Der Anfang vom Ende

Он помнил всё так отчётливо, будто это случилось с ними вчера. Прогуливался по аллеям Пратера в компании ровесников-сослуживцев, наслаждаясь очередной передышкой в череде кровопролитных войн, как вдруг заметил посреди праздничной сутолоки силуэт, странным образом запомнившийся с самой первой их встречи. И суть заключалась отнюдь не в богато расшитом камзоле, не в щедро напудренных волосах, вовсе нет. То были пронзительные голубые глаза. И нос. О, чудеснейший нос! Сложно спутать такой с чьим-то другим. И чёрт его дёрнул (или изрядный градус): он пробился к нему сквозь толпу, растолкав локтями прохожих, и порывисто ухватил знакомца за руки. Мягкие. Удивительно мягкие, тёплые, даже горячие. Тогда сие обстоятельство показалось Карлу диковинным, пускай спустя годы и вошло в своего рода привычку. Сколько раз касались Шварценберга эти горячие руки, касались так, что хотелось кричать от переизбытка чувств. Но ему никогда не позволяли припухлые губы, в порыве страсти сминаемые так же легко, как у иной девицы в придорожном трактире. В своё время познали они вдоволь подобных забав, свойственных бурной молодости военных по призванию. Однако Карл не ожидал, что губы министра напомнят ему о чём-то подобном. Крылся в том некий смысл, который мастера слова вместили бы в несколько фраз, клеймящих любого, кто познал оный. Похоть. Страсть. Одержимость. Впрочем, ни о чём подобном и речи быть не могло! Карл всего лишь смотрел на знакомца так, словно тот представлял из себя чудо природы, о коих Клеменс столько поведал ему в ходе сокровенных бесед. Тогда молодой офицер воспринимал всё, чем бы не желал поделиться новый знакомый, с восторгом ребёнка. Такова уж была его служивая доля. Разумеется, он благодарил небеса за то, с каким рвением занимался отец образованием сыновей, помнил своих первых учителей, любимого духовника. Однако призвание, отведённое Карлу с рождения, положило конец просветительским начинаниям. Свинцовые тучи на горизонте не заставили себя долго ждать: одна кровопролитная война сменялась другой. Куда позже он вновь принялся за собственное образование, ведь поручения, выдаваемые ему, становились всё меньше связаны с родной стезёй - армией. И в этом чуткая Нани всегда ему помогала. Многим обязан он был остроумию и проницательности жены: прежде всего - светской ловкостью и обходительностью, каковые исправно ему пригождались. Но прежде… Прежде Карл слушал с неподдельным интересом о естественных науках, достижениях изобретателей и балансе сил на континенте, не в силах утолить проснувшуюся жажду к знаниям. А, может, то была не она. Просто Карл предпочёл не задумываться об этом, пока не стало для него слишком поздно. Пока тот, кто являлся причиной стольких противоречивых чувств, не толкнул его с мягкой улыбкой в чёрную бездонную пропасть. «— Благодарю вас, граф, я бы хотел…» «— Знаю, чего бы вы хотели. Меня.» Каково было услышать подобное из уст человека, чей образ преследовал Карла на протяжении десятка лет, не оставляя его мыслей надолго! Увы, приземлённая суть, таившаяся в чужой покровительственной насмешке, овладела им в кратчайшие сроки. Да и как устоять после невесомого, но столь желанного прикосновения губ. Совсем как у деревенской девчонки. А следом - не дать воли рукам, как некогда сгоряча доводилось. Сдёрнуть цветастое платье, расплести завязки хлопковой рубашонки, забраться ладонью под лиф. Стянуть с чужих плеч расшитый сюртук, расплести корсет дрожащими пальцами, запустить руку под ворот рубашки и огладить тяжело вздымающуюся, плоскую грудь. После дело оставалось за малым. Аккуратные соски, чувствительные до смешного. Упругий, но нежный живот. Хорошо развитые бёдра и аккуратный член, поначалу всё же приведший в некоторое замешательство. Если бы он смутился сильнее, Клеменс наверняка оттолкнул бы его, отказавшись от собственных притязаний. Ведь граф нуждался лишь в тех, кто с должным усердием потакал его желаниям и капризам. И всё же генерал, разморённый блаженной усталостью, в конце концов получил необходимое поощрение. Тогда лицо Клеменса преобразила усмешка, какой Карл прежде не видел ни разу. Хрупкие пальцы министра схватили князя за подбородок и прошлись по приоткрытым губам в таком явственном проявлении ласки, что бравый вояка, казалось, окончательно позабыл супружеские обеты и без сожаления попрал бы вновь общественную мораль, безжалостную ко всем, кто её нарушает. Разумеется, у Клеменса имелось внушительное алиби: это самое общество, ревностно пекущееся о благочинии окружающих, слышало лишь о том, о чём он сам дозволял распускать слухи. Пикантных историй у именитого Дон Жуана в запасе имелось сполна. Не требуется много сноровки, чтобы волочиться за ослепительной светской львицей, не способной противостоять обворожительности молодого посла, а после - вознёсшегося на невиданные высоты министра. Другое дело - завоевание благосклонности добропорядочного семьянина, чьё сердце оказалось уязвимо перед красотой провинциального дворянина, в своё время успешно воспользовавшегося новым знакомством для расширения связей в имперской столице. Поначалу Вена виделась Клеменсу не слишком приветливой, пускай и лишённой холодности и высокомерия, обыкновенно присущих высшему свету. Только со временем познал он всю прелесть её барочной красы, пускай душа его осталась на берегах Рейна, среди дремучих богемских лесов. И вот, спустя годы роковой случай связал его со старым знакомцем такой ужасной, отвратительной тайной, которую обоим суждено унести с собою в могилы. — Недурно, Филипп. Очень недурно. Только, ради Бога, не скромничайте: это вам не к лицу. Чужие слова легли бальзамом на душу, истерзанную бесчисленным множеством противоречий. Он ведь по-прежнему любил жену - свою драгоценную, заботливую Нани, на чьих плечах нынче лежала обязанность по воспитанию троих сорванцов-сыновей, уже грезивших о том, чтобы пойти по стопам отца, вынужденного слишком часто разлучаться с ними. Карл обожал её всем своим сердцем, при первом удобном случае сочинял письма, оставляя меж строчек с описанием служебной рутины множество нежных слов и добросердечных напутствий. А Клеменс… В конце концов Клеменс тоже стал для него кем-то особенным, тем, кого Шварценберг, пожалуй, не пожелал бы знать и во век, коли знал, чем это для него обернётся. Обворожительный «красавец Клеман», о котором по-прежнему вспоминали в парижских салонах, куда Карл был обязан являться по долгу посольской службы. Здешнее общество князя приняло с теплотой, отозвавшейся на его собственные радушие и гостеприимство. Однако ещё не раз слышал он затаённые вздохи по предыдущему посланнику и потому чувствовал себя донельзя странно. Порой и вовсе хотел расхохотаться в лицо несчастным, некогда попавшим под чары графа Меттерниха. Ведь как никто другой их понимал. — Это было прелестно, mon cher, в самом деле. Воцарившееся безмолвие давило на Шварценберга всеми водами далёкого могучего Рейна. И если бы не руки Клеменса, мерно гладившие его по груди и губам, он бы в мгновение ока канул на самое дно. — Не сомневаюсь, мы с вами ещё побеседуем так. И не раз. Повисшую в воздухе неловкую паузу прервал шумный вздох. Вздох затаённой скорби и облегчения. — Все непременно... - затаённая меланхолия блеснула в глубине тёмных глаз. Едва совладав с собственным телом, Карл перехватил пальцы Клеменса, лежавшие поверх его искусанных губ, и бережно их поцеловал. Ловушка захлопнулась. Генерал угодил прямиком в капкан этих холёных, перепачканных чернилами рук, с лёгкостью доломавших бы тело, изувеченное в ходе многочисленных войн. Ведь душу его граф уже погубил. И не испытывал от этого ни малейшего угрызения совести.