       Лес тьмы выглядит могилой для любого тепла.       -Если тебе холодно, то я рядом.       Кейл смеется недолго, так далеко и почти беззвучно, что Альберу эхом потерянным просит его повторить. Он не знает, к чему несет всю эту чушь. Ему хочется быть ближе, ощущать себя блаженным сквозняком, скользящим по бледной коже ласковыми касаниями утаскивающей в пропасть дремы.       Но Альберу не может встать, Альберу потерял способность ходить, мыслить здраво и быть собой с тех пор, как оставил подпись на помятой бумаге, предоставленной ему вместе с кофе и нелепыми пятнами цветных мелков на резких закорючках беспечных букв.       Нужен ли Король для того, чтобы подписывать незаконные документы?       -Теплица нужна для того, чтобы выращивать некоторые виды растений.       Это что-то про обещания. Обещания, скользящие мертвым дыханием Кейлу в рот, в мозг, в разум, потому что даны — трупам. Черная гниль их слез размазана его же пальцами по карте местности леса, заполненного ничем.       -Сторона замка, защищающая от северного ветра,- голос Альберу сух, сигарета распалась в пепел, он ни черта не смыслит в сельском хозяйстве.       Кейл прочитал восемьдесят книг на прошлой неделе. Кейл пытался осыпаться пеплом позже, прижимаясь к его груди.       -Там низина.       Он не понимает, к чему это.       -Там нет чего-то важного?       На него смотрят темные глаза, карие осколки, брошенные поверх тлеющих углей стекла. Глаза смеются, кто-то смеется, откидывает чертеж в сторону, кто-то небрежно красивый и хрупкий в своей жестокости: Альберу видит — его пальцы ни разу не были сломаны, но, словно запутанные в струнах, покрыты шрамами.       Этот кто-то идет к нему. Его волосы растрепаны, испачканные в крови. Яркий и тусклый, контрастный на белой коже.       Кейл.       -Да, ты прав. Солнца там тоже нет. Это нарушает правила.       Рука Кейла гладит его по голове, зарываясь в темные пряди. Он чувствует холодное прикосновение чуть шершавых губ к своему лбу, когда образ смазывается медленно прямо перед ним, сливаясь с туманной пеленой собственного сознания.       Что-то тяжелое ложится ему на плечи. Не такое, как собрания высокомерной знати, не такое удручающие, как излом ненастоящей улыбки на родном лице — оно теплое, приятное и почти не ощутимое.       -Юго-восток?- что-то плывет между сном и Кейлом, его одного достаточно, чтобы дышать — не быть выдуманной картинкой, залепившей мемориальный портрет над его могилой.       -Неплохой вариант, Ваше Величество,- задумчивый голос Кейла мягок.- Вы хорошо постарались.       Его мир горький, жжет алкоголем разодранную изнутри щеку. Выжигает ласковый голос на личной доске впечатляющих достижений. Его Вселенная говорит ему, что он справился.       Ветер нежно скользит по его щекам. Он не ощущает больше собственного сердцебиения, оно не стучит в горле и в висках, отдаваясь болью, оно утоплено штилем из шороха листвы и присутствием драгоценного существования.       Кейл говорит ему:       -Спи,- и он послушно падает в черноту.       Это не слезы, не чернила, не тени в низинах столетних стен. Только пиджак Кейла, накинутый на его плечи.       Альберу просто пришел к нему.       Он слышит как стул неуклюже скользит по полу, останавливаясь рядом с ним.       -Юго-восток, да?       И не смог уйти.