Закат

      Открыв дверь ключом, Минхо прошел внутрь квартиры. Знаете вот это ощущение, когда ты первый раз приходишь к знакомым, то сразу же замечаешь запах. Другой, не такой. Он может быть приятным или же не очень, но он ощущается таким чужим. А когда приходишь домой, в пусть и маленькую, но свою квартирку, даже не замечаешь его, ведь настолько привык. Просто пахнет домом. Думаю, всем это знакомо.       У Минхо же, когда он переступил порог, сразу же загорелись красные лампочки в голове, сигнализирующие о том, что здесь вовсе не как дома. Запах другой, не такой, как раньше. Он уже не вызывал чувство спокойствия, чувство покоя. Скорее, ему хотелось уйти куда-нибудь, лишь бы скрыться. Этот запах не был неприятным, вовсе нет, просто из-за него все казалось таким посторонним, словно он пришел не домой, а к незнакомцу, словно это не было тем местом, где они счастливо прожили три года своей жизни.       Он разулся и, привычным действием повесив пальто на плечико, прошел вглубь квартиры. Перед его глазами сразу же предстала картина, как его парень лежит на диване, закутанный в покрывало и обнимающий игрушечного черного кота. Минхо помнит, как на каком-то из их многочисленных свиданий он выиграл его в тире, попав по мишени, к сожалению его задетой гордости, раза с пятого. Тогда Сынмин так радовался, будто ему не игрушку подарили, а целый особняк, его глаза так горели, а с губ не сходила улыбка весь оставшийся вечер, пока он крепко обнимал этого кота. Прямо как сейчас. И Минхо бы стоило нежно улыбнуться и подумать о том, какое чудо сейчас дремало на их диване, но его губы тронула лишь грустная полуулыбка.       Он уже давно это понял, а почувствовал еще раньше. Просто в один день перегорел, словно лампочка в старом подъезде, про которою элементарно забыли. Ее не выкрутят, не поменяют, и она все будет оставаться в том же месте, только вот светить и греть уже не будет.       Как и Минхо, который все также приходил вечером домой, не чувствуя ничего.       Сначала было особенно тяжело — понимать и пытаться осознать, что все, что он испытывал, все, что чувствовал, куда-то испаряется, утекает, словно вода. Да так стремительно, что остановить нечем было. И как бы он ни пытался все вернуть, как бы ни старался вновь разжечь былые чувства, устраивая свидания, принося домой после работы букеты цветов и сладости, лишь бы увидеть счастливую улыбку человека, которая, почему-то, не приносила ничего, кроме боли, — никак не получалось. В голове вечные вопросы «Что делать дальше?», «Как жить с этим?», «Как ему дальше идти?». Ему. В одиночку. И медленно приходило осознание, что в представлении будущего, в котором раньше всегда было слово «мы», теперь же было лишь слово «я».       Его начал одолевать дикий страх. Он не мог найти причину всего этого, как бы ни пытался. Рылся в своей голове в поисках хоть какой-то зацепки, зарывался пальцами в волосы, да сжимал так сильно, до белых костяшек, но приходил всегда лишь к пустому «ничего». Да такому холодному, что ночные объятия человека, что раньше звезды на затянутом тучами небе мог зажечь, совсем не грели.       Этот человек по-прежнему мог звезды зажигать, но их Минхо уже не способен был увидеть.       Старший медленными, тихими шагами прошел в спальню и поставил портфель около стола. Затем развязал стягивающий шею галстук, но почему-то чувство скованности так и не отступило. Дышать было тяжело, будто воздух здесь был таким затхлым, густым. Захотелось окно открыть, но даже прохлада ранней весны тут явно помочь ничем не сможет.       Скоро деревья зацветут. В прошлом году было так красиво. Они с Сынмином старались выкроить свободные часы, чтобы полюбоваться на прекрасные цветки сакуры. Это было волшебно, особенно рядом с Сынмином, который из рук не выпускал фотоаппарат и все просил попозировать ему. Конечно, старший бурчал, что через объектив тот ничего не разглядит, но он был счастлив наблюдать за восхищенным выражением лица своего парня, когда у того получались особенно хорошие снимки. Именно он, этот человек, что тихо посапывал в гостиной, научил его видеть эту красоту, чувствовать ее. Но сейчас, когда он вспоминал все это, на его сердце медленно оседало что-то такое липкое и неприятное, заливая все яркое на душе сплошным черным цветом.       Он снял рубашку, натягивая через голову домашнюю футболку, и аккуратно повесил ее в шкаф. Когда он закрыл дверцу, медленно прислонился лбом к прохладной деревянной поверхности, прикрыв глаза. Еще совсем, казалось, недавно он бы спешил оказаться в теплых объятиях и получить привычный приветственный поцелуй в щеку, но сейчас он просто медленно вдыхал и выдыхал. Он ощущал такую беспомощность, будто его дом горел прямо у него на глазах, а он сделать ничего не мог, кроме как смотреть на то, как огонь пожирает конструкцию, не оставляя от былого прекрасного, уютного места ни пылинки.       Он просто устал. Устал каждый день надевать маски, притворяться, что все до сих пор по-прежнему, что ничего не изменилось, что Сынмин, как и раньше, центр его вселенной. Устал видеть в ранее любимых глазах тоску и глубокую печаль. Он устал лгать. Минхо же знал, что младший смышленый, умный парень, от него не могли бы скрыться все эти изменения. Может, единственно правильной вещью с его стороны будет сказать Сынмину, наконец, правду? Хоть он больше и не любит, как бы горько ни было признавать это, ему больно смотреть на то, как человек, что светился ярче солнца на небе, медленно угасает. Как они оба медленно угасают. Может, ему стоит просто уйти? Оставить все в прошлом, сохранить это счастливое время в своем сердце и с верой в прекрасное будущее для них обоих просто закрыть входную дверь с той стороны и больше никогда не возвращаться? Дать им обоим второй шанс на что-то, только уже с кем-то другим?       От этой мысли его даже не передернуло. Конечно, ведь она не являлась незнакомкой в его голове — он не раз думал об этом. Думал, да только сил никак не хватало что-то сделать. Хоть и чувств уже не было, он не мог все просто так отпустить. Казалось, что стоит потерпеть еще немного, переждать и научится заново любить, не останавливаться, и вот уже совсем скоро, за поворотом, их будет ждать новый рассвет. Только вот цвет неба, скорее, напоминал багряно-красный закат.       Минхо повернул голову немного в сторону, заглянув в свое отражение в зеркале на стене. Плечи его были опущены, а глаза — словно черная бездна, в которой не было ни единого лучика света. Такие потухшие, словно мутное стекло, смотрящие сквозь густой серый цвет на все вокруг. Даже на себя самого. В них не было ни радости, ни печали, лишь тягучая усталость, которая была во всем: в его движениях, словах, мыслях. И усердная работа сорок часов в неделю тут явно была не при чем. Мы это уже поняли, и он сам это прекрасно понимал.       Все становилось другим, теряло свои прежние краски. Все, что раньше радовало, превращалось в пустоту. Было такое чувство, будто все, что питало, все, что давало силы — все источники просто высохли. Он потерялся. Словно бежал один по темному лесу, которому нет конца. Хотелось крикнуть, что он выберется, что найдет путь, что будет продолжать слышать Сынмина, только вот его голос больше не был для него ориентиром в этой тьме.       — Минхо, — до его ушей долетел немного хриплый голос, и Минхо повернул голову к двери, ведущей в гостиную, а затем, когда его взгляд встретился с немного взволнованным взглядом Сынмина, он отпрянул от шкафа и встал ровно. — Ты дома, — чужие губы тронула еле заметная нежная улыбка, в которой читалась толика облегчения.       Старшему захотелось усмехнуться, ведь как дома он себя совсем не чувствовал. Не странно ли это — как могут измениться люди? Раньше его тело само несло его сюда, к нему, чтобы почувствовать тепло и то самое ощущение дома, которое дарил ему младший. А сейчас ему приходилось заставлять себя передвигать ноги. Раньше он смотрел в светлое лицо Сынмина, и его голова была полна мыслей, которые зарождались где-то глубоко внутри, а с кончика языка стремились сорваться те слова, которые хотя бы на толику способны описать его чувства. А сейчас он смотрел на него, и ему нечего было сказать.       Сынмин чувствовал это. Видел пустоту в любимых глазах. И улыбка медленно померкла, что не ускользнуло от взгляда Минхо. Они на том же месте, что были раньше, в той же квартире, что год и два назад, где все всегда стояло на своих местах. Даже Сынмин оставался прежним, лишь тоска омрачала его вид. И единственным, кто не вписывался во всю эту константу, во все это постоянство, был Минхо. Он портил всю картину, и это лишь разжигало желание убежать, скрыться, чтобы ничего больше не искажать.       Парни молча стояли и смотрели друг на друга. Казалось, они вели мысленный диалог, и с каждой секундой глаза Сынмина все больше искрились пониманием. Он ведь тоже устал. Устал от неопределенности, от недосказанных слов, от того, что с каждым днем его сердце покрывается все большим количеством трещин.       Он всегда был таким — понимающим. Он ведь действительно все понимал, ощущал и видел. Они же не были чужими друг для друга. По крайней мере, раньше. Только вот его все еще трепещущее при взгляде на любимого человека сердце не хотело ничего принимать. И оно было сильнее, чем разум, который твердил о том, что как раньше уже ничего не будет. Он видел, как у Минхо с каждым днем руки опускаются все ниже, оставляя возможность поднять их. Оставляя возможность хоть что-то сделать. Видел, что чувств больше не было, что его темные глаза потухли. И единственной вещью, что сдерживала Минхо, был Сынмин. Даже не сам он, а осознание того, что старший причинит ему боль.       Младший всегда был сильным. И именно по этой причине стойко выдержал то, что глаза Минхо медленно опустились в пол. Он сжал ладони в кулак, всего на секунду, впился ногтями в мягкую кожу, чтобы убедиться, что все это взаправду — весь этот холод. Сынмин понимал, что бороться за любовь должны двое, и если один из них больше не хочет, его ничто не может заставить. Наверное, он был достаточно сильным, чтобы отпустить, закончить все это, прекратить внутренние терзания Минхо. Он был достаточно сильным за них обоих. И если у Минхо не получилось сделать все это, он сделает за него. Он сделает ради него.       А Минхо тем временем не мог оторвать взгляда от пола. Не мог заглянуть в глаза Сынмина и увидеть в них отражение всего, что происходит между ними. Не хотел видеть всю эту боль, которую не желал, но причинял. Он не мог изменить что-либо, не мог сделать. И лишь одна мысль в голове — Сынмин не заслужил этого. Он дарил столько любви, сколько не могло бы поместиться ни в одном человеке. Он был ярким безоблачным небом, был утренней зарей и теми самыми цветами сакуры весной. Он был поддержкой, был крепкой конструкцией, которая держалась даже в самые тяжелые времена, был тем, кто за руку вытянет и потащит за собой, когда самому идти уже невозможно. Он был прохладным ветром в летнюю жару и теплым уютным пледом, согревающим в холодные зимние вечера. Он был всем, и он никогда в своей жизни не должен был ощущать себя нелюбимым, ненужным, брошенным. Минхо никогда не хотел, чтобы младший проходил через все это. И тем более никогда не хотел послужить этому причиной. Но это именно то, что они имели на данный момент.       Старший сжал челюсти и махнул головой. Он должен найти в себе силы. Должен перестать мучить то единственное светлое, что было в его жизни. Он должен был перестать затмевать этот яркий свет и позволить ему сиять, пусть и не для него. Минхо поднял глаза с решимостью, словно у него открылось второе дыхание. Но когда их взгляды встретились, руки старшего мелко затряслись. Он увидел перед собой Сынмина, который нежно улыбался, смотря на него. Его брови не были нахмурены, а выражение лица будто твердило «я все понимаю, я сделаю все сам, я сделаю так, чтобы тебе было легче», а в глазах читалось молчаливое «я все равно буду любить тебя», и это было словно пытка.       Вина пожирала тело Минхо все быстрее с каждой секундой. Он ощущал ее, чувствовал на кончике языка ее горький привкус, а глаза неприятно пощипывало. На плечах его был ее тяжкий груз, который все тянул и тянул его вниз. Было бы куда проще, если бы младший кричал, разбрасывался вещами и ядовитыми словами, ненавидел бы Минхо за все, что тот заставлял его переживать в последнее время. Но последний прекрасно знал, что его Сынмин никогда бы так не поступил.       Младший лишь взглядом оглядел их спальню. Его глаза будто всматривались в самые незначительные мелочи: оглядывали давно нестиранные шторы, неровно лежащую на письменном столе небольшую стопку книг и искусственный цветок рядом с ней, торчащие из-под кровати мягкие тапочки, даже витающие в воздухе пылинки, и Минхо понял, что он прощается. Сынмин бросил еще один, последний взгляд на человека, которого любил больше кого-либо в этом мире, чтобы еще хоть раз заглянуть в его глаза, а затем развернулся и ушел, оставив после себя недопитый в кружке на столе кофе, скомканное покрывало на диване и черного игрушечного кота. Оставил всю одежду, забрав лишь легкую курточку, поношенные белые кроссовки с небольшими царапинами на боку и себя самого. Оставил Минхо молча смотреть на дверь со слегка поднятой дрожащей рукой. Старший не понимал, что собирался сделать. Хотел ли он его остановить? Если бы действительно хотел, уже сделал бы это. И звук захлопнувшейся входной двери лишь стал подтверждением.       Говорят, что после дождя всегда появляется радуга. Но их радуга больше никогда не покажется на горизонте. Ведь у них больше никогда не будет дождей, как и не будет солнца. Не будет ничего, кроме воспоминаний, которые, может, у кого-то померкнут, а у кого-то станут постоянными спутниками.       Минхо всегда будет помнить — как открывал глаза и видел в родных напротив отражение себя самого, как они горели ярче звезд, ярче полной луны на небе и как он медленно потерял к ним путь; как раньше всегда думал, что без этого человека ему не жить и как неспешно приходило болезненное осознание, что это больше не так. Будет помнить, как, бродя в одиночестве по ночным улицам, терял в них свою любовь. И всегда будет помнить, как младший с воинской решимостью сделал этот шаг за него, хоть и сам его делать не желал.       И лишь когда собирал свои вещи в коробки, чтобы навсегда покинуть стены этой уже полупустой квартиры, что навсегда сохранит счастливый смех двух парней, что любили по вечерам в обнимку устроиться перед стареньким телевизором (уж на какой денег хватило), их голоса, звучащие во мраке ночи, улыбки, что они дарили друг другу по утрам, и былые чувства, понимал, что хочет всегда помнить о нем. Минхо также сохранит все это в своем сердце и с благодарностью пойдет дальше, только уже по другой дороге, которую, даже сейчас, построил для него младший.       А Сынмин навсегда останется солнцем, луной и звездами. Просто их свет теперь будет греть кого-то другого.