Закулисье

Остывший кофе гадко мочил губы. На вкус и на запах был мерзкий, но идти через кабинет к кофейнику и варить новый было просто лень. Можно подождать, когда новый молодой режиссёр, сразу после института, позаботится об этом и предложит новый.  Но тот, как назло, занимался работой, однако старательно. Молодой человек, сидевший рядом у стола, вычитывал свой же сценарий после правок. Он поворачивался к Олегсею, спрашивал, что-то каждые пять минут, если не чаще. — Олегсей Михайлович... — в очередной раз позвал молодой режиссёр. — Матвей, давайте вы сами, — с явным раздражением отрезал мужчина, отпив холодный кофе, — в этой комнате только вы получили соответствующие образование, вы тут режиссёр, не я. — Вы художественный руководитель, — улыбнулся Матвей, прищурившись. И то правда. — В любом случае, я не ваш художественный руководитель, — ответил Олегсей, прокашлявшись. Он встал с кресла, с характерным хрустом в коленях, и забрал сценарий вечернего спектакля. Отошёл на насколько шагов. Остановился. Вернулся и достал из ящика винную пробку. — Олегсей Михайлович... — Я уже помог, Матвей. — Да я не про это, — усмехнулся парень, отложив бумаги и карандаш. — Вы новости читали? Олегсей обернулся, поднимая брови. Попытался вспомнить из ленты новостей, что-то кроме Каннского фестиваля, записи в фан сообщества фильма с собственным участием и бесчисленных фотографий котят. Вроде, что-то было про новые законы в любимой(!) необъятной, но об этом он сам не читал, об этом ему сказал Антон. Так сказать, держал в курсе. — Я новости сам уже лет... Восемь не читаю, — прикинул он, коротко поморщив нос. — Мне их услужливо каждый вечер перед сном читают вслух. — Хорошо вы устроились, — усмехнулся Матвей. — Не жалуюсь, — улыбнулся Олегсей. На майских праздниках театр практически затих. Молодых актёров и детей из кружка в мае в стенах не оставляли, гоняли по площадям и на утренники. Некоторые, по милости Олегсея, остались на родной сцене этой весной. Четырёх ребят он бы не отпустил, даже под угрозой смерти. Талантливые дети (уже не дети, но кого волнует), из таких нужно что-то сделать в срочном порядке. Олегсей остановился в коридоре, не дойдя до выхода на балкон пару шагов. Очень удачно оставил очки в кабинете. Что ж, придётся списаться вниз и сесть в первый ряд. А с его коленями это было почти так же  болезненно, как и пробежать по стеклу. На четвереньках. На самом деле в театре утром было хорошо. Было тихо. Пусть пыльно и темно, но спокойно.  В принципе, ему нравилось в театре. Он был в него влюблен ещё с шестнадцати лет. В Питере, в кружке, он казался уютным. Там хотелось быть чаще чем дома. В шестнадцать лет его тоже возили вступать на площади, на утренники, а иногда даже не корпоративы со взрослыми актёрами. Но всё равно Олегсея больше нравилось на сцене. На сцене, большой и деревянной. На большой, объятую красными кулисами.  В Москве она другая, она многим больше, аккуратнее. Дерево другое, ступени широкие. И даже кулисы изумрудные, не Питерские, не пыльные.  — Не потеряли? — прямо под курносый нос сунули очки, которые так благополучно были забыты в кабинете.  — Спасибо, — улыбнулся Олегсей, приняв несчастные очки.  Фёдор Васильевич присел рядом на кресло, протяжно и громко выдохнув. Он расставил ноги, широко и властно, поставив между ними трость. Красивая, с ручной резьбой. Подарили её года четыре назад, а она по сей день в идеальном состоянии.  — Девочек ваших у кабинета видел, вас найти не могут, — усмехнулся Фёдор Васильевич. Смешно дрогнули его усы.  — Они обе с минуты на минуту должны быть здесь, так что я имею право потеряться, — фыркнул Олегсей, надев очки. Заметил парня за кулисой, его третий ребёнок. Четвёртый сидел в конце ряда, повторял, что-то про себя.  — Онегин сегодня у вас? — спросил Фёдор Васильевич. Тон у него был такой шутливо-мерзкий, что хотелось пройтись по его лицу с белыми-белыми усами своим, отрепетированным за года в браке, многозначительным, острым взглядом. Но это будет некстати, да и почти измена.  — Нет, сегодня у нас Антон Павлович, — смиренно вздохнул Олегсей, указывая на молодого человека на сцене, — Вы сами Ивана на Лопахина поставили.  — Поставили вы, Олежа, — по-доброму улыбнулся Фёдор Васильевич. — А я порекомендовал.  К слову, рекомендации были очень настоятельные, почти через мат и со злобой присуще Фёдору Васильевичу. Молодой Олежа часто переставал дышать, когда мужчина проходил мимо, умирал каждый раз, когда тот повышал голос. Никто на него так не кричал как Фёдор Васильевич, никогда. Но на двадцать седьмой год жизни и на третий в театре, он понял, что был любимцем у строго режиссёра.  — А вы играете?  — Нет, — выдохнул Олегсей, улыбнувшись. — Сегодня нет.  — М-да, — покачал головой старик (на самом деле заслуженный артист и уважаемый режиссёр театра) поднимаясь с места. — Я бы на вас посмотрел.  — В следующем месяце уже только, — усмехнулся Олегсей, поджимая губы.  — Дожить бы...  — Будет Онегин, торжественно клянусь, — рассмеялся мужчина, закатив глаза.  — Хорошо, лучше вашего Владимира я никого на этой сцене не видел.  — У вас дурной вкус.  — Тогда у половины Москвы дурной вкус.  Вкус у Фёдора Васильевича был отличным, а вот у Москвы и правда дурной. С каждым годом всё меньше людей покупают билеты в театр. Меньше стало зрителей в зале его возраста, в основном молодёжь (но это даже радовало) Раньше Олежа не думал, что так быстро начнёт стареть, не думал о хрусте в коленях, о морщинках и о седых висках. А сейчас у мужа борода почти вся белая, племянница школу заканчивает, родители последнее доживают. Страшно, но естественно.  В гроб он уже ложился, на спор, после перформанса в холе, в тридцать лет. На удивление удобно, так что можно было лечь снова. Не совсем скоро, но не позже Антона, в гробу он ему не уступит, пусть ждёт потом. Это он решил для себя тогда в тридцать. Двенадцать лет назад.  Вечером он пойдёт домой. С пылью с кулис на рубашке, с винной пробкой в кармане и болью в коленях. И встретит его Антон. И любить его будут этим вечером. И этой ночью.  Много-много ночей спустя, пока нагретый гроб наконец-то не заколотят с Олегсеем Михаиловичем внутри.