Воронка

      Дрожащая рука ставит камеру.       Костлявые пальцы нервно пытаются закрепить её на штативе, пока Гермиона — удивительно спокойная, с отсутствующим выражением на лице, — пытается привести свои мысли в порядок. Блаженная пустота вбирает в себя всю её суть, весь концентрированный страх; впитывает в себя, как губка, оставляя телесную оболочку и твёрдый замысел в голове.       Будто кто-то высек паяльником или раскаленной кочергой решающую фразу в её обезображенном сознании, финальный штрих. Словно кто-то, устав наблюдать за бардаком в её голове, одним махом смахнул всё лежащее на столе и точным выверенным движением положил новый чистый пергамент.       И небольшую чернильницу.       Там нет какой-то шокирующей исповеди, набора слов, ценных выводов о существовании; Гермиона бы даже вообще не удивилась, если бы человек, проникший в её голову, так и оставил листок пустым. Он наверняка бы уселся в кожаное кресло, сцепил паучьи пальцы в замок и просто пялился на неё, засасывая Гермиону во тьму своими бездонными черными дырами. Она бы навряд ли уже почувствовала страх при виде него, потому что он точно, определенно точно что-то сотворил с ней в ту ночь. Нечто дикое, неправильное, противоестественное. Он словно выбил из неё одним ударом всю её жизнь, мысли, какую-то мораль, нагло изуродовал её, перевернув с ног на голову, и откинул в сторону — как ненужную псинку с переломанными костями прямо на оживленное шоссе. На эту белую полосу посередине, только не вдоль, а поперек — чтобы её не переезжали и не забирали жизнь одним сигналом у руля, а задевали, продлевали её страдания, её муки, множа её боль на тысячу, снова и снова, чтобы она едва слышно хрипела что-то о помощи, забавно дёргаясь во все стороны.       А он бы наблюдал за ней с этой мягкой, снисходительной улыбкой на лице. Как за нашкодившим ребенком, что перебежал дорогу на красный свет и жестоко за это поплатился.       Да, вот что он сделал с ней. Он её изуродовал.       Нет, не перекроил, не взрастил в ней какие-то новые диковинные моральные ценности, а именно изуродовал. Он будто заразил её какой-то болячкой, смертельным вирусом, от которого нет вакцины, оставляя её с этим жить.       Каждый гребаный день. Открывать глаза, делать вдох, чувствуя эту мерзость внутри себя. Оно есть, оно шевелится, царапает своими когтями её легкие, смазывает их слизью, присасывается ко всем внутренним органам, как кишечный паразит. Оно никогда не спит.       Ни-ког-да.       Это словно живое напоминание ей, что произошло. Что от этого не избавиться. Что оно всегда будет с ней, куда бы она не пошла, с кем бы не общалась, сколько бы раз не начинала новую жизнь.       Всегда.       И никакие противные таблетки, которые пихает в неё лечащий врач-психиатр, её не спасают. Просто делают более безразличной к происходящему. Обезличенной. Тусклой. Блеклой.       Она ест, ходит в туалет и спит.       Глаза медленно находят объектив. Моргают. Улыбка лезвием рассекает её худое бледное лицо.       Что же, пора начинать.

***

      — Вы наверняка знаете, кто я такая, уже включая это видео. — Звучит её глухой голос. — Меня зовут Гермиона Грейнджер и моя история в своё время взорвала целое инфополе, — она сглатывает. — Меня зовут Гермиона Грейнджер, — её имя перекатывается безвкусной конфетой на языке, — и я калека. У меня нет предплечья правой руки. Вы знаете, почему это произошло, — она чувствует, как мерзость вот-вот выльется из её глотки эластичной слизью, — на празднестве Поттеров произошел несчастный случай, ведь так? Именник знатно перебрал на торжестве со своей подружкой, начал нести пьяный бред, — она усмехается. — Возомнил себя героем, единственным, кто способен пролить истину на какую-то богом забытую историю. Взял громкоговоритель, забрался на скользкую от минувшего дождя крышу, — его обезумевшее, одержимое фанатичной идеей лицо все ещё стоит у неё перед глазами. — И потащил туда свою подружку, естественно. Как это и бывает, кто-то кого-то в порыве страсти толкнул, тот упал, началась толкучка, крики, споры, скорая, всё как у людей, понимаете? — она улыбается дрожащим уголком губ. — Только вот Гермиона Грейнджер никуда не падала в тот вечер. Она тогда приземлилась, — медленно проговаривает Гермиона, не отрывая пустого взгляда от объектива. — Падать она начала гораздо раньше.       Когда она делает решающий глубокий вдох, то чувствует, как слипаются её легкие. — Когда познакомилась с Томом Реддлом.

***

      Я не слишком чётко помню тот вечер. После его прихода все казалось каким-то смазанным, словно фокус сместился только на нас двоих, вычеркнув массовку из кадра. Я была очарована, безмерно очарована, и до одури заинтересована.       Но я помню, с какими радостными безобразными лицами все праздновали помолвку какого-то паренька — Билли, кажется, — с тупой раздражающей француженкой. Я вообще не хотела приходить, просто тихо и мирно провести этот вечер в небольшой компании, — если бутылка виски за неё считается, конечно же, — а не слушать весь этот трёп и бессмысленную лапшу, что каждый вешает друг другу на уши.       Гарри меня потащил туда практически насильно — пытался меня уговорить, надеясь, что я куплюсь на что-то вроде «бесплатный алкоголь и вкусная еда», но со мной не прокатывал этот фарс уже достаточно долгое время. Уровень жизни позволял купить нормальное шампанское и не стать бездомной на следующей день, а все эти разговоры, все эти люди, похожие на необузданный мельтешащий муравейник раздражали, мозолили глаза. Вызывали ненормальную ярость и желание закрыться в каком-нибудь бункере под землей, скрыться под своим панцирем, лишь бы не видеть лицемерия происходящего.       Очередная свадьба по залету. Через несколько лет их скудная семейка обрастет ипотекой, парой-тройкой кредитов, грязными носками, несуразно валяющимися по углам, и несколькими пустыми бутылками из-под дешевого пива.       — Вам тоже кажется всё нереалистичным, правда? — звучит вкрадчивый низкий голос где-то над ухом. — Будто ошиблись дверью и по ошибке попали в кукольный театр.       Иногда я думаю, что мне не следовало бы отвечать. Продолжать разговор, что-то добавлять, оборачиваться, со вздернутой бровью оглядывать его неприлично дорогой костюм и, дернув плечом, бросать что-то вроде:       — И что же вас натолкнуло на эту мысль, сэр?       А он словно бы и ждал этого вопроса всю свою жизнь, заготовил свою речь задолго до этого момента, потому как улыбнулся и, наклонившись к моему уху, обжигающим мочку шепотом произнес:       — Их улыбки.       Я заметно озадачилась, развернувшись к нему лицом. Наши носы едва не столкнулись, но моя голова слишком усиленно работала, пытаясь понять его мысль. Улыбки? Да причем здесь улыбки вообще?..       Я то ли вглядывалась в его лицо, то ли нет — словно столкнувшись с ним взглядом, впала в некий транс, окаменев на месте.       — Вы разве этого не видите, мисс? — деланно обиженно интересуется мужчина, плавным движением обхватывая меня за подбородок и направляя взгляд к залу. — Ну же, присмотритесь, — его тяжелое дыхание заставляет встать волосы на затылке дыбом. — Да они же приклеенные.       Я была настолько обескуражена, что даже не обратила внимание на его распустившиеся руки. Тот момент казался мне наваждением, пьяным бредом, побочкой от психотропных препаратов, очередными глюками, настолько мой мозг впился в эти проклятые улыбки клещами. Я не знала, почему, но что-то во мне неуловимо хотело доскребтись до истины. Возможно, взыграло роль то, что он не казался мне типичным с несуразной моралью и заезженным мышлением человеком — коих было полно на этом мероприятии, — возможно, нечто другое — у него определенно был какой-то свой шарм, свой собственный фирменный крючок, который он цеплял людям под ребра, пока те убежденно думали, что рыбаки тут именно они.       Иногда я задумываюсь, смогла бы ли я поступить иначе в тот момент. Посмотреть на него, как на обдолбанного наркомана, неловко отвести взгляд и произнести что-то вроде «простите, сэр, мне пора идти» , мысленно обозвав его чудаком и никогда больше не вспоминать.       Но тут же себя одергиваю.       Нет. Не смогла бы.       — Они очень плохо маскируются, — его шёпот врезается в мозг. — Иногда они на секунду теряют контроль и я вижу их истинные лица. Они все уроды, мисс, — я на несколько секунд замираю, глядя, как чей-то пьяный муж флиртует с молоденькой девчонкой, пока его жена мило беседует с миссис Уизли. — Все они.       — Но людям свойственно лицемерие, — упрямо возражаю я. — Можно сказать, это наша… суть.       — Но вы разве не видите? — интересуется мужчина. — Вглядывайтесь повнимательнее. Мир куда ужасней, чем кажется на первый взгляд.       От напряжения, сковавшего меня по рукам и ногам, я прочищаю горло, когда он резко решает отстраниться, в одну секунду образуя между нами приличную дистанцию.       — Я Том Реддл, мисс, — его тон кажется странно шипящим. Монотонным. Незаметно обволакивающим сознание. Он напоминал мне густую тёплую субстанцию, спасительно вливающуюся в больное горло.       — Гермиона, — ровным тоном отзываюсь я, не сводя с него любопытного взгляда, — Гермиона Грейнджер. — А затем, сделав очередной глоток шампанского, грубо интересуюсь: — Как вы вообще с такими взглядами на мир оказались… — она обводит переполненный зал рукой, держа в руках бокал шампанского, — …здесь? Вам тут точно не место.       Он улыбается так, словно всю жизнь готовился к этому вопросу.       — Наверное, так же, как и вы, — он пожимает плечами, — по знакомству.       — По знакомству, — глупо повторяю за ним я, с сомнением уставившись в его острый профиль. На самых задворках сознания отдаленно маячит мысль о том, что он красивый, но в другом смысле этого слова — в нём никаких мягких утонченных черт, баланса в его очаровании. Он напоминает собой великолепное полотно, что художник импульсивно разрезал ножом четкими выверенными линиями. Его внешность выглядит дикой, странной, словно в нём по умолчанию отсутствует нечто нежное, будто это чувство ему ампутировали с рождения, как злокачественную опухоль. Я сомневалась, что такой тип вообще входит в стандартное понятие красоты.       И всё-таки — что-то в нём было. Цепляло.       Это сродни глупому детскому любопытству, но вывернутое наизнанку — в детстве ты прикасаешься к кипящему чайнику, потому что не знаешь, что он горячий, а здесь медленно проводишь шершавой подушечкой пальца по сверкающему лезвию ножа, прекрасно осознавая, что в последствии придётся достать бинты из пыльного ящика. И ходить с этой раной минимум неделю-другую.       — И всё же, — Том кидает на меня скучающий взгляд. — Кто вас сюда провёл?       — Мистер Поттер, — звучит лаконичный ответ, пока нечто завязывается внутри в тугой узел. Словно все органы разом сплющило, выталкивая воздух наружу.       Я невольно закашливаюсь.       — Ясно…       — Вас это удивляет? — вздернув брови, с веселостью в голове спрашивает Реддл.       — Просто… Гарри не любит, подобных вам, — собственные слова кажутся скомканными и непонятными, словно их перемололи в мясорубке.       — Подобных мне? — он неспешно закидывает вишенку с чьего-то пирожного прямо в рот. Я недовольно прикусываю язык, коря себя за необдуманно выпаленную глупость. И что же теперь говорить, черт возьми? — Звучит весьма интригующе.       — Я имею в виду… — я силюсь подобрать правильное слово. Честно говоря, я сама до конца не понимала, с чего вообще взялась необходимость правильно подбирать слова. Создавалось негласное впечатление, что именно в разговоре, именно с этим человеком она присутствовала по умолчанию. Хуже всего, что только потом приходит осознание того, что это не было вежливостью. Это было его правило, немо повисшее в воздухе, и именно этот факт позже поверг меня в чистый концентрированный ужас. — Он не любит бизнесменов. Считает их всех коррупционерами.       — С чего вы взяли, что я бизнесмен?       Смятение тут же сменяется удивлением от услышанного. Заинтересованно склонив голову набок, я снова медленно осмотрела его с ног до головы.       — Но вы…       — Вы судите по моему брючному костюму?       — По солидности вашего образа, — уклончиво ответила я, нервно рассматривая его небольшую щетину. — Вы выглядите как серьезный человек.       Том издаёт небольшой смешок, пока я стараюсь уцепиться глазами за любую пеструю деталь в его образе. Взгляд останавливается на большом серебряном кольце с какими-то неизвестными высеченными мне символами, и огонек любопытства, что раньше заинтересованно тянул свои языки к этому человеку, вновь умножается на десять.       — Это комплимент или оскорбление, Гермиона?       Я вздрагиваю.       Моё имя звучит слишком странно с его уст, словно я и не слышала его никогда вовсе. Будто у него свой алфавит, свои буквы, своё произношение; словно он исковеркал его без предупреждения, и прямо сейчас, внимательно всматриваясь в его лицо, я пытаюсь понять, что именно он сделал.       Он, будто на подкожном уровне прочувствовав мои метания, ловит мой взгляд, с противным лязгом захлопывая клетку.       Я сомневалась, были ли в его глазах зрачки, было ли в его глазах вообще что-то человечное. Они напоминали мне тёмные туннели неизученных катакомб, о смертельной опасности которых орали в выпусках новостей. Самый ужас заключался в том, что ты не чувствуешь пробегающего холодка по позвоночнику, на лбу не выступает испарина, руки не становится скользкими и холодными, в панике не сжимает плотным кольцом тонкое горло.       Ты очаровываешься.       Но что-то тогда меня задело в его взгляде. Наверное, его… пустота. Словно все слова, которые он прямо сейчас томным голосом шептал мне на ухо, были такие же приклеенные и искусственные, как счастье, выраженное на лицах остальных. Будто он вовсе не был заинтересован в разговоре со мной, в моей внешности, в моих взглядах, он не был заинтересован во мне, он был вообще ни в чем не заинтересован.             Создавалось впечатление, что кто-то особо важный сверху дал ему приказ отрабатывать человеческие привычки, хотя сам он испытывал ровно ноль эмоций по этому поводу — все реплики казались заезженным старым механизмом, автоматическим действием, не более. Такие люди обычно могут ни с того ни с его достать пистолет из внутреннего кармана во время разговора и застрелить тебя, не моргнув и глазом, а позже преспокойно пойти по своим делам. Позвонить маме, поздороваться с соседкой по лестничной клетке и со вполне себе удовлетворенным настроением пойти дальше по жизни, не испытывая абсолютно никаких мук совести. Порой я задумываюсь, а была ли у него совесть вообще? Знал ли, что это такое, ощущал, как она внутри тебя прогрызают дыру с размером марианской впадины, чувствовал, как она разъедает твои мысли подчистую?       Я до сих пор не знаю, с какой целью он тогда показал мне этот взгляд. Возможно, он сделал это неосознанно; быть может, он думал, что я не найду эту пустоту, не смогу её нащупать, не увижу то, что лежит на поверхности. Иногда я думаю, что тогда он давал мне негласный шанс отступить назад, показав скверну внутри себя. Всеобъемлющую черноту. Нескончаемую. Пожирающую.       И все-таки, он, наверное, меня проверял. Играл, дёргал за ниточки, забавлялся, демонстрировал какие-то свои извращенные правила игры — вариантов было масса, выбирай, который понравится больше. С которого можно будет потом выжать больше оправданий для собственных аморальных поступков. Мол смотри, девчушка, какой я чудак, какой монстр, так захочешь ли ты дальше хлестать со мной дешевое шампанское, или испугаешься, раскрыв рот в страхе, и спешно пойдешь домой, в глубине души надеясь, что больше никогда не встретишь, подобных мне?       Что ты выберешь, Гермиона?       Он словно дал мне карт-бланш на действия с деланным безразличием — выбирай, что хочешь, мне-то уже без разницы. Можешь опуститься в грязь по самую шею на добровольной основе, разрешить тьме пустить в тебя корни, или попытаться сбежать, делая иллюзорную отсрочку неизбежного. Том как-то сказал мне, что все люди рано или поздно вкушают грех, поддаются тьме, это лишь вопрос времени. Это их разрушает, превращает весь их свет в пыль, только некоторые находят в себе силы жить дальше с этой скверной, а некоторые нет — ходят в церкви замаливать свои злодеяния, пьют таблетки, выписанные врачом, садятся на иглу, топят свои душевные муки в алкоголе.       Таков мир, моя дорогая Гермиона. И ты со своими лозунгами о добре и чести вряд ли сможешь его изменить. Сколько не бей себя в грудь, рано или поздно ты сама поймешь.       Когда заблудишься в самой себе.       — Возможно и то, и другое одновременно.       Том слегка улыбается, но я, уже не в силах оторвать взгляд от его глаз, на подкожном уровне понимаю — это полуулыбка такая же искусственная, как и сотня других в этой комнате.       — Я художник, — вдруг ни с того ни с сего спустя минуту сообщает мужчина, задумчиво рассматривая людей в зале. Я удивленно перевожу взгляд с собственных пальцев, удерживающих бокал, на небольшой конверт, протянутый мне мистером Реддлом. — У меня будет выставка на днях. Быть может, вам будет интересно.       — И часто вы носите с собой пригласительные на собственную выставку? — с плохо скрываемым сомнением спрашиваю я.       — Нет, — звучит лаконичный ответ. — Должно быть, я просто почувствовал, что мы с вами встретимся, мисс Грейнджер.       Тогда я действительно задумалась — мне казалось, что если я прямо сейчас возьму в руки пригласительное, пути назад не будет — я уже ступлю на эту тропинку в тёмный лес, прямо в пасть зверям, что поджидают меня в темноте. Несколько секунд я тупо пялилась на этот конверт, как законченная идиотка, не зная, что предпринять, пока мягкий бархатный голос не ворвался в мои размышления, как вор в чужую квартиру.       — Ну, вы возьмите на всякий случай, может, все-таки решитесь.       Пальцы, как в замедленной съёмке, ухватывают дорогую плотную бумагу.

***

      С той недовечеринки-помолвки прошло ровно два дня. В запасе оставался лишь один, чтобы принять окончательное решение. Ощущение, что стремительно росло во мне с каждым часом, подобно злокачественной опухоли, можно образовать в следующую реализацию — когда ты стоишь прямо перед рёвом бездны, огромной ямы без дна, занося одну ногу, и не знаешь, стоит ли заносить вторую, чтобы упасть окончательно.       Я помню, как ухватилась за конверт, моргнула, чтобы сказать что-то вроде «спасибо, мистер Реддл, но не стоило, знаете…», как его уже и след простыл. Я пыталась нащупать его глазами в толпе, но он словно провалился сквозь землю, растворился, расщепился на мельчайшие молекулы, оставив после себя шлейф терпкого дорогого парфюма и бесполезную бумажку.       Как назло, даже лишней работы для меня не нашлось. Все, что мне оставалось, это достать всеми богами забытую пачку сигарет, курить, как паровоз, восстанавливая в своей памяти малейшие детали минувшего вечера, и литрами хлестать кофе, понимая, что любой кусок нормальной еды встанет мне поперек горла.       Меня начали мучать кошмары. И сниться сны. Мне они вообще редко снятся, я сплю, как младенец, но казалось, что будто той встречей на помолвке Реддл меня заклеймил, заразил какой-то хренью умышленно, чтобы я мучилась ночами так же, как, наверное, мучается и он. Мир в своей простоте и серости казался мне теперь слишком посредственным и скучным, раздражительным до скрежета зубов. Словно Реддл, на ещё одну йоту приоткрыв мне занавес настоящего уродства, творящегося в мире, подписал мне смертный приговор — мне все время казалось, что люди вокруг меня какие-то липовые. Ненастоящие. Порой мне казалось, что я видела их насквозь, и это противное осознание давало трещину по всему моему воспаленному сознанию. Да, он определенно сделал со мной нечто будоражащее и до одури ненормальное.       Тогда я даже не подозревала, что может быть ещё нечто гораздо, гораздо хуже. Что Реддл — по своей гребаной природе, — человек без тормозов, что осознанно отпускает Цербера с поводка, прекрасно понимания, что бешеный пёс может сожрать и его тоже.       Я с несвойственной мне отчаянностью уповала на то, что Том разбередил в моем подсознании давно зажившие раны, похороненные глубоко-глубоко в голове. Неосознанно поддел ещё кровоточащую ранку — и вуаля, стабильность психики со мной попрощалась. Едва не утонув в собственной вере касательно происходящего, я даже записала на сеанс к психологу на следующей неделе, собираясь разобраться с этой проблемой. Быть может, у меня вообще депрессия, зачатки которой начали проявлять себя давно. И Реддл тут вообще не причем. Ну, разве что дал небольшой толчок, но этим могло послужить что угодно, верно?       Что делать с выставкой, я не знала. Как-то я позвонила Гарри, и наш телефонный разговор привел меня в еще большее недоумение, что взрастил мой зудящий интерес до невероятно опасных масштабов. Он кричал мне что-то в трубку, говорил, что не приглашал никакого там Тома Реддла вовсе, и вообще откуда у меня появилась гениальная идея позвонить в десять утра, зная, что он вчера напился в щи?       И положил трубку.       В общем, не облегчил мне задачу никоим образом. Разве что добавил в графу «найти» еще пару знаков вопроса.       Потому я ждала. Сама не знаю, если честно, чего именно. Телефонного звонка от самого Реддла? Восьмого чуда света? Второго пришествия Христа? Что мне повезет, на меня снизойдет какое-то чудодейственное божье преисполнение, и ответ всплывет сам по себе? Приснится? Быть может, я моргну, а решение уже будет выведено каллиграфическим почерком на лежащей прямо передо мной бумажке?       Казалось бы, Гермиона, сходи ты уже к психологу и обруби все эти связи на корню, тебя и так понемногу уже начинает засасывать эта трясина, беги, пока можешь, пока ещё можно избавиться от этого наваждения, но я не послушалась этого тонкого писклявого голоса внутри себя. Его медленно, но верно вытеснял голос Тома, пока я озадаченно всматривалась в окно и прокручивала малейшую деталь нашего разговора, как сломанное радио, что с помехами вещает один и тот же выпуск новостей на протяжении нескольких десятков лет.       Что же такого ужасного произойдёт, если я пойду на самую непримечательную, черт возьми, выставку?       Не съест же он меня, в самом деле.

***

      Следующий день похож на пару-тройку стадий принятия. Паника от осознания того, что мне придется встретиться вновь с этим человеком, и вместе с тем мрачное, тёмное удовлетворение от этой перспективы. Да, возможно, это не совсем здоровая увлеченность человеком, с которым ты общалась едва двадцать минут, но я и вроде нигде и не упоминала, что претендую на звание «мисс Адекватность».       В одежде выбор пал на бархатное зёленое платье с острыми плечами и небольшим декольте. Платье не шибко длинное, чуть выше колена, чтобы не сильно стесняло движение, а на шее красовалась небольшая золотая подвеска, подаренная мамой на день рождения. Слой туши на ресницах, не слишком яркая помада на губах, уходящая в оттенки коричневого, ну и хватит с них всех, в общем.       Дальше пришел несвойственный мне жгучий интерес, застилавший мне глаза все последние часы пребывания дома — Том сказал, что он художник. Что может рисовать такой человек? Уж точно не сельские пейзажи с красивым видом на речку или что-то вроде голых женщин, вальяжно расположившихся на дорогом диване.       Яростно нажимая на экран мобильного, я вызвала такси, чувствуя, как постепенно начинаю зябнуть на прохладном ветру. Вечер чувствовался странно отчужденным, словно равнодушие Реддла каким-то образом впиталось в природу, вытеснив из нее людей, как органы из разрезанного брюха.       Спасительное серое бмв с указанным номером появилось на горизонте, на что я, распрямив плечи, шустро подбежала и дернула на себя дверь.       — Га…       — Я помню адрес, — грубо одернул меня водитель, и я нахмурилась, на несколько секунд возмутившись такой грубости.       Мужчина, словно не заметив моего искривленного в недовольстве лица, одним легким движением включил радио. Шаблонная песенка девяностых помехами разрезала гробовую тишину, доводя мою нервозность до особо острого пика.       Мое тело напоминало мне сплошной воспаленный нерв, до максимума расчесанный укус от комара, что изнывало от зудящего нетерпения. Создавалось впечатление, что все тело чесалось изнутри, стремясь прилипнуть к этой чертовой выставке, как застрявшая в волосах жвачка, и это, признаться, страшно меня раздражало — почему я не могу хотя бы на минуту избавиться от этого роя мыслей, бесконтрольно жужжащего у меня в голове?       Я, как самый настоящий наркоман, считающий краткие мгновения до очередной дозы, отсчитывала последние секунды до нашей конечной точки назначения.       — Вот, возьмите, — я, порывшись в сумочке, спешно вытянула несколько купюр еще до того момента, как водитель вообще успел раскрыть свой рот. — Сдачу оставьте себе.       Громко хлопнув дверцой напоследок —такое плохое радио не забывается, — я торопливыми шагами направилась к входу большого величественного здания, нервно теребя в руках конверт с пригласительным. Воздух, кажется, стал оседать песком где-то на дне легких, а сердце, бившееся уже где-то под ребрами, грозилось вывалиться и оборвать последнюю красную нитку моего здравомыслия.       Если оно еще было, конечно.       Почему-то именно перед дверью, где стоял приятно улыбающийся мужчина, проверяющий пригласительные, комок сомнения подкатил к горлу, вызывая легкую тошноту. Все эти мысли, смешавишие в одну кучу, напоминали рыбью кость, вставшую поперек, больно царапающую стенки и без того воспаленного горла. Ветер колючими рваными поцелуями мазал по покрытой мурашками-жучками коже, словно подгоняя её в принятии решения. И в самом деле, Гермиона, как долго ещё можно стоять посреди дороги, глупо моргая на мигающую вывеску, судорожно сглатывая? Тебе как вообще, нормально сдавать назад, когда даже тормоза с корнем уже давно сорваны?       — Вы приглашены, мисс? — белозубая улыбка парнишки отрезвляет мое помутненное сознание.       Я выдавливаю из себя кислое:       — Да. Держите, — я спешно вытягиваю пригласительное из пожеванного моими тяжелого думами конверта.       — Отлично, — изрекает он, пробежавшись глазами по строкам. — Хорошего вечера, мисс.       А мог бы пожелать удачи. Она мне понадобится куда больше.       Что же… Помещение для предстоящей выставки было определённо удачно выбрано. Яркий свет от многочисленных вызывал нездоровое желание зажмуриться и протереть глаза, как сонный ребёнок, только что увидевший солнечный свет, а все эти люди, облаченные в дорогие и в некотором роде экстравагантные наряды, напомнили мне знаменитые балы из сказок. Не знаю почему, но я чувствовала себя некомфортно.       Каким важным художником должен быть этот Том Реддл, чтобы из парочки его картин устроить такое?       Не то чтобы я шибко была причастна к искусству, но если бы он действительно был таким популярным, что у него любая выставка выглядела как светский приём, то я бы уж точно знала, кто он такой.       — Мисс Грейнджер? — я вздрагиваю. — Вы все-таки пришли.       Я, напяливая на себя то ли улыбку, то ли гримасу, медленно разворачиваюсь к Реддлу лицом.       — Зовите меня Гермионой, — вместо приветствия выдавливаю я, внутренне снова содрогаясь от его голоса. Низкого, бархатного, странно шипящего. Есть ли вообще ещё люди, у которых голос хотя бы отдалённо напоминает этот? — Да, я пришла. Если быть честной, — я неловко обвожу взглядом зал, — то я не думала, что такой человек, как вы, превращаете искусство в… — я кривлю губы, —... это.       Больше всего меня тогда поразило то, каким странно удивлённым Том выглядел из-за констатации этого факта. Словно весь этот фарс, построенный на кислых улыбках и куче бабла в дорогущих фондах, каким-то несусветным образом дарил ему удовольствие. Правда, я не совсем поняла, что именно подарило ему удовлетворение — моё неприкрытое вежливостью замечание касательно происходящего или мнимое чувство контроля, которое он получал от этих людей-марионеток.       — Давайте пройдём чуть вперёд, — вкрадчиво проговаривает Реддл, слегка приобнимая меня за плечи. От этого ощущения по коже прокатываются мурашки, словно я пытаюсь протянуть леденец дружбы разъяренному медведю. Самое ужасное, что этот идиотский экстрим не отзывается горечью на языке. Скорее наоборот. — Мне интересно услышать ваше мнение.       Я скашиваю на него сощуренный взгляд. Узнать моё мнение? Да я сомневаюсь, что ему вообще интересна я, а тут ещё и моё мнение?..       Порой я думаю, что мне тогда померещилось. Я перепила шампанского, да и навалилось за последнее время слишком много, и никакой это чёрной бездонной дыры в его глазах не было. Так, временное помутнение разума, галлюцинация. Я же вообще тот вечер плохо помню, все воспоминания сузились до одного человека, единственного разговора, так может моё дурацкое наваждение охватывает и этот аспект?       Всё бы ничего, но его глаза мне снятся. Я каждый раз просыпаюсь в холодном поту, тяжело дыша, толком сама не понимания, чего я, собственно, испугалась, что повергло меня в такой испуг, животный, пробирающий до каждой клетки страх?       Сколько я ни пыталась столкнуться с ним взглядами, уцепиться да этот зрительный контакт, как за последнюю соломинку, но все казалось неудачным, безуспешной глупой попыткой посягать на то, что тебе не дозволено. Как разом падающие фигурки домино. Реддл, словно полностью уведомленный о моем желании, тщательно избегал того, чтобы вообще на меня смотреть, не говоря уже о моих совершенно неумелых попытках завязать разговор.       — У вас есть жена? Он скашивает на меня удивленный взгляд, смешанный с явной насмешкой в тёмной радужке.       Я судорожно сглатываю. Ладно, не таким образом я надеялась привлечь его внимание.       — То есть… я имела в виду… ну, как бы…       — Нет, у меня нет жены, — он одаривает меня снисходительным взглядом, как ребенка, который внезапно заистерил, что небо не его любимого цвета. Я же, в свою очередь, начинаю чувствовать легкую тошноту от собственного идиотизма. — Мы, кстати, пришли.       Несколько секунд, я, словно выпав из транса, просто смотрела на него, прежде чем моргнула и нерешительно перевела взгляд на стену, усеянной… нечто.       Честно говоря, я понятия не имела, что ожидать от его творчества, но уж точно не этого. С каждой картиной паника пробиралась в моё нутро, довольно скалясь в обличие Реддла, заползала ко мне в мозг сколькой змеей, шипя что-то в уши.       Все его сюжеты ощущались так, будто Реддл, когда я отвернулась, вскрыл мне грудную клетку и всучил туда камеру наблюдения, рассматривая все мои мысли и терзания изнутри на большом экране. Казалось, будто он действительно за мной следил, выжидал какого-то момента, параллельно выжимая из меня все краски для своих картин, а затем выбросил в мусорку, как измятый высушенный фрукт, от которого больше не было никакой пользы. Внезапно все эти люди, что восхищенно переговаривались между собой и искоса поглядывали на картины, стали мне поперек горла, словно лично все они были виноваты в моем состоянии.       На первом полотне была девушка, курящая с озадаченным видом и смотрящая в окно, зажимая в зубах сигарету. И лицо у неё было тусклое, бледное, осунувшееся из-за хаоса, творящегося внутри черепной коробки. Все было написано на моём-её лице, и это просачивалось внутрь меня, как медленнодействующий яд. Я чувствовала, как холодели все конечности и как кислород делался свинцом в трахее, но глаза все ещё продолжали отчаянно бегать по сюжетам.       На второй картине была изображена со спины другая девушка, покупающая что-то в пекарне. И вся пекарня серая, выполненная в черно-белых тонах, и лишь девушка, облаченная в ярко-красное пальто, была пугающе разноцветной, пёстрой настолько, что хотелось протереть глаза и проморгаться.       Но хуже всего было не это.       Лица продавщицы, лица остальных клиентов, покупателей были изображены в уродских… гримасах. Именно гримасах как из какого-нибудь фильма ужасов, чудища, выползшие из очередного сюжета Стивена Кинга. У них были жуткие беззубые улыбки, лезвием рассекающие розоватую кожу, нежную и мягонькую, как у новорожденного младенца, и глазки в форме худеньких овалов — жуткая карикатура на детскую безобидную рисовку. Некоторые были лысые, у других — демонстративно выделенные три волосинки, словно в очередное доказательство их то ли безобразия, то ли подобия на малышей. Некогда влюбленные парочки буквально вжирались в друг друга, переводя поцелуй в нечто жестокое, аморальное; зубы, вместо того чтобы в порыве страсти вцепляться в нижнюю, вгрызались в неё, разрывая плоть всмятку. И самое худшее было тем, что им это нравилось.       О да, я определенно запомню обожание, застывшее на их лицах, если это вообще можно так назвать. Это какой-то извращенный вид секса, уродская прелюдия, заставляющая жрать друг друга в самом буквальном смысле этого слова. Конкретно у них зубы были, но в два ряда — как у акулы, и их тоненькие скрюченные культяпки тянулись к друг другу, залезая в распоротое брюхо. И сидели они, вдобавок, неестественно — все конечности были странно вывернуты, будто их пару раз сбросили с крыши, прежде посадить на свои места, как маленьких куколок в самодельном игрушечном театре. Не хватало только белых ниточек. Впрочем, возможно они и были.       Я почувствовала, как увиденное намертво впитывается в мозг. Будто я в одно мгновение стала черной засасывающей воронкой, сливом в ванной, в который попадает всякая дрянь. Оно все шло и шло, пока я беспомощно стояла, хватая ртом воздух, чувствуя, как все эти обезображенные монстры пялились на меня, как на новенькую в их импровизированном касте. Их улыбки впитались во внутреннюю сторону сетчатки, будто посмеиваясь надо мной. Языки, высунутые изо ртов, были противоестественно длиными и изворотливыми, как будто всю эту жизнь из десен прорастали змеи.       — Ч-что это? — свой голос казался чужим, неестественно сиплым, будто я молчала все это время. Хотя я, должно быть, действительно молчала.       — Искусство, — мужчина повёл плечом с таким равнодушным видом, словно это было нечто самим собой разумеющееся. — Вам не нравится, мисс Грейнджер?       Мне хотелось посмотреть на него, как на законченного психа, и закричать на него во все горло. Что-то вроде «да я, блять, просто в восторге!» или «я вызываю санитаров, ебаный ты псих!», но вместо этого я чувствовала неестественную для меня беспомощность. Все эти люди, пьющиеся шампанские и радостно смеющиеся, казалось, были абсолютно довольны происходящим. Неужели им казалось это нормальным, абсолютно вписывающимся в рамки? Действительно ли какая-нибудь девочка подросток с восторженным видом сфотографирует эту картину и поставит её на заставку телефона, не забыв напоследок попросить автограф, а какой-то типичный богач с пивным пузом выкупит её за миллионы долларов, чтобы после повесить над своей кроватью?       — Это… омерзительно.       — Разве? — Реддл хмурится, становясь ко мне вплотную. — А по-моему, мисс Грейнджер, мы с вами единственные, кто действительно все это видел. Все эти люди живут в блаженном неведении, — его губы, едва дотрагивающиеся до ушной раковине, посылают ряд импульсов по позвоночнику. — Они слепы, как котята.       — Вы… — я набираю в легкие побольше воздуха, чувствуя, как невысказанные пламенеющие слова царапают горло. Как маленькие монстры, стремящиеся выбраться наружу. — Вы за мной следили?..       — Я могу вам рассказать.       Четыре слова. Четыре слова, в которых можно то ли захлебнуться, как в окончательно затянувшей тебя трясине, то ли которые служат последней протянутой соломинкой, которая, как тебе кажется, поможет выбраться из ада в считанные секунды. На деле, спустя время, я понимаю — какой бы вариант я тогда не выбрала, я уже была обречена. Согласилась, не согласилась, да какая, к черту, разница? Ну осталась бы я тогда в зале, ну поехала бы домой, и что изменилось бы? Эти чудища уже жили во мне, уже обустроили свой шалаш где-то под ребрами, и что-то во мне шептало, что это было нечто неотвратимым. Неизбежным. Не подлежащим малейшему оспорению.       Самое грустное было в том, что я действительно уповала на второй вариант. Почему-то в тот момент это предложение не казалось мне замаскированной фразой, смысл которой заключался в «бери лопату и копай себе яму». Мне думалось, что это так Реддл предлагал мне свою помощь, милостиво протягивал руку; возомнил себя моим рыцарем, что помогал выбраться из этого ада. Словно я висела на краю обрыва, жалобно держась одной рукой за выступ, и тут на горизонте появился Том, возвышающийся надо мной как ангел хранитель. Мне хотелось верить, что он возьмет меня за шкирку и одним махом достанет из бездны, вернув твердую почву под ногами, а не отдавит все пальцы, отправляя на дно.       Том, завидев мои сомнения, мягко добавил:       — Если хотите, конечно.       И, разумеется, я, уже узревшая в нём несуществующего героя, тут же согласилась. Удивлена, что я вообще не приняла его за своего принца.       Потому что в нашей сказке никогда не было персонажей, кроме нас двоих.

***

      Дорога к нему домой прошла в тишине.       Я много думала о предстоящем разговоре, искоса пытаясь подглядывать за его расслабленной позой и спокойным лицом. Казалось, что происходящее было целиком и полностью нормальным. Что-то, что входит в его стандартный распорядок дня.       Руки, усеянные переплетениями выпуклых вен, невольно навевали мысли о том, сколько у него было женщин. Почему-то в голове не складывался портрет Реддла как заботливого парня, целующего в щеку перед работой по утрам, но и на сукиного сына, требующего отдать все подарки после расставания, он тоже не похож. Не думаю, что у него были проблемы с привлечением внимания у противоположного пола, поэтому на звание одинокого неудачника он тоже не претендовал.       Впрочем, за мои размышления все сказал масштаб проведенной выставки.       Я не могу сказать, что он вызывал во мне ярое вожделение, заставляющее обычных девушек вешаться, или просто романтический интерес. Да, меня к нему тянуло, как магнитом, но это скорее походило на дикое необузданное течение горной реки, чем фанатичное желание затащить красивого мужчину в постель.       — Вы с такой придирчивостью разглядываете мой профиль, мисс Грейнджер, что мне становится страшно.       — Просто задумалась, — я пожимаю плечами. — О своём.       — И что же, — он плавно поворачивает руль. — Нашли ответ в изгибе моего подбородка?       Я награждаю его недовольным сощуренным взглядом.       — Нет, — раздраженный скрежет моих зубов слышен, кажется, всему шоссе. — Но я надеюсь, что его мне расскажете вы.       Повисает молчание.       Кажется, напряжение, застывшее в салоне автомобиля, влияет только на меня, раз Том как сидел расслабленный, так и продолжает. Одним касанием он включает радио, заставляя из динамиков литься чистым звуком песню группы Queen. Я продолжаю исступленно сверлить взглядом его правую скулу, практически не моргая, то незаметно сжимая руки в кулаки, то разжимая. Неужели для него это не более, чем стандартный ужин? Он действительно не осознает масштаба кошмара, творящегося в моей черепной коробке?       Похоже, его не так уж и сильно волнуют мои проблемы. Это, конечно, ожидаемо, но зачем тогда вешать мне лапшу на уши? Чтобы поиздеваться? Мне казалось, что уж это точно не в его стиле.       — Успокойтесь, мисс Грейнджер, — устало выдыхает Реддл, нервно постукивая паучьими пальцами по рулю. Видимо, мы попали в небольшую пробку. Чудно. — Такой красивой леди тревога не к лицу.       — Я бы посмотрела, как бы вы вели себя на моем месте, — огрызаюсь я. Хочется стряхнуть с себя эти дежурные фразы, как шелуху.       — Так я и был, — отзывается Том, облизывая губы. — Много-много лет назад.       Сердце начинает биться как загнанный зверь.       Я настороженно всматриваюсь в его расчетливый острый взгляд, направленный вперед, и задаю вопрос прежде, чем успеваю как следует обдумать:       — И вы выбрались?       Реддл принял (не)тактичное решение промолчать. На самом деле, отсутствие ответа на этот вопрос должен был послужить тревожным звоночком, — а лучше бы огромный колоколом, — что пора, Гермиона, драпать. Происходящее, бесспорно ужасает уронами твоей психики, но ущерб всегда можно возместить у специалиста, а не у незнакомого мужчины, которого ты едва знаешь. Да ты, черт возьми, даже не знала, куда он тебя везет, не говоря уже о том, чтобы написать кому-нибудь из друзей. А ведь это могло спасти тебе жизнь.       Ну, ту, другую. Прошлую. В которой были, разумеется, изъяны, покоцанные участки, но в пределах нормы — обычная жизнь обычного человека. Рай да и только.       Но нет.       Глупо, безрассудно и абсолютно бессмысленно. Спустя время я могу стопроцентно заявить — оно того не стоило, Гермиона. Открывай дверь прямо сейчас и выпрыгивай из машины. Беги, пока не поздно. Риск себя не окупит, а смеяться и хлестать шампанское в конце будет только Реддл. Не ты. Самое время очнуться.       Вместо этого я, поджав губы, отвернулась и беспомощным взглядом уставилась в окно.       Остаток пути я провела в размышлениях, что же, черт возьми, такое увлекательное мог рассказать мне Том. На тот момент вся ситуация казалось мне наполненной беспросветным мраком, без возможности перемотать время назад, а потому во мне сражались два бурных потока мыслей: первый вопил от нездорового желания получить волшебную пилюлю, чтобы всякие ужасы перестали мне вдруг мерещиться, а второй, осознавая реальность, уповал на то, что Реддл поведает мне, как с этим дальше жить. Пить какие-то препараты, быть может. Посетить определенного врача, сходить в храм, шептать дурацкие мантры по утрам или что-то в этом роде. Скажет, что теперь самое время продать душу искусству и вручит холст, чтобы мы малевали эти адские ужасы вдвоем. Ну должно же быть какое-то решение, верно?       — Мы почти приехали.       Я неосознанно крепче сжала сумочку, рассматривая пейзажи, освещенные уличными фонарями. Вот и наш импровизированный пункт назначения.       Судя по всему, Том — как и, собственно, ожидалось, — проживает в каком-то типичном элитном райончике, где в ряд построились дома важных дядь. То есть, я приехала к нему домой. Наверное, это действительно рациональное решение. Наша тема для разговора точно уж не для ушей любопытных официанток.       Не то чтобы я шибко интересовалась внешним видом дома, но снаружи он выглядел куда менее помпезней, чем остальные. Вечер определенно был на редкость леденющим, заставляя приобнимать себя руками и поежиться, поскорее желая оказаться в теплом помещении. Плащ, казавшийся мне вполне нормальным вариантом для осени, сейчас являлся насмешкой для низких температур.       Том, завидев мою реакцию, едва слышно хмыкнул, но ситуацию комментировать не стал.       Он провел странные махинации с системой безопасности, дабы нас на легальных началах впустили в его обитель, и спешно зашагал по брусчатой дорожке. Краем глаза я осмотрела дом — дорогой и статный вид, двухэтажный с небольшой беседкой где-то на стороне. Так и вижу Тома, делающего шашлыки с друзьями. Интересно, а у него вообще есть друзья?..       Я старательно затолкала свою желчь обратно в глотку.       Щелкнула дверь, свет неспешно включился по коридору и кухне-залу-столовой, что размером со всю мою квартиру. Реддл по-джентельменски снял с меня плащ, подсказал где ванна, а сам направился в главную комнату, пока я неспешно рассматривала минималистичный интерьер. Под стать ему.       Кто-то, а Реддл уж точно не поехавший барахольщик.       Я посмотрела на свое помутненное отражение. Лицо бледное, как поганка, слегка размазанная тушь, полностью стершаяся помада. Волосы давно потеряли некое подобие укладки, растрепанными прядями обрамляя острое напуганное лицо с отголосками терпкой усталости.       Нужно помнить, зачем я здесь. Вести пустые разговоры и непринужденно пить вино с мистером Реддлом явно не входит в мои планы.       Я сделала глубокий вдох, опустив голову вниз и оперевшись двумя руками о раковину.       Пора. Я хочу выбраться из этого ужаса, или нет, в конце концов?       Дорога до комнаты прошла быстро, как щелчок перед лицом, и вот Реддл уже с мягкой очаровательной улыбкой отодвигает стул.       — Присаживайтесь, мисс Грейнджер.       На небольшом столике стояло два бокала, очевидно, с вином. Впрочем, ничего плохого я в этом не видела. Такие разговоры проводить на сухую себе дороже.       Я, сглотнув ком нервозности, стоящий в горле, настороженно присела. Но Реддл всё не уходил — так и стоял позади моей спины, как чёртово привидение, дыша слишком громко в повиснувшей тишине. Я не знала, какого хрена он творит, но всё покорно ждала, когда он снизойдет до меня и наконец объяснит причину паузы. А он всё стоял и стоял, периодически наматывая на палец выбившиеся из пучка пряди, пока я начинала чувствовать необъяснимую тревогу, ворочающуюся где-то под рёбрами.       Тем временем во мне что-то трепетно шевельнулось. Я мгновенно насторожилась, прислушиваясь к собственным ощущениям. Это как лёгкое дуновение ветерка; словно кто-то, стремительно от тебя уходя и поворачиваясь спиной, решает обернуться и, вопреки всему вашему расставанию, останавливается.       Будто кто-то внепланово изменил траекторию маршрута.       Что-то во мне подобралось, прислушалось, вздернуло морду наверху, словно услышав немой призыв хозяина. Я сомневалась, что я была владелицей своих ужасов и пороков, что я была во власти управлять всеми своими волдырями, что покрывали меня изнутри и лопались, изливаясь разъедающей кислотой. Я была не более, чем их временным пристанищем, когда Реддл был их полноправным хозяином.       И он умышленно пробудил во мне это что-то.       Оно потянулось своими ручками вверх, как ребенок, весь вечер ожидающий любимого папочку с работы, и я почувствовала, что не могу этому сопротивляться. Все тёмное во мне затрепыхалось, прохрустело суставами, как от продолжительного глубокого сна, и жадно начало впитывать каждый вдох-полухрип Тома, стремясь перелиться из моей глотки в его.       Я больше не принадлежала самой себе. Невольно я сама затерялась в этих монстрах, как кислотная клякса среди серой массы, но, казалось, все звуки сузились до тяжелого томного дыхания, уже ударяющегося о мой затылок, проникающего под кожу, отключающего связь с реальностью. Реддл знал все мои болевые точки, на которые даже давить не надо — так, слегка подуть, привлекая внимание, — и я уже растворялась, прощалась с контролем, чувствуя, как импульсы ударами тока облизывали позвоночник. Кожа покрывалась мурашками, как ползущими жуками, пока я, слегка приоткрыв рот в подобие тёмной воронки, чувствовала, как любая влага во рту иссыхает.       Тот вечер мне казался галлюцинацией, лютым бэдтрипом, жесткой побочкой от каких-нибудь грибов на типичной вечеринке. Я не помню, что было передо мной, зато я чувствовала, я слышала, я вдыхала запахи, которые щекотали ноздри и намертво въедались в рецепторы. Словно Реддл и был моим личным противопоказанным транквилизатором, и именно сейчас я пожинала плоды принятого мною решения, чувствуя чужой глубокий вдох где-то в районе шеи.       Я слегка прикрыла глаза, сосредотачиваясь на собственных ощущениях. Я не могла сконцентрироваться, весь поток моих мыслей сделался тягучим и вязким, как кисель, но мое тело ещё было способно функционировать.       Он меня нюхал.       Нежно приникал слегка влажными от вина губами к шее, покрывая неспешными медленными поцелуями. Он задабривал не то меня, то ли то, что во мне жило, что наслаждалось его действиями, едва не мурча от удовольствия. Его действия сравнимы между чем-то вязким, эластичным, медленным, как под стать тому, что слизью покрывало мои легкие. Такую палочкой поддень да наверх вытяни, и она растянется, как змея, только потом на дно заберет ещё и саму палочку. Либо разломит её пополам.       Реддл терся носом о мою шею, проводя шершавым языком по чувствительной коже тонкой шеи. Такую даже свернуть не трудно — так, слегка обхвати пальцами и надави чрезмерно сильно.       — Гер-ми-о-она…       Он произнёс его чуть ли не по слогам, шипяще, самодовольно, удовлетворенно, едва не промурлыкав. Я сидела, натянутая как струна на скрипке, впитывая в себя его бархатный голос, как губка, мысленно хороня все эти воспоминания внутри черепной коробки. Казалось, что если до меня дотронется кто-нибудь другой — хлопнет по щеке, успокаивающе сожмет плечом, — я просто перестану существовать. Испарюсь. Отключусь навсегда. Как струна, которая от прикосновения ошметками разлетается в разные стороны, а музыкант испуганно пялится то на скрипку без струн, то на шокированных зрителей.       Ласковый поцелуй в плечо.       Легкий, невесомый, сравнимый с самой первой дозой кокаина — вызывает зависимость, пробуждает еще большее желание, еще-еще-еще, все деньги отдам, только продлите, только…       — Пожалуйста… — шепот. Жалкий, надломленный, как скулёж.       Реддлу, кажется, вообще наплевать, что я там бормочу себе под нос в полубреду, он лишь мягко отстраняется, немо приглашая в комнату. Для уединения, для нечто куда более интимного и мрачного, чем секс.       Дорога к его комнате ощущается пробелом в голове. Он что-то неясно шептал мне на ухо, рассказывал какую-то чушь — опять про свою скверну и мрак, наверное, — периодически прикасаясь губами к зудящей от прикосновений коже. Я чувствовала, как напряжение внутри меня все нарастало, грозясь разорвать целиком, и Том, казалось, тоже это понимал, раз ловким быстрым движением снял с меня платье. Все это казалось сном, настолько нереалистичным и размытым все было. Заблюренной фотографией, расфокусированным кадром. Где-то на задворках сознания я понимала, что происходящее было неправильным, противоестественным, что Том не спас меня — скорее наоборот, — он как раз таки отдавил мне пальцы и прямо сейчас наблюдал, как я лечу во тьму, испуганно распахнув глаза.       Только спустя время доходит, что Реддлу, в общем-то, и не надо было никогда спускаться в ад. Он в нём далеко не гость, как я. Он и есть воплощение Ада. Худшее, что я когда-либо видела.       Атлас приятно охлаждал разгоряченную кожу. Все во мне чесалось изнутри, скребло, царапалось, стремясь вырваться наружу. По ощущениям было похоже на ломку — хоть в ледяную воду кинь, а этот зуд и неясный шепот, доносящийся со всех сторон, не уйдет, не получив желаемое.       Иногда я думаю, что тогда правда выпила тем вечером какую-то дрянь. Я смотрела в лицо Тому жадно и ненасытно, как обезумевшее похотливое животное, но иногда в голове словно срабатывал переключатель, и мне мерещилось, что лицо Реддла — и не его лицо вовсе. Все было размыто, но его глаза — багряные, алчные, с разрезанным зрачком, впечатывались в сетчатку настолько сильно, что, казалось, будто они срослись с ней. Юркнули под кожу дрожащего века, пресекая малейшие попытки избавиться.       — Я, — укус, — расскажу, — выступающие капельки крови, слизываемые шершавым кончиком языком, — тебе, — нежный поцелуй, — правду.       С губ слетел тихий стон.       Забавная, наверное, деталь, но я не припоминаю, чтобы он меня вообще целовал. Хотя нет, помню. Под конец. Завершил свой сольный концерт, нажал на последнюю ноту.       Потребовал море аплодисментов.       Эти моменты ощущались как на быстрой перемотке — подушечки пальцев, трепетно пересчитывающие ребра, мокрые дорожки языка, звонкий щелк застежки лифчика, и огонь, сосредоточенный не где-то внизу, а именно в районе грудной клетки — как воспламеняющееся ядро у Земли.       Словно там было сосредоточено все, что творилось в моей голове, слипшееся с друг другом в один большой горючий комок. Ослепительную сферу, свет которого тебя сожжет заживо.       — Том, я…       Я изогнулась дугой, словно кто-то подсунул мне под спину рой железных гвоздей. Реддл не шибко со мной церемонился, выводя бурыми мазкам яркий контраст между собственными поцелуями и жесткостью, с которой он в меня вколачивался. Периферическим зрением я подмечала, что у него даже не залегла складка на лбу, как это часто бывает от удовольствия, словно происходящее не имело ничего общего с его истинными желаниями. Что я, по своей натуре, даже не могла удовлетворить его базовые физиологические потребности. Иногда из его глотки вылетало утробное животное рычание, не сулящее ничего хорошего. В нём не было ни капли человеческого, ничего, что свидетельствовало бы о его удовольствии, лишь что-то более глубинное, мрачное. Так рычит адский зверь, запертый в золотую клетку. Словно нечто металось в нем так же, как и металось во мне, не находя в сексе никакого спасения. И это пугало.       Боль внизу постепенно спадала так же, как и жесткие толчки, что со временем становились медлительнее. Почему-то мне не казалось тогда это концом, — скорее началом чего-то ужасного. Неотвратимого. От чего я уже не смогу сбежать, как в прошлый раз.       В этот раз у меня даже не было выбора.       Он просто резко остановился — прямо посреди процесса, все еще одетый в измятую рубашку, — и впился в меня своими глазами, засасывая все глубже, ускоряя течение горной реки. Любопытство сгубило кошку, да. Потому я смотрела на него, чувствуя, как его тьма вливается в меня, как в какую-то пустую склянку, свободный сосуд, раскрывая рот в немом крике.       А потом, наклонившись настолько близко, что кончики наших носов соприкоснулись, произнес:       — Я покажу тебе.       Мрак.       Я не знаю, как объяснить то, что случилось после. Иногда мне мерещилось, будто я попала в Ад, и это — мой очередной круг, намеренный стереть меня с лица земли. И лучше бы так и было. Лучше бы он меня стер, превратил мой разум в пыль, столкнул в пустоту, чтобы я просто повисла в ней камнем, как в космосе.       Но я помню. Помню в таких мельчайших деталях, что порой фантомно все еще чувствую свой палец, что Реддл захватил в свой рот. Влажные десна, зубы, язык, фаланг, невольно упирающийся в нёбо.       И хруст.       Вначале я даже не поняла, что произошло. Просто почувствовала резкую опаляющую боль, как скрежет раскаленного металла. Я закричала, пытаясь вырваться, но Том нависал надо мной, как коршун, придавливая к кровати, не разрывая зрительный контакт. Чтобы я не только видела, но и чувствовала и осознавала в полной мере, в каком аду я варюсь.       Он не собирался останавливаться.       Он все грыз и грыз, разрывая мягкую ткань, доходя до оголенной кости, пока я пыталась метаться по кровати, комкая в ногах простыню. Все лицо было влажным из-за бесконтрольно льющихся слез, и я постоянно отворачивалась от этого вездесущего взгляда, который заглядывал куда-то внутрь, в самую сердцевину ужаса, происходящего внутри. Никакого спасения от этого не было.       Реддл все ел и ел, погружая в рот все остальные пальцы, периодически демонстративно облизывая губы, покрытые кровью. Казалось, в ней было все: мое заплаканное лицо, искаженное в гримасе ужаса и боли, наволочка подушки, острый подбородок Реддла. Казалось, эти красные пятна были везде, куда бы я не смотрела, пока в глубине мыслей я жалобно скулила о том, что хочу сама стать этим пятном, раствориться в тканях так же, как жидкость, что мгновенно впиталась. Лишь бы все прекратилось, лишь бы остановилось, Господи, пожалуйста, пусть он остановится, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, я…       — Вот тебе правда. — он выплевывает эти слова в ушную раковину так хлестко, что некоторые капли крови вылетают из его рта прямо на нежную покрасневшую кожу. — Тебе нравится?       У меня не было сил, чтобы говорить. Все мои всхлипы и хрипы были задушены в зародыше, ошметками валяясь где-то в трахеи. Я была выпотрошенной куклой. Такой же безвольной и немощной, только вот тоненькие ниточки, удерживающие меня на плаву, были беззвучно перерезаны.       А мой Ад все не заканчивался и не заканчивался, словно видео, что ранее было на быстрой перемотке, вдруг замедлили, желая до последнего насладиться происходящим. Реддл был и зрителем, и оператором, и продюссером, и режиссером, и актером, он и был здесь всем. В нём была сосредоточена сама тьма, он служил моей личной карой, Адом, которому не будет конца.       Этот сукин сын не перегрыз мне вены, хотя я просила, нет, умоляла его сделать это. Давай, оборви последнюю ниточку, ни я первая, ни я последняя, чего тебе стоит-то, ты-то свой приз уже получил, так выкинь меня, как ненужный мусор, не оставляй меня с этим жить, пожалуйста, Реддл, пожалуйста, да, ты выиграл, молодец, избавься теперь от остальных участников, ну же...       Казалось, все мои приглушенные мольбы, доходящие до истерии, просто падали в тишину, с громким эхом летя куда-то вниз. Это как говорить в пустоту, потому что Том, казалось, действительно просто меня не слышал. Его взгляд был отчужденный, замороженный, словно он и не здесь был вовсе. Телесная оболочка осталась, но сам он был где-то далеко во тьме, пропитываясь зловониями.       Я молилась, чтобы я умерла от болевого шока. Вырубилась и больше не проснулась. Иногда я просто молилась ломким дрожащим шепотом, замаливая все свои грехи при жизни, надеясь, что я просто попаду в рай по истечении смерти.       Но чуда так и не произошло.       Том продолжал поедать мое предплечье, а я так и не отключалась. Кажется, мой пик настал тогда, когда он впился острыми зубами мне в локоть. Наступила блаженная желанная тьма, которая встретила меня как мать своего потерявшегося ребенка. Мне казалось, что вот он — мой долгожданный конец. Что все свои муки и ужасы я оставила при жизни.       Но нет.       Как и свойственно большинству наказаний, память о них никто не спешит стирать. Да, ты пережил нечто аморальное, выходящее из всех возможных рамок, но кого это, собственно, волнует? Жизнь продолжается. Солнечный палящий диск продолжает выходить из-за горизонта, счастливые парочки гуляют по парку, держась за ручки, а очередные художники вновь устраивают пафосные выставки, посвящая своим идиотским картинам столько времени. И никто, никто из них не подозревает, какое уродство живет среди них на самом деле.       Потому что как бы я не хотела смерти, я проснулась на следующий же день.       Под меланхоличное тиканье кардиограммы лучшей больницы Лондона.

***

      — С ней что-то не так, — громко провозглашает Фред, откидываясь на спинку кресла. — Ты посмотри на её лицо. Да она же обдолбанная!       — Скорее всего она наглоталась таблеток, — Джордж пожимает плечами, всматриваясь в экран. Бледное девичье лицо, каштановые пряди, свисающие соплями. — Чтобы сдохнуть под конец видео.       — И все равно я не понимаю, — упрямо продолжает Фред. — Каких грибов нужно нажраться, чтобы выдать это? Какие таблеточки там прописывает её психиатр?..       — И все равно я не думаю, что это какой-то психоз, — задумчиво произносит Джордж, рассматривая лицо Гермионы. — Посмотри ей в глаза, Фред. Лицо уставшее, но глаза ясные. Она полностью понимает, что говорит.       — Они мутные, — со скепсисом произносит Уизли, закатывая глаза. — Это очевидно.       — Сейчас. Под конец видео, — Джордж, вопреки всем протестам брата, быстро выхватывает мышку из-под его пальцев и отматывает с начала до поздней середины. — А теперь? Скорее всего, позднее у неё просто начали действовать таблетки, — он с безразличным видом пожимает плечами.       — Ты же не веришь ей, да? — с прищуром спрашивает Фред. — Джордж?..       — Каждый верит в то, во что хочет верить, — он неопределенно пожимает плечами, отворачиваясь и собираясь выйти, но в последний момент бросает тусклым голосом через плечо: — Хоронят её, кстати, во вторник. — А затем добавляет:       — За счет Тома Марволо Реддла.