О танцах и фамильных ценностях

      Леоне Аббаккио уж думал, что в желудке с прошлой ночи ничего не осталось, но понял, что ошибся, когда спазм в очередной раз заставил его согнуться над унитазом и его снова вырвало. Единственная мысль, которую могла удержать его раскалывающаяся голова, была как-то связана с благодарностью себе из недавнего прошлого, решившему обрезать длинные волосы, да и та стучала набатом внутри черепа — думать было попросту больно. Из последних сил остервенело сплюнув и хрипло выдохнув, Леоне выпрямился и привалился к стене. Он тяжело дышал, в горле и груди саднило, как если бы по ним водили изнутри скребком. Все тело ныло, и от прикосновения к стене по спине рассыпались мерзкие послесудорожные мурашки. Так долго вдавливаемые в холодный твердый кафель колени ныли, и Леоне особенно явно осознал, что молодость все же не вечна. Свет обычной лампочки накаливания, освещавшей невеликую площадь уборной, словно шилом пронизывал ставшие слишком чувствительными с похмелья глазные яблоки. Леоне отметил, что хорошо бы поискать в магазинах какой-нибудь абажур, и снова поморщился. Он устало провел ладонью по лицу, будто пытаясь собрать с себя остатки тошноты и выкинуть их туда же, куда чуть ранее отправилась ее основная часть.       Обычно Леоне просыпался от будильника на телефоне, выставленного ровно за час до начала рабочего дня в полицейском участке, по выходным — от гвалта бесящейся во дворе соседской детворы, реже — от шелеста одежды очередной случайной любовницы, которую Леоне больше никогда не увидит, едва за ней закроется дверь единственной спальни в его квартире. Такие пробуждения, как этим утром, тоже иногда случались, и каждый раз Леоне зарекался бухать как черт, но в значительной перспективе выполнять данное себе обещание не удавалось. Он не был дурак пригубить винца вечером после работы или на свидании, но, когда дело касалось крупных поводов, типа дня рождения начальника участка, Леоне был из тех людей, кто мог и откровенно нажраться, дорвавшись до халявы и располагающей атмосферы и компании.       «Чтоб я хоть ещё раз, блять…» — снова пронеслось в мыслях Леоне, и он, опираясь на унитаз, попытался встать, что у него получилось не то чтобы очень изящно: ноги, ощущавшиеся какими-то несуразно длинными, в ограниченном пространстве туалета путались и подкашивались, тело было тяжёлым, его шатало. Приведя себя в положение, которое можно было хоть и с оговорками, но охарактеризовать как вертикальное, Леоне вышел из туалета и, почесывая крепкий зад, прикрытый только черными боксерами, поплелся в сторону другого белого друга — холодильника.       Интерьер унаследованной от бабушки квартиры не поражал современностью дизайна, но все же Леоне, полноправным владельцем недвижимости в квартале Меркато, кое-что внёс от себя: например, поменял тяжёлые портьеры на лаконичные жалюзи и убрал вязаное кружево с поверхностей бытовых приборов. Снять со стены фотографии рука пока не подымалась, и с них за позорным променадом вдоль коридора наблюдала сама бабушка, обнимавшая своего любимого внука, в котором сравнительно просто можно было узнать нынешнего хозяина жилья.       Каждый шаг босых ног Леоне по вздутому линолеуму сопровождался тяжёлым шлепком — очень легко забыть о существовании домашних тапок как концепции, когда, едва открыв глаза, осознаешь, что каждая секунда промедления может стоить чистоты незаблёванного ковролина. Леоне, конечно, успел добежать и решить данную проблему без потерь, если не считать собственных сил, потраченных на объятия с фаянсом, но теперь его, вдобавок и к без того не самому благоприятному самочувствию, ещё и знобило. Прохлада ручки холодильника, наконец-то оказавшейся под ладонью, пустила ещё одну волну мелкой дрожи вверх по предплечью, прежде чем Леоне открыл дверцу. Внутри, кроме двух коробок пиццы, одна из которых лежала под другой и не была даже вскрыта, стояли соус табаско и полторашка минералки. Пальцы повернули крышку, — шипение выходящего газа показалось Леоне сравнимым с пением ангелов, — и он жадно приложился к пластиковому горлышку.       Холодненькая минералочка глоток за глотком возвращала в измученное тяжёлым похмельем тело желание жить и способность на должном уровне взаимодействовать с окружающим миром. Опустошив бутылку залпом почти наполовину, Леоне вернул ее в холодильник и встряхнул головой, что стало ещё одним символическим шагом на пути возвращения к функционированию. Кофейная полка, бывшая своего рода красным углом в этой квартире, добавляла очков к уюту не самой просторной кухни теплым оттенком орехового дерева и удачным расположением, попадавшим под мягкий косой свет с улицы, но сейчас фокус внимания Леоне сместился на нее не поэтому.       Бабушка делала кофе по особому рецепту — покупала зерно в одной и той же лавке на протяжении десятков лет, молола его непосредственно перед варкой, нагревала воду до конкретной температуры для каждого сорта, внимательно сверяясь с термометром, затем разливала уже готовый кофе по чашкам из тонкого костяного фарфора и медленно пила его, иногда блаженно прикрывая глаза. У Леоне от этих воспоминаний теплело на сердце, но ему самому не хватало силы личного непохуя на все эти манипуляции, и он просто покупал молотый кофе по акции в Валмарте через дорогу и нагревал в турке до поднятия пены. Иногда Леоне забывал про кофе и он выкипал — тогда Леоне просто громко матерился, собирая губкой черную жижу по всей плите. Иногда при таких авариях он через открытый балкон получал весточку от соседей, которые не то чтобы в более, чем у него самого, благородных выражениях спешили сообщить, что от брани Леоне у их деток ушки врастают обратно в их пустые черепа. В том, что часть особо изъёбистых оборотов была подрезана в лексическую коллекцию как раз из услышанного среди криков гуляющих во дворе соседских отпрысков, Леоне предпочитал не признаваться.       В этот раз кофе не убежал — не было ни нужды, ни желания сделать хоть одно лишнее движение в сторону от плиты. Леоне исправно несколько минут провтыкал в уровень пенки и, едва она начала подниматься, оперативно поднял турку. Другой рукой не глядя, не будучи готовым к подвигу в виде поворота шеи, он открыл над собой шкафчик с посудой и достал оттуда свою единственную, оттого и любимую кружку. Скол на ее краю как только ни намекал хозяину, что хорошо бы подзаебаться с заменой конкретных посудных единиц в кухонном наборе, но в целом это никак Леоне не беспокоило — нормальная кружка, даже регулярно споласкиваемая, не разваливается, гости к Леоне не ходят, а пассии после проведенной вместе с ним ночи на завтрак не задерживаются. На крайний случай всегда можно было достать наследный сервиз, тот самый, но настолько чрезвычайных происшествий в жизни Леоне не случалось.       Не без удовлетворения отметив, что его уже не колотит так, как получасом ранее, Леоне безаварийно перелил кофе в кружку и направился к балкону. Было уже хорошо так за полдень, и знойное марево привычно наполняло собой улицы Неаполя. Оно отражалось от бетонных стен соседних домов, и во внутреннем дворе, на который выходил балкон, было особенно душно, но в данный момент Леоне, все ещё чувствующему остатки озноба, это казалось аргументом скорее в пользу не самой элитной планировки его жилья. Резь в глазах от прямого света уже не беспокоила, но Леоне все равно прикрыл их, когда сухой горячий воздух опалил его бледные впалые щеки. Степень прихода в себя повысилась ещё на несколько пунктов, и вот уже не отдавала тошнотой мысль, что под кофе неплохо зашла бы и сигаретка. На счастье почти полная пачка лежала на табуретке, а не в кармане валяющихся комом где-то на полу спальни джинс. Леоне поставил кружку на парапет и наклонился за сигаретой. Один короткий щелчок зажигалки — и кровь начала насыщаться известным алкалоидом.       Леоне затягивается глубоко, со вкусом, дым смешивается с кислородом, и в голове становится яснее и яснее с каждым вдохом. Вот уже ему кажется, что жизнь хоть и дерьмо, но терпимое, хотя совсем недавно он думал иначе, когда клялся себе больше вообще ничего не брать в рот и постараться освоить технику поддержания жизнедеятельности в организме путем поглощения святого духа. Облокотившись на парапет, Леоне сощурился и окинул взглядом район — чужие балконы, где-то в окнах мелькают соседи, снизу припаркованы машины, мотаются дети и случайные прохожие. Зажатый меж пальцев окурок тлел, но Леоне не спешил приканчивать его парой быстрых затяжек. Пустота в голове начала заполняться фоновым шумом: завтра на работу, какой же назойливый припев был у той песни, что играла позавчера в магазине, погода сегодня хорошая, одиноко, но в целом как-то похуй, не забыть посмотреть, чем бы прикрыть лампочку в туалете, а то в глаза бьёт, нет, всё-таки надо контролировать синьку, даже если в компании, чего я вообще добился в этой жизни, ну и мудак же я…       Леоне в задумчивости смотрел перед собой, забыв и про кофе, и про недокуренную сигарету. Из клубка мыслей торчало острие всегда присутствующей в нем иголки: как же по-дурацки проходит молодость. Ожидая почувствовать под пальцами заземляющую прохладу тяжёлых завитков серебра, Леоне потянулся левой рукой к правой, чтобы по привычке покрутить подаренное когда-то бабушкой кольцо, — наверное, самую дорогую ему вещь на свете — но коснулся кожи. Провел вдоль среднего пальца ещё раз — до Леоне дошло, что кольца вообще нет ни на одной из его рук. Сердце будто сжали в кулаке и тут же отпустили, открыв вентиль, пускающий по венам панику. Так и не докуренный до фильтра бычок полетел вниз из разом ослабевших пальцев. За ним же отправилась и кружка с кофе — Леоне резко выпрямился и смахнул ее локтем с парапета. Казалось, прошел век или два, прежде чем раздался грохот и по ушам резанула сигнализация одной из припаркованных во дворе машин. В голове не осталось ничего, кроме «блядь-блядь-твою мать-блядь», и с этой ёмкой установкой Леоне попятился к двери. Он осмотрел свои руки — они дрожали, кольцо, которое не снималось практически никогда, действительно исчезло. Из оцепенения его вывел возмущённый крик, — видимо, хозяина поцелованной кружкой тачки, — и Леоне поспешил убраться с балкона.       Ноги не гнулись, взгляд метался от угла к углу — вдруг где-то блеснёт серебром, но нет, нигде на кухне кольца не было. Леоне в несколько широких шагов пересёк коридор, боясь поднять глаза и увидеть, что лицо бабушки на фотографиях исказилось от гнева. Оказавшись в спальне, он кинулся к скомканным на полу штанам и лихорадочно прошерстил карманы — ничего. Ещё оставалась надежда на незаправленную кровать. Леоне дважды проверил каждую складку, вытряс подушку и пододеяльник, простыня отправилась к джинсам, но кольцо так и не нашлось. Даже полумёртвый фикус на подоконнике казался достойным того, чтобы его осмотреть, но и в горшке с ним ничего не было. Припав к полу и прижавшись к нему щекой, чтобы хорошо просматривалось, Леоне задом кверху ползал по всей комнате, заглянул в каждый закуток, но самой большой находкой оказались комья пыли.       Он поднялся. Было душно, но в то же время и вернулся озноб, снова начало тошнить. Леоне вздохнул один раз, другой и принял факт — бабушкино кольцо, которое он перед ее смертью поклялся ей беречь, потеряно. Ноги все ещё подрагивали от слабости, и он опустился на голый матрац кровати, закрыл руками лицо и начал вспоминать.       Мы всем участком поздравили Периколо. Старик сказал отменить все планы на вечер — пригласил нас после работы праздновать. Я никогда с ними не тусовался, чего в этот-то раз меня дёрнуло согласиться? Мы вызвали такси и поехали по адресу, указанному Периколо. Мы не знали, куда едем — он сказал, что сюрприз. В итоге нас высадили возле какого-то ночного клуба. Как он назывался? Блядь, я не помню. Адрес тоже. Блядь. Помню, как осознал, что это стрипушник, увидев внутри сцену с шестом. Периколо сказал, что башляет и мы можем заказывать в баре, что и сколько хотим. Ну пиздец, развесил же я уши. Я пил водку. Ну конечно, я пил водку, ебанат. Где я мог кольцо-то проебать? Так, вроде я его помню на руке, когда стопку ко рту подносил. Сколько я уже выпил, когда началось выступление? Не помню. Помню, что на сцене были женщины и мужчины. Кажется, я давал им деньги. Да, точно, давал. Всем или кому-то конкретному?..       Леоне замер. Память услужливо предоставила ему на соответствующий запрос тот образ, который он искал. Там был мужчина. Леоне вспомнил, как оказался прямо у сцены, и один из танцоров наклонился к нему так близко, что он почувствовал щекотку от его чёрных волос на своих щеках. Черты лица стриптизера были смазаны, но запомнилась его улыбка — он от нее одновременно протрезвел и опьянел ещё сильнее. Вспомнилось тепло кожи под пальцами.       Да, точно, я его лапал. Бухой выблядок. Куда я свои руки совал? Вспоминай!       И тут головоломка сложилась. Леоне точно восстановил в памяти, как вёл рукой по бедру стриптизера. Между его пальцев была зажата купюра, которая вскоре оказалась в чужих трусах. Незнакомец не позволил руке Леоне задержаться там надолго, но оттолкнул не резко, просто обхватил ее ладонями и мягко отодвинул от своей промежности. Леоне по долгу службы имел предоставление о том, как работают карманники, и все для него стало предельно очевидным. С другой стороны, зачем ему это было нужно? Вряд ли ему было мало основной зарплаты вместе с чаевыми, распиханными щедрыми посетителями стрип-бара в складки сценического костюма. Скорее всего, кольцо просто зацепилось за стринги и осталось там.       Застонав, Леоне откинулся на спину. Он смотрел в белый потолок, размышлял о том, как будет объяснять коллегам в участке ими увиденное, и пытался принять простую истину: семейная реликвия сгинула в трусах стриптизёра.