Настоящая магия

День, когда я заметил, что у меня пропал большой палец, начался как любой другой день тех летних каникул (осенью мне предстояло пойти в 10 класс). С утра до вечера я катался по городу на велосипеде, даже когда было настолько жарко, что металлический руль нагревался, словно конфорка. Я постоянно ощущал во рту вкус пыли и песка, лишь изредка чувствуя слабый ветер. У моей семьи было мало денег, и я зачастую бывал голоден. Мне не нравилось голодать. Мне не нравилось быть бедным. Итак, тем утром я заметил, что у меня пропал большой палец. Под кроватью я хранил деревянную коробку с самыми ценными вещами. Среди прочего там лежала тонкая тетрадка: в нее я записывал свои стихи, которые никому не показывал, и невероятные факты, которые случайно узнал (например, что каждый день в мире грабят двадцать банков; что змея может провести в спячке до трех лет; что в Индиане противозаконно давать сигарету обезьяне). Также в коробке была потрепанная книга Фёдора Михайловича Достоевского "Мальчик у Христа на ёлке." с загнутыми уголками на страницах, где подчёркнуты некоторые интересные высказывания. Мне она досталась от старшего брата. Помимо книги в деревянной коробке хранился инвентарь для фокусов: колода крапленых карт, парочка специальных монет, которые превращались из пятицентовых в десятицентовые, и самое ценное – пластиковая насадка на большой палец в виде, собственно, большого пальца, в которую можно было спрятать шелковый шарф или сигарету. Я очень дорожил и книгой, и инвентарем фокусника: их подарил мне отец. Часами напролет я отрабатывал трюки с пластиковой насадкой. Учился держать руки так, чтобы ее никто не замечал, и ловко прятать в ней шарф или сигарету так, чтобы казалось, будто они волшебным образом пропали. Мне удавалось дурачить друзей и соседей. Но в тот день я не смог найти большой палец в коробке. Он исчез. Испарился. И меня это не радовало. Брата, как обычно, не было дома, но я подумал, что он, возможно, взял палец или хотя бы знает, куда тот запропастился. Я понятия не имел, куда брат уходит каждый день, однако решил отправиться на его поиски. Пластиковая насадка на большой палец была самой ценной моей вещью. Без нее я был никем. И мне нужно было вернуть ее. Я ехал вдоль одинокого ; обычно я тут не катался, потому что ничего интересного тут не было – только старые кирпичные пятиэтажки и несколько продуктовых магазинов. Я бросил взгляд на нескольких ребят постарше, стоявших перед одним таким, – брата среди них не было. Я вздохнул с облегчением: как правило, когда я встречал брата в компании других детей, это означало, что к нему пристают, и мне приходилось драться, чтобы защитить его. Он был на полтора года старше, но при этом ниже меня ростом, а задирам нравится доставать тех, кто не может дать сдачи. Сразу за рынком находилась небольшая зубная клиника, а рядом с ней оказался магазин, который я никогда раньше не видел, – "Лавка чудес". Я остановился на тротуаре напротив и уставился на магазинчик, от которого меня отделяла стоянка для машин. Его фасад представлял собой пять стеклянных панелей с расположенной слева стеклянной дверью. В стекле, покрытом грязными разводами, отражалось солнце, так что я не мог сказать, есть ли кто-нибудь внутри. Но все же я направился к входной двери в надежде, что магазин открыт. Мне было любопытно, продаются ли там пластиковые насадки на большой палец и если продаются, то почем. У меня не было с собой ни цента, но почему бы не проверить? Я прислонил велосипед к столбу перед магазином, мельком взглянув на ребят возле продуктового. Казалось, они не заметили ни меня, ни мой велосипед, так что я со спокойной душой оставил его у входа и толкнул дверь. Поначалу она не хотела двигаться с места, однако потом, словно по взмаху волшебной палочки, подалась и плавно открылась. Когда я зашел, над головой у меня зазвенел маленький колокольчик. Первое, что я увидел, – это огромная стеклянная витрина, заставленная колодами карт, волшебными палочками, пластиковыми стаканами и золотыми монетами. Вдоль стен выстроились массивные черные ящики, которые, как я знал, применялись для фокусов на сцене, а также этажерки с книгами про магию и иллюзии. В углу нашлась даже мини-гильотина и два зеленых ящика, которые можно использовать, чтобы распилить человека пополам. Тут мой взгляд упал на деревянный стол, за которым, как бы ни было удивительно, сидел огромный чёрный кот в круглых очках. Всё его внимание было обращено на книгу, лежащую в его руках(лапах?), поэтому я было подумал, что меня не заметили, но, не отрывая глаз от книги, кот улыбнулся, а затем снял очки, приподнял голову и посмотрел мне прямо в глаза так, как ни один взрослый до того не смотрел. Я действительно тогда испугался, но стоило бы признаться, что удивился я больше. -Я кот Бегемот, - представился странный кот, - А тебя как зовут, мальчик? Улыбка у него была такая широкая, а взгляд такой внимательный, что я не удержался и отвёл взгляд. Для кота у него довольно странное имя. -Юра, - с опаской ответил я. Наверное, стоило назвать не своё имя, мало ли. Но на машинальном уровне из моего рта выскочило своё собственное. – Что ж, Юра. Рад, что ты зашел, - он поправил свои усы. Я не знал, что сказать. Некоторое время он просто смотрел мне прямо в глаза, а потом вздохнул – это был скорее радостный вздох, чем печальный. – Чем я могу тебе помочь? На меня словно затмение нашло. Какую-то долю секунды я не мог вспомнить, зачем зашел в магазин. Я почувствовал нечто вроде того, что обычно испытываешь, когда слишком сильно отклоняешься на стуле и чуть не падаешь вместе с ним, но в последний момент восстанавливаешь равновесие. Кот, все так же улыбаясь, терпеливо ждал, пока я наконец не нашелся с ответом. – Мой большой палец, – сказал я. – Твой большой палец? – Я потерял пластиковую насадку на большой палец. У вас такие продаются? Он пожал плечами, словно не имея ни малейшего представления, о чем я таком говорю. – Для фокусов. Ну знаете, насадка такая на большой палец, чтобы показывать фокусы. – Открою тебе небольшой секрет, – сказал кот. – Я ничего не знаю о фокусах. Я огляделся по сторонам – кругом были самые разные приспособления для всевозможных трюков – а затем с удивлением посмотрел на него. - На самом деле, тут другой хозяин, мы пока его подменяем, правда, мы не знаем ровным счетом ничего о фокусах или насадках на большой палец. Мы? Я не понял кого он ещё имеет в виду, но не стал задавать вопросов и лишь ответил: - Ничего страшного. Я просто осмотрюсь. – Разумеется. Не стесняйся, смотри что захочешь. И обязательно скажи мне, если найдешь, что искал. – Он рассмеялся, и, хотя я не совсем понимал, над чем именно он смеется, это был весёлый смех, от которого у меня без всякой на то причины стало легко на душе. Я бродил по магазину, рассматривая бесконечные колоды карт, различный реквизит для фокусов и книги. Отыскалась тут и витрина с пластиковыми большими пальцами. Я чувствовал на себе взгляд, но странный кот смотрел на меня совсем не так, как парень, что владеет продуктовым магазинчиком рядом с нашим домом. – Ты живешь в Москве? – спросил кот. – Да, – ответил я, – но только в другом районе. Я тут просто разыскивал брата, увидел ваш магазин и решил заглянуть. – Тебе нравятся фокусы? – Я их обожаю, – признался я. – А что именно тебе в них нравится? Я хотел было сказать, что это круто и весело, но из моих уст вырвалось нечто совершенно другое: – Мне нравится тренироваться и достигать в чем-то мастерства. Я чувствую, что контролирую происходящее. Только от меня зависит, получится фокус или нет. И неважно, что говорит, делает или думает кто-то другой. Какое-то время Кот молчал, и мне стало неловко оттого, что я все это ему выложил. Да что тут. Мне было неловко, что я разговариваю с котом. – Понимаю, что ты имеешь в виду, – наконец ответил он. – Расскажи мне про фокус с большим пальцем. – Ну… Надеваешь на большой палец руки пластиковую насадку, только нужно ее немного замаскировать, иначе, если присмотреться, станет понятно, что это фальшивка. Насадка внутри полая, и можно ловким движением переместить ее с большого пальца в ладонь другой руки – вот так. – Я продемонстрировал классическое движение фокусника: схватил одну руку другой и скрестил пальцы между собой. – Нужно тайком переложить пластиковый наконечник в другую руку, теперь в него можно спрятать маленький шелковый шарфик или сигарету, а затем надо повторить движение и снова надеть насадку на большой палец. Только внутри ее уже будет то, что ты туда положил. Выглядит так, будто ты заставил предмет волшебным образом исчезнуть. Но можно сделать и наоборот, чтобы вещь как по волшебству появилась из ниоткуда. – Интересненько, – сказал Кот. – И давно ты тренируешься? – Уже несколько месяцев. Я тренируюсь каждый день, иногда по нескольку минут, иногда по часу. Но каждый день без исключений. Поначалу было очень сложно, даже несмотря на книгу с инструкциями. Но потом стало все проще и проще. Любой может этому научиться. – Здорово, что ты тренируешься. Но знаешь ли ты, почему он срабатывает? – Что вы имеете в виду? – Почему, как тебе кажется, этот фокус такой убедительный? Ты же сам сказал, что пластиковый палец выглядит фальшивым. Так почему тебе удается обмануть людей с его помощью? Он внезапно посерьезнел, словно действительно захотел, чтобы я что-то объяснил ему. Я не привык к тому, что кто-то, особенно чёрный большой кот, просит меня чему-нибудь научить его или что-нибудь объяснить. Я ненадолго задумался. – Наверное, фокуснику удается обмануть зрителей благодаря своему мастерству. Они не успевают следить за его ловкими руками. К тому же, когда показываешь фокусы, публику нужно отвлекать. Кот рассмеялся. – Отвлекать! Это просто замечательно. А ты очень умный. Хочешь узнать, что я думаю по этому поводу? Он подождал, пока я отвечу, и меня снова удивило, что кот спрашивает моего разрешения, прежде чем сказать мне что-то. – Конечно. – Я полагаю, фокусы удаются, поскольку люди видят лишь то, что, как им кажется, должно быть перед ними, а не то, что есть на самом деле. Фокус с большим пальцем срабатывает, потому что человеческий мозг – забавная штука. Он видит то, что ожидает увидеть. Он ожидает увидеть настоящий палец, вот он и видит его. Мозг, каким бы загруженным он ни был, в действительности очень ленив. Ну и, конечно, как ты сказал, люди легко отвлекаются. Только отвлекаются они не на движение рук. Большинство людей, наблюдающих за выступлением фокусника, на самом деле не смотрят шоу. Они сожалеют о том, что сделали вчера, либо переживают о том, что может случиться завтра. Их изначально нет на выступлении, так как же они вообще могут разглядеть пластиковый большой палец? Я не совсем понял, о чем говорил кот Бегемот, но кивнул. Я решил подумать об этом потом. Прокрутить его слова в голове, чтобы разобраться в их смысле. – Не пойми меня неправильно. Я верю в волшебство. Но только не в то, для которого требуются хитроумный инвентарь и ловкость рук. Ты понимаешь, о каком волшебстве я говорю? – Нет. Но звучит здорово. Мне хотелось, чтобы он продолжал. Мне нравилось, что у нас получается настоящая беседа. Я чувствовал себя важным. – Ты когда-нибудь делал фокусы с огнем? – Ну, можно сделать фокус с большим пальцем, используя зажженную сигарету, хотя я так еще не пробовал. Чтобы зажечь сигарету, нужен огонь. – Что ж, представь, что в твоих силах превратить слабый мерцающий огонек в огромное пламя, что-то вроде огненного шара. – Круто! Как это сделать? – В этом-то и волшебство. Можно превратить крошечный огонек в огромный огненный шар с помощью одной-единственной вещи – своего разума. Я не знал, что он имеет в виду, но мне определенно понравилась эта мысль. Меня восхищали фокусники, умеющие гипнотизировать людей. Гнуть ложки силой разума. Левитировать. Кот хлопнул в ладоши. – Ты мне нравишься, Юра. Ты мне очень нравишься. – Спасибо. – Было неловко и одновременно приятно услышать это от него. – Я пробуду в городе еще шесть недель, и если ты согласишься ежедневно приходить ко мне на протяжении всех этих шести недель, то я научу тебя кое-какому волшебству. Волшебству, которое не купишь в магазине и которое поможет появиться всему, что ты захочешь. На самом деле. Безо всяких там фокусов. Без пластиковых больших пальцев. Без ловкости рук. Как тебе? – С какой стати вам это делать? – спросил я. – Потому что я умею превращать огонек в пламя. Один человек как-то научил меня этому, и, думаю, настало время, чтобы я научил этому тебя. Я вижу, что ты особенный мальчик, и если ты будешь приходить сюда каждый день – не пропуская ни дня! – то и сам это увидишь. Обещаю. Придется хорошенько потрудиться, и тебе предстоит тренироваться даже больше, чем для фокуса с большим пальцем. Но я обещаю: то, чему я тебя научу, изменит твою жизнь. Я не знал, что сказать. Никто и никогда прежде не называл меня особенным. Мне казалось, знай этот кот правду обо мне и моей семье, он наверняка не подумал бы, что я особенный. Верил ли я, что он действительно научит меня доставать предметы из ниоткуда? Не знаю, но мне хотелось, чтобы беседы, подобные сегодняшней, продолжились. Мне было приятно находиться рядом с ним. Я чувствовал себя счастливым. Он выглядел как обычный кот только больших размеров – и только его глаза не вписывались в этот образ. Его взгляд обещал тайны, загадки и захватывающие приключения. Никаких других захватывающих событий тем летом не предвиделось, а тут меня предлагают научить тому, что может изменить мою жизнь! Весьма необычно. Я не знал, способен ли кот Бегемот на это, но терять мне было абсолютно нечего. И я ощутил прилив надежды, которой судьба меня не особенно баловала раньше. – Что скажешь, Юрий? Ты готов научиться настоящему волшебству? Этот простой вопрос раз и навсегда изменил мой жизненный путь и мою судьбу, какой бы она ни была уготована мне ранее. *** Я никому не сказал, что собираюсь ежедневно наведываться в лавку чудес, впрочем, никому все равно не было до этого дела. Лето в Москве – бесконечная жаркая пытка; мне постоянно не давало покоя чувство, что я должен чем-то заняться, однако делать, по сути, было нечего. Вокруг дома, в котором я жил, вряд ли удалось бы отыскать что-нибудь интересное, а соседские дети в основном не проявляли желания со мной коммуницировать. Лишь кое-где унылый пейзаж оживляла заброшенная машина или какая-нибудь ржавая металлическая деталь – вещи, в которых больше не нуждались и которые были выброшены туда, где они никому не помешают, где их никто даже не заметит. Дети, ровно как и взрослые, добиваются наилучших результатов, когда в их жизни присутствуют постоянство и стабильность. Мозгу совершенно необходимо и то и другое. В моем же доме ни того ни другого не было. Не было установленного времени для обеда или ужина, не было будильника, чтобы не проспать школу, никто не заставлял меня ложиться спать в определенное время. Если депрессия отпускала мою маму в достаточной степени для того, чтобы она могла встать с кровати, на столе появлялась горячая еда. При условии, что дома имелись продукты. Если есть было нечего, я ложился спать голодным либо шел в гости к другу, надеясь, что он предложит мне остаться на ужин. Я думал, что мне повезло, ведь в отличие от большинства моих друзей мне никогда не требовалось возвращаться домой к определенному часу. Я старался приходить домой поздно, поскольку знал: если заявлюсь пораньше, то непременно застану родителей в разгаре ссоры или произойдет еще что-то плохое – такое, отчего мне захочется оказаться в каком-нибудь другом месте, стать кем-нибудь другим. Иногда сильнее всего на свете хочется, чтобы кто-нибудь сказал тебе что-нибудь – что угодно. Потому что это означало бы, что ты важен. А иногда дело не в том, что ты не важен, – просто на тебя не обращают внимания, потому что горе ослепляет окружающих и они перестают замечать тебя. Я делал вид, будто рад тому, что меня никто не достает: не заставляет выполнять домашние задания, не будит в школу, не говорит, во что одеваться. Но это было притворство. Подростки жаждут свободы, но только при условии, что у них под ногами есть прочный и устойчивый фундамент. *** Кот попросил меня прийти в магазинчик к десяти утра. Я проснулся спозаранку с таким чувством, словно наступили одновременно и мой день рождения, и Рождество. Накануне я уснул с трудом. Я не представлял, чему Кот собирается меня учить, да и по большому счету мне было все равно. Мне просто хотелось с кем-нибудь поговорить, и мне было приятно от того, что есть куда пойти. Я чувствовал, что важен для кого-то. *** Я увидел Кота через окно, едва подъехал к магазинчику на своем оранжевом велосипеде "Стелла". Я так хорошо помню этот велосипед, потому что он стоил дороже остальных моих вещей, к тому же я купил его на собственные деньги. Деньги, которые заработал, подстригая газоны один за другим длинными знойными летними днями. Приблизившись, я заметил, что на шее Кота звязана белая бабочка, и очки, болтавшиеся на цепочке. Бегемот одарил меня широкой улыбкой, и я улыбнулся в ответ, почувствовав, как стучит сердце в груди. Частично это было связано с тем, что я ехал очень быстро, но, кроме этого, меня немного пугало то, что может произойти дальше. Я не понимал, откуда взялась тревога. Вчера предложение Бегемота показалось мне отличной идеей, да и сегодняшнее утро было лучше всех тех дней, когда я гонял на велосипеде по бесконечным полям, никуда конкретно не направляясь, но всегда надеясь куда-нибудь приехать. И тем не менее, стоя перед дверью, я не был уверен, что поступаю правильно. Всё-таки это довольно странно встретить огромного чёрного кота в магазине для фокусов, который ко всему прочему ещё и прекрасно говорит на русском языке. Во что я ввязываюсь? Что, если я недостаточно умен для того, чтобы научиться волшебным приемам, которые упоминал Кот? Что, если он узнает правду о моей семье? Что, если я просто сошёл с ума и от недоедания у меня уже развились галлюцинации? У меня обмякли руки. Я уже наполовину открыл дверь, но внезапно она показалась мне невероятно тяжелой, будто сопротивлялась мне. Я обернулся и посмотрел на велосипед, лежащий прямо на земле, и на пустую автомобильную стоянку. Что же я делаю? Почему я на это согласился? Я мог бы сесть на велосипед, уехать отсюда и никогда больше не возвращаться. Кот улыбнулся и позвал меня по имени. – Юрий, рада тебя видеть. На мгновение мне показалось, что ты можешь не появиться. Он кивнул, как самый обычный человек, и махнул рукой, приглашая меня зайти. В его тоне не было ничего устрашающего. На душе у меня потеплело. Да, он очень странный, но ничуть не напоминал безумца, желающующего мне смерти. Я толкнул дверь, и на этот раз она распахнулась без особого труда. – Ты мчал на велосипеде так, словно за тобой гнались, – заметил Кот, когда я вошел. Мне зачастую действительно казалось, что за мной гонятся, хотя я не знал, кто именно. Внезапно я покраснел от стыда. Возможно, он разглядел мой страх или мои сомнения. Может быть, у него рентгеновское зрение. Я уставился на свои старые кроссовки. На правом, прямо на носке, была небольшая дырка. Я смутился и поджал пальцы ног, чтобы Кот их не увидел. Хоть он и домашнее животное, но выглядит поприличнее, чем я. – Это мой хозяин Воланд. Он фокусник. – Если он и заметил дырку у меня на обуви, то не подал виду. По правде говоря, Воланд – с его большими очками в черной оправе и с чернее черного волосами, – не был похож на фокусника. Он выглядел довольно обычным. Ни цилиндра, ни плаща, ни усов. – Слышал, тебе нравятся фокусы. – Голос у Воланда оказался глубоким и тихим. На стеклянной стойке перед ним лежало, наверное, пятьдесят карточных колод. – Да, это забавно. – А ты знаешь какие-нибудь фокусы с картами? Воланд начал тасовать одну из колод. Карты, казалось, перелетали из одной его руки в другую – туда и обратно – прямо по воздуху. Мне захотелось тоже так научиться. Он разложил карты веером передо мной. – Выбери карту. Я посмотрел на карты. Одна из них немного выпирала из веера, я решил, что это слишком очевидно, и вместо нее выбрал карту с правого края. – Теперь поднеси ее поближе к себе и посмотри, что это за карта, но мне не показывай. Я бегло глянул на карту, поднеся ее вплотную к груди на случай, если где-нибудь за мной висело зеркало. Это была пиковая дама. – Теперь положи ее рубашкой вверх в колоду и перемешай карты. Тасуй, как тебе заблагорассудится. Воланд протянул мне всю колоду, и я хорошенько ее перетасовал, пусть и не так эффектно, как он. – Перемешай снова. Я перетасовал второй раз, и теперь у меня получилось гораздо лучше – увереннее и аккуратнее. – И еще раз. В этот раз я не забыл сдавить карты костяшками пальцев, и две части колоды сошлись как шестеренки. – Очень хорошо. Я протянул Воланду колоду. Он начал одну за другой переворачивать карты, каждый раз приговаривая при этом: «Это не твоя карта». Наконец очередь дошла до дамы пик. – А это она. Вот твоя карта. – Он эффектным жестом махнул картой в воздухе и положил ее на стойку передо мной. – Здорово! – улыбнулся я. Мне захотелось понять, как он угадал, что именно это моя карта. Я взял ее и проверил со всех сторон: ничего подозрительного. – Ты знаешь, кто это? Кто изображен на карте? Я попытался вспомнить имя королевы, о которой нам рассказывали на уроках истории. – Королева Елизавета? Воланд улыбнулся: – Если бы это была английская колода, ты был бы прав. Но это французская колода. В ней каждой даме соответствует определенная историческая личность или мифический персонаж. Бубновая и червовая дамы – это Юдифь и Рахиль, гордые женщины из Библии. Трефовая дама известна как Аргина, и я о ней никогда не слышал, однако ее имя является анаграммой к «Регина», что на латыни значит «королева». Пиковая дама – твоя карта – это Афина, древнегреческая богиня мудрости и покровительница всех героев. Тому, кто выполняет важное задание, не обойтись без ее поддержки. – И как вы узнали, какую карту я загадал? – Ты же знаешь, что фокусник никогда не раскрывает своих секретов. Я заметно погрустнел. Но не подал виду. Воланд пристально посмотрел мне в глаза и я немного засмущался такого внимания. Прищурившись, Воланд сел прямо и всё же продолжил - Но раз уж ты здесь, чтобы учиться, думаю, я смогу поделиться с тобой одним из них. – Воланд перевернул карту. Взял колоду, перетасовал и скрыл в своем кармане. – Итак, хозяин сказал, что собирается научить тебя настоящему волшебству. - вклинился между нами Кот Бегемот. Я не знал, что на это ответить. – По сравнению с его волшебством все, что у нас здесь, – он обвел рукой прилавки, – полная ерунда. С помощью его волшебства ты научишься получать все, что захочешь. Это что-то вроде джинна в бутылке, но хозяин познакомит тебя с джинном, живущим в твоей собственной голове. Только будь осторожен с желаниями. – Три желания? – уточнил я. – Столько, сколько ты захочешь. Правда, тебе придется изрядно попотеть. Это гораздо сложнее, чем карточные фокусы. Ты, главное, внимательно прислушивайся ко всему, что месье говорит. Тут не может быть коротких путей. Ты должен будешь выполнять каждый шаг в точности так, как он тебе скажет. Я кивнул. – Сейчас месье отведет тебя в отдельный кабинет. Помни: делай все, что он скажет. – Ну что, Юрий. Приступим. Он пошёл к двери, ведущей в глубь магазина, и я последовал за ним, не догадываясь о том, что же сейчас случится. * * * В подсобке царил сумрак и чуточку пахло плесенью. Окон тут не было – только потертый коричневый письменный стол и два металлических стула. На полу – коричневый ковер с грубым ворсом, который напоминал невысокую сухую траву, растущую вдоль стен. И никакого волшебного инвентаря. Ни волшебных палочек, ни пластиковых стаканов, ни карт или шляп. – Садись, Юра. Воланд присел на один из металлических стульев, а я опустился на другой. Мы сидели лицом к лицу, наши колени почти соприкасались. Мое правое колено дрожало, как и всегда, когда я нервничаю. Дверь была у меня за спиной, но я запомнил, где конкретно она находится, на случай, если придется бежать. Я мысленно прикидывал, сколько времени потребуется, чтобы выбраться отсюда и добежать до велосипеда. – Рад, что ты сегодня пришел. – Воланд улыбнулся, впервые, и мой страх немного отступил. – Как ты себя чувствуешь? – Нормально. – Что ты чувствуешь прямо сейчас? – Не знаю. – Нервничаешь? – Нет, – соврал я. Воланд положил руку на мое правое колено и надавил на него. Колено сразу же замерло. Я напрягся, готовый в любую секунду убежать, если произойдет что-нибудь странное. Он убрал руку. – У тебя тряслось колено, как будто ты нервничаешь. – Наверное, мне просто непонятно, чему вы собираетесь меня учить. – Волшебство, которому я собираюсь тебя научить, нельзя купить в магазине. Этому волшебству сотни, а возможно, тысячи лет, и освоить его можно, только если кто-то тебя научит. Я кивнул. – Закрой глаза. Я хочу, чтобы ты вообразил себя листом, кружащимся на ветру. Я открыл глаза и скорчил гримасу. Для своего возраста я был очень высоким, однако весил всего пятьдесят пять килограммов, так что напоминал скорее воткнутую в землю ветку, чем летящий по ветру лист. – Закрой глаза, – уверенно повторил Воланд. Я закрыл глаза и попытался представить летящий по ветру лист. Может, он собирается меня загипнотизировать, чтобы я думал, будто стал листом? Однажды я видел выступление гипнотизера, который внушил зрителям, что они сельскохозяйственные животные, а затем заставил их драться друг с другом. Я рассмеялся и открыл глаза. Воланд, выпрямив спину, сидел передо мной, положив одно колено на другое. По-видимому, он какой-то граф. Обычные люди так себя не ведут. Он вздохнул. – Мальчик, первым делом ты должен научиться расслаблять каждую мышцу своего тела. Это не так просто, как кажется. Я не был уверен, что вообще умел расслабляться. Мне казалось, что я все время готов или драться, или бежать. Воланд склонил голову набок и посмотрел мне в глаза. – Я не причиню тебе вреда. Я собираюсь тебе помочь. Ты мог бы мне довериться? Я задумался над ее вопросом. Я не знал, доверял ли хоть кому-нибудь в жизни, тем более взрослым. Вместе с тем никто прежде не просил меня довериться ему, и просьба Воланда была мне приятна. Мне хотелось ему доверять. Мне хотелось, чтобы он научил меня тому, чему собирается, однако все происходящее казалось мне весьма странным. – Зачем? – спросил я. – Почему вы хотите мне помочь? – Потому что я почувствовал твой потенциал в ту же секунду, как увидела тебя. Я его отчетливо вижу. И хочу, чтобы ты тоже научился его видеть. Я не знал, что такое потенциал и как Воланд понял, что он у меня есть. Не знал я тогда и того, что, возможно, он увидел бы потенциал в любом, кто забрел бы в магазинчик в тот жаркий летний день 2021 года. – Хорошо, – сказал я. – Я вам доверяю. – Замечательно. Для начала неплохо. Теперь сосредоточься на своем теле. Что ты чувствуешь? – Не знаю. – Представь, что едешь на велосипеде. Что ощущает твое тело, когда ты катишься на нем быстро-быстро? – Ну, пожалуй, это приятное ощущение. – Что происходит с твоим сердцем? – Оно бьется. – Я улыбнулся. – Медленно или быстро? – Быстро. – Хорошо. А что ощущают твои руки? Я посмотрел вниз и увидел, что вцепился руками в сиденье. Я постарался их расслабить. – Они расслаблены. – Хорошо. А что насчет твоего дыхания? Оно глубокое или поверхностное? – Полагаю, что-то среднее. – Ты нервничаешь? – Нет, – еще раз соврал я. – Твоя нога снова трясется. – Разве что немного. – Тело всегда сигнализирует о том, что творится у нас внутри. Ну не удивительно ли? Когда тебя спрашивают, как ты себя чувствуешь, ты можешь ответить: «Я не знаю» – либо потому, что действительно не знаешь, либо потому, что не хочешь говорить. Однако твоему организму отлично известно, как именно ты себя чувствуешь. Он знает, когда тебе страшно. Когда ты счастлив. Когда ты взволнован. Когда ты нервничаешь. Когда ты зол. Когда тебя одолевает зависть. Когда тебе грустно. Твой разум, может, и думает, что ты не знаешь, но если спросить у твоего тела, оно обязательно подскажет ответ. В каком-то смысле у него есть собственный разум. Тело реагирует на любые ситуации. Иногда правильно, иногда нет. Понимаешь? А ведь так и есть! Эта мысль ошеломила меня. Когда я приходил домой, я мог с порога понять, в каком мама настроении. И ей даже не нужно было ничего говорить: я чуял ее состояние нутром. Я пожал плечами. Я старался не потерять нить его рассказа. – Ты когда-нибудь бываешь по-настоящему грустным или озлобленным? – Иногда. – Злился я часто, но не хотел это признавать. – Я хочу, чтобы ты поделился со мной случаем, когда ты сильно злился или чего-нибудь боялся, а после мы поговорим о том, что чувствует твое тело во время этого рассказа. Мысли заметались у меня в голове. Я не знал, о чем рассказать. Может, о том случае, когда монахиня (я учился в воскресной школе) дала мне пощечину, а я без раздумий ответил ей тем же? Или о том вечере в четверг, когда отец в очередной раз пришел домой пьяным? А может, о том, что сказал врач, когда я привел маму в больницу, и как мне захотелось ударить его, или провалиться сквозь землю, или сделать и то и другое? – Парень, ты думаешь так громко, что я слышу твои мысли, вот только ничего не понимаю. Скажи мне, о чем ты сейчас думаешь. – Я думаю обо всех тех вещах, о которых не хочу вам рассказывать. Он усмехнулся. – Ничего страшного. Что бы ты ни сказал, это будет нормально. Мы говорим о твоих чувствах. Чувства не бывают правильными или неправильными. Это просто чувства. Я не поверил этим словам. Я отчаянно стыдился своих чувств, своей злости, своей грусти, того, что я склонен поддаваться эмоциям. Мне захотелось убежать. – Твоя нога скачет вверх-вниз со скоростью сто километров в час, – заметил Воланд. – Сейчас я сосчитаю до трех, после чего ты сразу начнешь рассказывать свою историю. Ты должен говорить не задумываясь, хорошо? Итак, я буду считать до трех. Готов? Я лихорадочно старался избавиться от потока мыслей и чувств и вспомнить хоть что-нибудь такое, о чем не стыдно было бы рассказывать. Мне не хотелось отпугнуть Воланда. Хотя, сейчас, скорее, он меня пугает больше. – Раз… А вдруг Воланд верующий и придет в ужас, узнав, что я дал пощечину монашке, после чего меня выгнали из школы и отправили к моей старшей сестрой и ее мужу, но и там я подрался, так что оттуда меня тоже выгнали? Вдруг он не захочет, чтобы я приходил, потому что сочтет меня слишком буйным? – Два… Что, если я расскажу, как злюсь на отца за то, что он, напившись, разбил нашу машину и теперь нам приходится ездить с покореженным капотом и бампером, привязанным веревкой (своего рода огромная табличка с надписью «Мы такие бедные, что не можем позволить себе починить машину»)? Вдруг он подумает, что я плохой сын? – Три… Давай! – Отец пьет. Не каждый день, но много. Он уходит в запой и потом неделями пропадает, а мы остаемся совсем без денег – только на социальном пособии, которого вечно не хватает. Когда он не пьет, все ходят по дому на цыпочках, стараясь не выводить его из себя. Если он пьет дома, то орет, ругается, крушит все кругом, и мама начинает плакать. Когда такое случается, брат уходит из дома, а я прячусь у себя в комнате, но всегда прислушиваюсь на случай, если все станет совсем плохо и надо будет вмешаться. Я переживаю за маму. Ей часто бывает плохо, и большую часть времени она проводит в постели, а после того как отец напивается и они ссорятся, ей становится еще хуже. Она кричит на него, когда он дома, а потом молчит, когда он уходит. Она не встает с кровати, не ест и ничего не делает. Я не знаю, как быть. – Продолжай. Воланд правда меня слушал. Казалось, ему действительно хочется услышать все, что я могу рассказать. Он не выглядел шокированным. Он понимающе кивал головой. Словно знал, о чем я говорю, или хотя бы не считал меня и мою семью отбросами из-за того, что мы бедные. – Продолжай, – подбодрил он меня. – Однажды я вернулся домой из школы. Было тихо. Слишком тихо. Я зашел в мамину комнату: она лежала в кровати. Она выпила таблетки. Обычные таблетки, которые помогают успокоиться, вот только она приняла слишком много. Я бросился к соседке и попросил отвезти нас в больницу. Мама уже бывала в больнице из-за таблеток. В смысле моя мама – она уже вытворяла такое и раньше. Так вот, лежит она на больничной койке, а я сижу рядом и слышу все, что говорят за шторами. Какой-то парень злится, потому что из-за моей мамы пришлось заполнять бумаги: мол, он устал тратить свое время на подобных людей. Женщина в ответ смеется и говорит, что «может, этот раз будет последним». Я не совсем понимаю, что она имеет в виду, но потом они оба смеются, и мне хочется наорать на них. Я злюсь на них: люди в больнице не должны так себя вести. И злюсь на маму, потому что не понимаю, зачем она так делает. Это несправедливо и стыдно. И я злюсь на отца за то, что из-за него маме так плохо и грустно. Я злюсь и на них обоих, и на всех в больнице и иногда буквально выхожу из себя. Я не уверен, что делать теперь, когда мой рассказ подошел к концу. Воланд сидит напротив, а я пялюсь на дурацкую дырку в моем дурацком кроссовке. – Юра, – Воланд тихо произносит мое имя. – Что ощущает сейчас твое тело? Я пожимаю плечами. Мне остается лишь догадываться, что он думает обо мне, узнав о моей семье. – Что ты ощущаешь в животе? – Подташнивает. – Что ты ощущаешь в груди? – Она сдавлена. Немного болит. – Что насчет головы? – В голове пульсирует. – А что насчет глаз? Не знаю почему, но, едва Воланд задал этот вопрос, мне захотелось закрыть глаза и заплакать. Я не собирался плакать, но не мог сдержаться. Слеза скатилась по моей щеке. – Глаза немного жжет. – Спасибо, что рассказал о своих родителях. Иногда полезно не раздумывать над тем, что именно следует сказать, а просто говорить то, чем хочешь поделиться. – Вам легко говорить. Мы с ним засмеялись, и в тот же миг мне стало чуточку лучше. – Сейчас в моей груди уже не так тесно. – Хорошо. Это хорошо. Я научу тебя расслаблять все мышцы тела, и я хочу, чтобы ты тренировался каждый день по часу. Я хочу, чтобы все, что мы будем делать с тобой здесь, ты отрабатывал по вечерам дома – что-то вроде твоего домашнего задания. Может показаться, что расслабиться – задача легкая, в действительности же этого очень и очень сложно достичь и этому нужно долго учиться. Я все еще не припомнил ни одного случая, когда чувствовал себя расслабленным. Уставал я часто, но вряд ли хоть раз расслабился по-настоящему. Я даже не был уверен, что знаю, каково это – расслабиться. Воланд велел мне принять удобную позу и закрыть глаза. Он снова попросила меня представить себя листком, гонимым ветром. Было забавно мысленно парить над улицами. Я почувствовал, что стал чуть легче. – Не сутулься. Ты не должен засыпать. Твои мышцы должны по-прежнему работать, пускай мы и собираемся их расслабить. Глубоко вдохни, а затем выпусти из себя весь воздух. И так три раза. Вдыхай носом, выдыхай ртом. Я сделал три глубоких, насколько мог, вдоха и выдоха. – Теперь сосредоточься на пальцах ног. Подумай о них. Почувствуй их. Слегка пошевели ими. Подожми их, а затем расслабь. Сделай глубокий вдох и снова медленно выдохни. Продолжая глубоко дышать, думай о пальцах ног. Ощути, как они наливаются тяжестью. Я сделал еще несколько глубоких вдохов и выдохов, пытаясь сосредоточиться на пальцах ног. Можно подумать, что в этом нет ничего сложного, на деле же все оказалось не так просто. Поначалу я старательно следовал инструкции, но потом задумался о том, купят ли мне новую обувь до начала занятий, и о том, какие мы бедные, и совершенно позабыл о пальцах ног. К моему удивлению, стоило мне подумать о чем-либо другом, помимо пальцев, как Воланд мгновенно это подмечал. Каждый раз, когда мой разум начинал отвлекаться, он тут же вмешивался и предлагал сделать очередной глубокий вдох. Точно не скажу, долго ли мне пришлось глубоко дышать и думать о пальцах ног, но по ощущениям миновала целая вечность. – Теперь глубоко вдохни и сосредоточься на своих ступнях. Я успел проголодаться. Меня начала одолевать скука. Какое отношение мои ступни имеют к магии? Уже, наверное, пора обедать. А может, меня собираются уморить голодом. Должно быть, Воланд и правда умел читать мысли, потому что – готов поклясться – он всегда знал, когда их нужно направить в правильное русло. – Не отвлекайся, думай о ступнях. Я пошевелил лодыжками и подумал о своих больших, дурацких, голодных ногах. – Теперь подумай о своих лодыжках. О коленях. Расслабь бедра. Почувствуй, как ноги тяжелеют, давят на стул. Я представил себя самым толстым человеком на свете; представил, будто стул сделался таким тяжелым, что вот-вот провалится через ковер. – Теперь расслабь мышцы живота. Напряги, а затем расслабь. Я сделал, как Воланд велел, отчего желудок заурчал так громко, что он наверняка это услышал. – Теперь грудь, парень. Глубоко вдохни, выдохни и расслабь грудь. Почувствуй, как бьется твое сердце, и расслабь мышцы вокруг него. Твое сердце – это мышца, качающая кровь, а та, в свою очередь, разносит кислород по всему телу. Ты можешь расслабить сердце подобно остальным мышцам. Я заволновался. А вдруг я расслаблю сердце и оно остановится? Что Воланд станет делать тогда? – Сосредоточься на центре груди. Почувствуй, как расслабляются грудные мышцы. Глубоко вдохни и расслабься еще больше. Теперь выдохни и снова сосредоточься на том, как расслабляется грудь. Я заметил, что сердце стучит уже не так сильно. Позднее, в медицинском университете, я изучал сердце. Я узнал, что есть нервы, которые соединяют его с участком мозга под названием продолговатый мозг посредством блуждающего нерва; что сам блуждающий нерв состоит из двух частей, и если увеличить его производительность, расслабившись и замедлив дыхание, это стимулирует парасимпатическую нервную систему, благодаря чему замедляется сердцебиение и снижается кровяное давление. Я также узнал, что снижение тонуса блуждающего нерва стимулирует уже симпатическую нервную систему; именно это и происходит, когда человек напуган: его сердце начинает биться быстрее. Однако в тот летний день я знал только одно: когда Воланд учит меня расслабляться и глубоко дышать, мне становится немного лучше, немного спокойнее. Я ничего не знал о нервной системе и о бесчисленном количестве способов, которыми мозг взаимодействует с сердцем. Ни мозгу, ни сердцу не надо было ничему учиться для того, чтобы выполнять свою работу. Я просто посылал сигналы из мозга сердцу, и сердце реагировало на них. – Теперь расслабь плечи. Шею. Челюсти. Расслабь язык, чтобы он спокойно лежал во рту. Почувствуй, как напрягаются и расслабляются глаза и подбородок. Позволь всему – каждой мышце тела – расслабиться. Воланд надолго замолчал. Я сидел рядом с ним, стараясь расслабиться. Стараясь медленно вдыхать и выдыхать. Стараясь не ерзать. Я услышал, как он глубоко вдыхает воздух и плавно выпускает его из легких, и решил, что должен делать точно так же. Сложно дышать, когда думаешь о том, как нужно дышать. Пару раз я искоса поглядывал на Воланда: он ни разу не поменял позу после того, как мы сюда пришли. Наконец он заговорил: – Хорошо. Время вышло. Открой глаза. Я открыл глаза, но вставать не спешил. Собственное тело казалось мне каким-то новым и даже немного чужим. – Вот и все, парень. Готов поспорить, ты не прочь перекусить. Со словами «Возьми сколько захочешь» Воланд открыл ящичек стола и достал упаковку печенья, посыпанного шоколадной крошкой, – моего любимого. Я взял горсть. Затем он взглянул на меня поверх очков, которые успел надеть, и сказал: – Ты начал свой путь. Я не совсем понимал, какой такой путь начал. И не понимал, что может быть волшебного в том, чтобы битый час сидеть на стуле. – Володя, я хочу, чтобы ты потренировался расслаблять тело. Особенно дома, когда возникают ситуации вроде тех, о которых ты рассказывал. Можно оставаться расслабленным, даже когда испытываешь злость или тоску. Понимаю, задача выглядит непростой, но рано или поздно ты научишься практически мгновенно добиваться состояния абсолютной расслабленности. Это потрясающий прием, который стоит того, чтобы ему научиться. Поверь мне на слово. – Хорошо. Но можно мне спросить, зачем все это? – В жизни много вещей, которые нам неподвластны. Каждому, особенно ребенку, тяжело чувствовать, что ты не можешь ничего контролировать. Что ты не можешь ничего изменить. Но ты можешь контролировать свое тело и свой разум. На первый взгляд не очень впечатляющее умение, но на самом деле оно очень могущественное. С его помощью можно изменить что угодно. – Ну, не знаю. – Узнаешь. Приходи сюда ежедневно. Отрабатывай все приемы, которым ты научишься этим летом, и однажды ты все поймешь. Я кивнул в знак согласия, хотя и не был уверен, приду ли сюда еще раз. Я-то ведь мечтал научиться совсем другим фокусам. – Ты знаешь, кто такой Исаак Ньютон? – спросил Воланд. – Ученый? – Верно. Физик и математик. Пожалуй, один из величайших ученых всех времен. Есть история, которая может тебе понравиться. У Ньютона была непростая судьба. Отец умер за три месяца до его рождения. К тому же мальчик появился на свет недоношенным – можно сказать, что ему изначально не повезло. Его мать повторно вышла замуж, когда маленькому Исааку исполнилось три года. Он всегда недолюбливал отчима. В какой-то момент даже угрожал сжечь дом вместе с отчимом. В твоем возрасте Исаак был довольно озлобленным юношей. Помимо всего прочего, мать забрала его из школы, поскольку хотела, чтобы он стал фермером. Его отец занимался сельским хозяйством, и все ждали, что Исаак продолжит семейное дело. Но он ненавидел работу фермера. Все в ней было ему ненавистно. Учитель все же уговорил его мать, и та разрешила Исааку вернуться в школу. Он стал лучшим в классе, но только потому, что другие ученики травили его, и для него отличная успеваемость была своего рода местью. Затем он поступил в университет, но, чтобы оплатить учебу, ему пришлось работать слугой в школе в обмен на обучение и еду. Может, Ньютону и повезло в жизни меньше, чем другим детям: у них были преимущества перед ним, у них были деньги. Однако это не помешало ему навсегда изменить мир. Я и не подозревал, что известные ученые тоже могут ненавидеть родителей или драться с одноклассниками. Попрощавшись с Воландом и Котом, я уже собрался покинуть магазин, когда услышал: – Парень, не забывай тренироваться, как я тебе говорил. Он посмотрел мне в глаза, махнул рукой и отвернулся. Я крутил педали, чувствуя, как тепло разливается по всему телу. Я не представлял, зачем он учит меня расслабляться, но, вернувшись домой, решил потренироваться, чтобы понять, есть ли в этом действительно что-то волшебное. Сейчас я знаю: то, чему Воланд научил меня в первый день, главным образом связано с мозгом и острой реакцией организма на стресс, известной под названием «бей или беги». Если мозг чувствует угрозу или боится за свою жизнь, активизируется симпатическая нервная система и происходит выброс адреналина. Под воздействием гормонов, вырабатываемых гипофизом, активизируются и надпочечники, начиная производить кортизол; уверен, даже в двенадцать лет у меня был повышенный уровень кортизола. По сути, все процессы в организме, которые не нужны ему для борьбы за выживание, приостанавливаются. Пищеварение замедляется, кровеносные сосуды сужаются (за исключением тех, что питают крупные мышцы, – они, наоборот, расширяются), слух ослабевает, поле зрения сужается, пульс подскакивает, а во рту пересыхает, потому что подавляется функция слезной железы, отвечающей за слюноотделение. Все это важно, когда ты и впрямь сражаешься за жизнь. Однако столь острая реакция на стресс задумывалась природой как временная мера защиты. Если же воздействие стресса затягивается, это приводит к ряду негативных физических и психологических последствий: возникают злость, депрессия, тревожность, боли в груди, головные боли, бессонница, ослабляется иммунная система. Воланд учил меня управлять физиологической реакцией на стресс и внешнюю угрозу. Сейчас я умею замедлять дыхание и контролировать кровяное давление, а мой пульс даже в операционной неизменно остается ровным. Когда я под микроскопом оперирую самые уязвимые участки мозга, мои руки не утрачивают твердости, а мое тело остается расслабленным – и все благодаря тем урокам. К слову, если бы не Воланд, я, может, и не стал бы нейрохирургом. Впрочем, умение расслабляться, каким бы важным оно ни было, – это лишь начало. Воланду потребовалось десять дней, чтобы научить меня полностью расслабляться. На одиннадцатый день я приехал в магазин, сел на стул, закрыл глаза и стал ждать, когда же мы с Воландом займемся расслаблением. Но у него были другие планы. – Открой глаза, парень. Настало время разобраться с голосами в твоей голове.