поцелуй в щёку

Серая стылость ночи продирается сквозь бумажные окна и оставляет тёмные разводы на его бледной коже. Холодно. Рядом с Тасянь-цзюнем всегда так невыносимо холодно, будто скальп сдирают ледяной сталью — а потом душно и больно. Потом по всей спине остаются ожоги от подушечек пальцев, потом раздвигают рывком бёдра и по губам растирают кровь. Чу Ваньнин никогда не думал, что это будет единственная возможность приблизиться к искренне любимому человеку. Может, это всё, что он заслужил за непересечённую гордость. Чу Ваньнин часто об этом думает, — потому что весь мир сжимается до отравленного ненавистью сердца Тасянь-цзюня, — но сейчас его мысли отчего-то расплываются мутными облаками. Это не так страшно — почти привычно после тысяч пилюль и эликсиров, что заливали ему в приоткрытый рот. Гораздо страшнее видеть сквозь муть в глазах светлый высокий потолок вместо полупрозрачного алого балдахина. Комната в темноте напоминает ученические с давно разрушенного пика Сышен. Минимализм и простор, в котором дышится легче, чем среди обилия позолоты и громоздких витиеватых ваз. Он делает вдох, ещё один — и в лёгких оседает пепел непрожитых дней. Ему бы закашляться, но это он, Чу Ваньнин, не смог уберечь своего ученика и свой дом — ему с виной и жить. Поэтому он только стискивает зубы. Кашель, боль и что-то горькое кипит в груди. Тасянь-цзюнь рядом шевелится, и в полутьме проявляются два лиловых глаза. Он всегда спит поверхностно, настороженно, как и подобает дикому зверю, поэтому достаточно лишь повернуться, чтобы разбудить его. Он подбирается ближе — хищник ползёт по земле — и касается губами его щеки. — Что случилось, Ваньнин? Сейчас же совсем раннее утро. Не спится? Кожа у него ледяная, но во взгляде будто бы отражаются те времена, когда он сшил для любимого учителя платок. (времена, которые Тасянь-цзюнь забыл.) Чу Ваньнин от этой странной, внезапной искры тепла начинает дрожать. Или это от холода? А Тасянь-цзюнь — Мо Жань — покрывает поцелуями его скулы, губы и веки, добирается до лба и судорожно вздыхает: — Ты весь горишь! — Ничего страшного, — Чу Ваньнин знает, что Мо Жань обязательно пошлёт за лекарем, будет долго кричать, чтобы тот шевелился быстрее и нёс только лучшие лекарства. Только не знает, сможет ли выдержать такую своеобразную, но заботу, в этом бреду, где чужие губы кажутся тёплыми и нежными. Слишком сложно это — жить в объятиях самого грозного императора и продолжать верить, что когда-нибудь пелена боли и обиды сойдёт с его глаз. — Я в порядке. — Ваньнин, мы ведь договаривались, — голос Мо Жаня будто бы становится надрывно-хриплым. — Ты должен заботиться о себе. Ты это заслужил. Заслужил ли? Если не смог спасти даже любимого ученика? Заслужил… это кажется странным бредовым сном. Абсурд, глупость, безумие — Тасянь-цзюнь опускается на колени рядом с его кроватью и кладёт на его лоб прохладную мокрую ткань. — Должно стать чуть легче. Потерпи немного, Ваньнин, я сделаю тебе кашу и всё пройдёт… у тебя появятся силы… я недавно купил лекарств, всё будет хорошо… Он шепчет это ему на ухо, словно маленькому ребёнку, свободной рукой перебирая шелковистые пряди и массируя виски. От этого бросает то в жар, то в холод — а потом в кипящее масло, где с души острым ножом срезают слои. Чу Ваньнин отворачивается, пытается завернуться в одеяло, но слёзы всё равно стекают ему за ворот нижних одежд. Это слишком жестокий выпад со стороны разума. Он всё ещё любит Тасянь-цзюня, — как любит Мо Жаня любым, его голос, его запах и острый взгляд, — но иногда, лёжа под его крепким телом, и правда мечтает о невозможном. О нежной любви. Он не смог спасти сердце Мо Жаня и всё равно жаждал детской наивности и искренности. Дурак. — Ты плачешь? — Мо Жань мягко разворачивает его лицо к себе, и на его улыбку ложится мягкий лунный свет. Чу Ваньнин думает — как же больно будет просыпаться. — Что случилось? Тебе что-то приснилось? Или тебе от температуры что-то мерещится? — он серьёзно хмурится, пока стирает крупные слёзы с бледных щёк. — Тогда я просто напомню, Чу Ваньнин. В жизни и после смерти, я всегда буду беречь тебя. Ты моя главная драгоценность, моё сокровище — и я люблю тебя больше жизни. Всегда любил. И Тасянь-цзюнь тебя любит. Яростно, по-дурацки, но… разве с ним можно что-то поделать? Ком слёз разрастается, давит на грудную клетку, и Чу Ваньнину остаётся только крепко сжать губы, чтобы не позволить вырваться тихим всхлипам. Он не знает, откуда в его разуме появились такие глупые фантазии, но любовь чувствуется так остро, так сладко, что он тает от невыносимой реальности происходящего. Чу Ваньнин поджимает ноги, почти исчезает в объёмном одеяле и думает — лучше бы он никогда этого не видел. — Ну что ты, золотце, — Мо Жань добавляет в свой голос игривость и лучистый смех. — Я с тобой. Я всегда буду рядом, слышишь? И не пойду варить тебе кашу, пока ты не успокоишься. Он сгребает Чу Ваньнина в охапку и подтягивает к себе — и под широкой грудью бьётся его безумное сердце. Поперёк рёбер идёт глубокий белый шрам. Чу Ваньнин сначала бессознательно ведёт по нему пальцем, а потом прижимается лбом. У Тасянь-цзюня нет такого шрама. Странно. К чему бы это? Но сердце Мо Жаня продолжает биться — размеренно, успокаивающе. И Чу Ваньнин впервые за жизнь позволяет себе закрыть глаза и представить, что оно и правда только его.