Не заперто

Усталость – это единственное, что он ощущает сейчас, лежа на спине в своей постели, привычно задернув шторы и заперев дверь. Вчера был шок, потом ему на смену пришли решимость и злость, но сейчас, после разговоров, врачей, обследований и снова разговоров не осталось ничего. Тело ощущается чужим – каким-то тяжелым, бесполезным и в то же время пустым и легким. Вроде бы ничего не поменялось. Рост, вес, обхваты – все осталось прежним. Но все же даже не глядя в зеркало Кацуки может точно сказать – это больше не его тело. И зеркало лежит в ванной комнате осколками именно для того, чтобы оно не могло ему об этом напомнить. Кровь все еще стекает по пальцам с разбитых костяшек, а он не чувствует ни боли, ни желания ее остановить. Хорошо, что здесь темно. Глаза устали за день. Хорошо, что еще почти никто не знает. Родителям тоже еще не сообщили. Договорились не сообщать, пока не будет хоть какого-то плана действий. Так лучше, иначе мать будет волноваться. Еще и мозг вынесет. Хотя, может и нет. Кацуки никогда не знал, в какой момент в ней включится ее готовая баловать и все прощать личность, а когда она превратится в берсерка. Дверь открывается бесшумно, Кацуки скорей чувствует, чем слышит. Кожей ощущает упавшую на него полосу тусклого света из коридора. Она исчезает мгновенно, но этого достаточно, чтобы он заметил. Раньше он бы вскочил с кровати и пинками выгнал бы непрошенного гостя прочь из комнаты. Потом бы только стал разбираться, кто он и зачем пожаловал. Да и то, вряд ли. Сейчас ему лень даже открыть глаза. Кто-то очень аккуратно садится на край кровати у его бедер, стараясь не потревожить. Только не это. Кацуки устало ищет в себе эмоции, которые помогли бы ему подняться и вломить незваному гостю. Не находит. Ничего, кроме сонной усталости. И он остается неподвижным. Проходит минута, две. Гость сидит молча, и только неровное, робкое дыхание выдает его с головой. Кацуки жалеет, что не может вырубиться в его присутствии, а тот уходить будто бы и не собирается. – Запертая дверь для тебя, что, как приглашение, чертов Деку? Деку вздрагивает, судорожно вдыхает, почти глотает воздух, чтобы ответить: – Там не было заперто… Тогда еще повезло, что это всего лишь Деку. Мало ли кого могло сюда принести. Хотя нет. Хуже и быть не может. Даже завались сюда Шигараки со своими приспешниками, было бы лучше. Кацуки мысленно произносит одно-единственное «бля» и ничего не отвечает. – Каччан, – не выдерживает Деку еще через пару минут, но ничего больше не произносит. Кацуки не нравится его голос. Виноватый, дрожащий. Опустошенный, как будто это у него отобрали причуду. И эта робость не нравится Кацуки еще больше. Он пересиливает себя и открывает глаза. Деку сидит сгорбившись, словно пытается казаться меньше, пытается не раздражать. Несмотря на темноту комнаты, Кацуки легко ловит его расстроенный взгляд, а в нем полное непонимание, как жить дальше. – Заткнись, дерьмо-Деку. Это не ради тебя. Кацуки знает, что это не так. Он прикрыл Изуку не ради собственного эгоизма, не ради ощущения великой жертвы героя. Наверное, в тот момент он был ближе всего к тому, чтобы на миг или минуту перестать им быть. Но этот чертов Деку не должен был снова остаться без причуды, тем более без «один за всех». Без того, что оставил ему в наследство Всемогущий, кого еще предстояло превзойти. Хотя, предстояло ли? Деку не отвечает. Смотрит своими бездонными зелеными глазами. Горбится, как побитая собака, опущенных ушей не хватает. Должен бы бесить, но не бесит. Смотреть на него как-то неприятно. Будто за грудиной тянет и скребет когтями. – Мне жаль, Каччан… Кацуки не в состоянии об этом думать. Он протягивает руку к лицу Деку, немного не дотягивается и движением пальцев приказывает наклониться. Деку подчиняется беспрекословно, будто торопится услышать волю умирающего. От этого сравнения смешно. Кацуки ловит непослушные, вьющиеся волосы Деку своими пальцами, сжимает резко, но не грубо и прижимает его голову к своему плечу. Теплый. Невероятно уютный. – Каччан?... – Заткнись, – Кацуки поворачивается к нему, прижимается губами к теплому лбу Деку. Теплый. Слишком реальный для всего происходящего. Живой и небеспричудный. И сейчас, когда он рядом, себя почему-то совсем не жалко. Нет, Кацуки до сих пор не знает, что будет дальше, и что теперь делать. Но сейчас это кажется неважным. Не требующим внимания. – Каччан… – Кацуки обещает себе врезать Деку, если тот начнет извиняться. – Спасибо. И за это тоже надо будет ему врезать. Но потом. А пока Кацуки тянет его за волосы, заставляя перелечь выше, удобнее для поцелуя. Губы Деку податливые и мягкие, касаться их приятнее, чем девчачьих, пахнущих какой-то мерзкой сладостью. От них пахнет ужином, гречневой лапшой и мясом, от которых Кацуки отказался, от самого Деку – мылом и хлопком белых полотенец. Кацуки пьет этот запах покоя и тепла, чувствуя, как от этого растекается жар по венам и тело, чужое, беспричудное тело становится послушнее, живее. Он прерывает поцелуй лишь когда пульс начинает стучать в ушах слишком громко, заглушая сбившееся дыхание Деку. В его блестящие удивлением глаза Кацуки предпочитает не смотреть. Просто укладывает голову Изуку себе на плечо и утыкается носом в его волосы. Он знает, что утром оба сделают вид, что ничего не было. Только Деку будет изредка бросать внимательные, полные заботы взгляды, когда ему будет казаться, что никто их не видит. Кацуки это устраивает. Как и то, что больше он не запрет на ночь дверь.