Squeeze my hand three times

The drought was the very worst When the flowers that we'd grown together died of thirst

2 месяца назад. Первые две недели были чистым адом. Такого Эйва еще никогда не испытывала в своей жизни. Она не помнила как точно добралась домой, как приняла душ, переоделась и легла спать, если это можно назвать сном. Нет, ей не снились кошмары или даже флешбеки. Ее будто выдергивали из сна, побуждая проснуться реальности, которая уже была страшным сном. Одним из страхов Эйвы было публичное унижение, и именно это произошло. Она пустыми глазами смотрела в потолок своей спальни, в темноте. Мысли вихрем летали в ее голове, невозможно было задержаться ни на одной, даже на секунду. Уснуть получалось с трудом, голова разрывалась от боли и тяжести бегающих картинок перед глазами. Единственное за что можно было зацепиться, так это за новый страх — «что будет завтра?» Фраза «что будет завтра?» начала крутиться как торнадо, уничтожая все на своем пути, перечеркивая все планы и надежды. Стало труднее дышать, и в конечном итоге Эйва начала задыхаться — подступила паническая атака. Но и это было не в первой, хотя каждый раз как первый. Животный страх пронизывал каждую клеточку тела, слезы начали накапливаться в глазах, а ком в горле еще меньше помогал сделать такое простое действие как вдох. Эйва поднялась с кровати, сразу же упав на пол с грохотом потянув за собой прикроватную лампу, за которую пыталась схватиться, чтобы устоять. Эйва приехала домой, когда Глория уже спала и не застала ее призрачного состояния. Как только она услышала шум из комнаты дочери, сразу же подскочила на кровати, испугавшись. «Эйва?» позвала она с опаской в голосе. Женщина сбросила с себя одеяло, и резко встала с кровати. Немного закружилась голова, но от страха она одернула себя и начала двигаться в сторону двери. По пути она прихватила железную статуэтку, полученную в награду на одной из немногочисленных премий. Аккуратно выглянув из-за двери, Глория стала прислушиваться к звукам в доме. Но долго слушать не пришлось — Эйва позвала маму. Ее голос пугал — задушены слезами полу крик. По спине Глории пошли мурашки, и она рванула в комнату дочери, позабыв о любых мерах предосторожности. Мама нашла свою дочь лежащей на полу, свернувшейся в позе ребенка, прижимая колени к подбородку. При виде ее, статуэтка выпала из рук, которые начали дрожать от волнения и страха. Мозг продолжал работать, подкидывая идеи о том что происходит с дочерью, да так быстро, что она не успевала до конца их понять. «Она ранена… Заболел живот… Отравилась… Кто-то в доме… Звонить в полицию… Звонить в скорую…» «Мила, что с тобой?» Глория упала на колени рядом с Эйвой. На глаза навернулись слезы, когда она увидела лицо дочери — заплаканное, напуганное до смерти, она задыхалась. Женщина было оглядела комнату, пытаясь убедиться, что здесь никого нет. «Мам…» Сдавленный голос Эйвы и ее дрожащие губы привлекли внимание Глории. «Да, милая, что случилось? Что болит? Мне вызвать скорую?» Женщина вытирала слезы со щек дочери, а та замотала головой в ответ на все вопросы. «Опять…» Единственное, что из себя смогла выдавить Эйва, и ее мама все поняла. Их связь была на много ближе, чем у остальных матерей-дочерей, которых они знали. Они были лучшими подругами, единственными близкими людьми друг для друга. И панические атаки были не впервой. Когда это случилось в первый раз, Эйва была еще подростком. Тогда Глория впервые забирала дочь из приемного отделения скорой помощи. Девочка попала туда прямо из школы, в которой как оказалось не смогли предоставить нужную помощь. Глория никогда не была взрывным человеком, даже наоборот, слишком терпеливой, спокойной и умеющей искать и идти на компромиссы. Но не в этот раз. Гнев, отчаяние, непонимание и разочарование — вот что вылилось на директора и половину педагогического состава школы, когда на следующий день после инцидента, Глория забрала документы дочери. Она знала, что девочка переживает не лучшие времена старшей школы. Всегда старалась подбодрить ее, помочь советом, но никогда не вступала в конфликт сама. Она считала, что такие события в жизни помогут Эйве в будущем справляться с ужасными людьми в этом несправедливом мире. В какой-то степени возможно так и получилось, но по пути, дочь приобрела приступы, известные в народе как «панические атаки». Несмотря на то, что это явление было редким, оно все равно имело место. Как только Эйва переживала стрессовые и нервные обстоятельства, чаще всего из которых она выходила победителем, паника вступала в дело. То есть саму ситуацию девушка переносила стойко, иногда даже с высоко поднятой головой и здраво мыслила, но последствия имели тяжелый характер. Возможно, если бы она не сдерживала в себе все эмоции, а выплескивала их на людей, ей было бы легче. Но она заново, что так нельзя победить, поэтому позволяла себе расклеиться только перед мамой или Джой, а весь спектр эмоций пыталась воспроизвести в работе; в своих линейках косметики, где каждый цвет, каждый штрих, нес в себе не только «украшение», но и значение. Она старалась сделать это значение понятным для всех. Глория взяла дочь за руки и легонько потянула на себя, заставляя ее подняться. Девушка все еще еле дышала. Короткие вдохи, испарина и дрожь во всем теле не унимались. «Эйва, доченька, посмотри на меня. Посмотри мне в глаза. Смотри на меня…» Расширенные от страха глаза Эйвы метались по комнате, но никак не могли сосредоточиться на лице Глории, поэтому та сама стала подстраивать свой взгляд под взгляд дочери, как бы пытаясь словить его. «Эйва, давай со мной. Дыши. Вдох.» Женщина сделала глубокий вдох, отсчитывая про себя секунды. «Выдох.» Она медленно выдохнула. «Семь секунд задержи дыхание» Она перестала дышать. «Давай, милая, вместе со мной.» Только на третьем цикле дыхания Эйва смогла присоединиться. Как только девушка влилась в процесс, страшное волнение покинуло Глорию, ей самой стало проще дышать. Она знала что делает, это всегда помогало. Как только Эйва немного успокоиться, она уложит ее в кровать, и они вместе будут тихо напевать любимые песни, пока Эйва не заснет, а Глория пробудет всю ночь с ней, охраняя ее сон. Эйва отказывалась вылезать из постели целый день, поэтому завтракала, обедала и ужинала она прямо в кровати. Телефон, который разрывался от звонков и сообщений, наконец утих, потому что села батарея. Как только это произошло, Эйва почувствовала себя немного лучше. Она не рассказывала маме, что произошло, и почему ей пришлось прибегать ночью с металлическим предметом в руках. А Глория и не спрашивала, боясь что это повлечет за собой новый приступ. Где-то после обеда она и сама все узнала — ей позвонила Джой, да и интернет никто еще не отключил. В течение двух месяцев Эйва старалась посвятить себя работе, отдыху и маме. Она плотно занялась своим здоровьем и даже обратилась к психологу, чтобы как-то разгружать свою голову и изливать душу другому человеку, а не маме. Глория всегда тяжело переносила все трудности и неудачи дочери, как свои. А Эйва не могла подолгу выносить напряженный, жалобный и беспокоящийся взгляд своей матери. Поэтому приняла решение взять себя в руки, как бы сложно не было. Погрузившись в решение своих внутренних и рабочих проблем и планов, Эйва отстранилась от внешнего мира, насколько это было возможно. Она перестала смотреть новости, интересоваться чем-то помимо своей профессиональной сферы, не заходила на Youtube и в социальные сети, за нее этим занималась Джой, и даже перестала гуглить себя. Это было ее слабостью. Девушка не могла остановиться, читала комментарии под своими видео и фото, статьи о себе и различные сплетни. Это не приносило ей удовольствия или удовлетворения. Это мероприятие было больше похоже на зависимость - приняв дозу, она уже не могла остановиться, а последствия были неприятными: слезы, разочарование в людях и внутренняя опустошенность. Телефона она касалась только в случае крайней необходимости и старалась всегда находиться в офлайн. Эйва практически перестала отвечать на сообщения, без особой надобности, все было строго по делу. Это очень обижало Джой и еще несколько друзей девушки, но она решила что так будет лучше на данный момент. Позже, она пожалеет о том, что никому ничего не объяснила, а просто грубо попросила всех на какое-то время оставить ее в покое. Через две недели после «инцидента», на пороге ее дома стоял Эндрю. Эйве показался этот поступок очень низким, она была лучшего мнения о молодом человеке. Подозревая, что если бы он искренне хотел перед ней извиниться, прояснить ситуацию, он бы приехал к ней на много раньше. Сейчас его появление выглядело слишком притянутым за уши, и от его вида начинало болеть в груди. Она так и не вышла к нему, хотя слышала как он звал ее, когда Глория открыла дверь и тот пробрался в гостиную. Он пытался подняться наверх, где Эйва работала, но Глория пригрозила вызвать полицию, если он сейчас же не покинет их дом. Парень что-то кричал, пререкался с мамой девушки, но позже отступил, оставив большой букет белых лилий на диване. Как только он ушел, Эйва, убедившись что он и вправду уехал, спустилась вниз и первым делом выкинула цветы в мусорный бак, стоящий на подъездной дорожке дома. «Это величайшее клише, которое он только мог придумать.» Проходя на кухню, шумно выдохнув, произнесла девушка. «Возможно вам все-таки стоило поговорить?» Вопрос Глории звучал больше как риторический, чем тот который требует ответа. У матери была склонность в любой ситуации оправдывать человека, пытаться найти причину его поступков. Эйва кинула на нее удивленно-вопросительный взгляд в котором читалась лишь одна фраза «Ты сейчас серьезно?» «Мам, не начинай.» Желания спорить с матерью у нее не было. Она подошла к раковине. В ней стояло две тарелки, пара кружек и сковородка - результаты утреннего завтрака. Словно на автопилоте она начала мыть посуду. Девушка забыла зачем на самом деле пришла на кухню, а мытье посуды показалось ей каким-то расслабляющим занятием. Она тщательно намыливала сковородку. Все это время на кухне стояла тишина, которая нарушалась только журчанием воды в раковине, и негромкими звуками Глории, которая пила ромашковый чай с медом, периодически помешивая чайной ложечкой в кружке. Вымыв посуду, Эйва вытерла руки и прислонилась спиной к столешнице, посмотрев на маму. «Ты хочешь мне что-то сказать ? Или мне показалось?» Слова вырвались изо рта девушки больше с вызовом, чем с интересом. Глория перевела взгляд со своей кружки на дочь. «Ты прекрасно знаешь, что я хочу тебе сказать, милая.» Она легонько улыбнулась. Улыбка коснулась ее глаз, ведь она была искренней. «Мам... Я пока не хочу. Не могу. Я не готова. Я боюсь, что меня снова накроет паника, и это произойдет ни у меня в комнате, а где-то в офисе или не дай Бог, на улице, в окружении сотен людей. Мне пока рано возвращаться.» Она говорила медленно, подбирая слова, но не для мамы, а для себя, чтобы ненароком не спровоцировать саму себя. «Хорошо... Я не буду настаивать. Но хотя бы поговори с друзьями. Например, Джой уже скоро станет больше моей подругой, чем твоей. Количество ее сообщений мне уже перевалило за тысячу.» Тихий смешок вырвался у обеих. «Добро пожаловать в мой мир! Что она пишет?» Эйву действительно заинтересовало, о чем спрашивает ее лучшая подруга. «Беспокоиться о тебе. Немного жалуется на твое отсутствие. Но больше беспокоиться.» Глория встала со стула вместе со своей недопитой кружкой чая. «Не хочешь посмотреть какой-нибудь фильм? Мне до вечера никуда не нужно... Мы могли бы что-нибудь поделать вместе?» Они уже давно ничего не делали вместе. Это расстраивало их обеих, но когда графики не совпадают, социальная жизнь розниться, тяжело подстраиваться друг под друга, даже если вы живете вместе. «Конечно... Что хочешь посмотреть? Я могу сделать попкорн...» Этот день они провели вместе. Эйве было полезно отвлечься от работы и своих мыслей и просто побыть с мамой - самым родным и близким человеком в ее жизни.