my gay love

Не обязательно определять свою ориентацию — это самое главное, что понял для себя Вильгельм сам, встречаясь с Симоном. Если не учитывать то, что без Симона он жить не может, разумеется, — это тоже не маловажно. Но суть была в другом. Вильгельм не считал себя геем, но и определять себя как гетеро тоже было бы глупым. Би? Ему эта формулировка не была близка. Он не чувствовал в ней комфорт — самого себя. И позже он просто решил, что будет идентифицировать себя как… себя. Как Вильгельма. Он есть он — и никто иной. Разве этого мало? Симон с этой точкой зрения яро соглашался, часто говоря Вилле, как он рад за него и за то, что тот в себе разобрался, что вселяло ещё больше уверенности: быть не определённым в своей ориентации нормально. Как любой любящий человек, Симон поддерживал в этом своего парня — сколько раз он говорил Вилле, что гордится им! Ведь он сам не понаслышке знает, как сейчас сложно выйти из глупых рамок общества и найти действительно себя и свои предпочтения. Поддержка важна. Особенно настолько близкого человека. Но это не мешало ему кое над чем шутить. Итак, одна из излюбленных тем Симона: решение Вильгельма встречаться с ним. Да, именно так! Почему? Всё из-за одного случая в их жизни — самого счастливого и одновременно того, который Вильгельм хотел миллион раз проклясть. Их первый поцелуй. Настолько значимое событие — и проклинаемое изо дня в день. Странно, правда? А всё из-за того, что слишком значимое, слишком запоминающееся; каждая ошибка в тот момент навсегда отпечаталась в памяти обоих. Ошибся Вильгельм, попытавшийся сказать Симону о том, что он не такой. Не такой, как Симон. Что ему не нравятся парни. А потом сразу же притянул к себе и поцеловал — целовал долго и с наслаждением. Вот такие нынче «не такие» принцы. Симону нравилось спрашивать у Вильгельма, находясь в нескольких сантиметрах от его лица, опаляя дыханием приоткрытые губы: — Ваше высочество, позволите? Якобы напоминая о том, что не всем принцам позволено целовать парней. Ну сморозил один раз чушь, почему нужно всю оставшуюся жизнь расплачиваться-то? Прозвища «мистер натуральность», «чтец традиций» и «гетеросексуальный гетеросексуал» прилагались. Симон смеётся до упаду, а у Вилле горят то щёки, то другое место. Если постараться, можно увидеть пар, исходящий из его ушей, а если ещё и прислушаться, то можно услышать свист, словно от вскипевшего чайника. Для того чтобы слышать хихиканье Симона, напрягаться было не нужно. — А я ведь тебя люблю, — тяжело вздохнув, выдохнул Вильгельм, снисходительно глядя на Симона, абсолютно бессовестного и бесстрашного. Его улыбка освещала любой тёмный день — Вилле не мог на него ни злиться, ни обижаться дольше шести секунд. — Я знаю, — совсем беззастенчивое. — Но ты так мило смущаешься, прости, я не могу сдержаться! В качестве извинения он нежно потёрся кончиком носа о щёку Вилле и оставил несколько мягких поцелуев по всему лицу — в том числе и на губах. А Вильгельм от этого плыл и сего не скрывал. Он тихо простонал: — Что мне сделать, чтобы ты перестал вспоминать тот случай? — Содеянное не исправишь, — по-философски начал Симон, а потом снова усмехнулся. — Надо было думать сначала, вот и всё. Может, ты глубоко тогда ранил мою глубоко гейскую душу!.. — он сделал максимально театральное для его способностей лицо, вытерев воображаемую слезинку. И снова засмеялся — так тихо и очаровательно! — а потом прижался к Вильгельму, утопая в объятиях. Вилле закатил глаза, лицом зарываясь в кудряшки Симона, которые так любил. Вот бы тот умел молчать, конечно. — Я тысячу раз тебе говорил, что просто запутался… — его бурчания едва можно было различить, но Симону это легко удавалось. Он всегда понимал Вильгельма так, как никто другой. — И не замечал, что ты мне нравишься, да-да, помню. — Как, по-твоему, я должен был это понять? Ещё учитывая, что в себе разобраться не мог — что уж в других. Они сидели у Симона в комнате — в месте, где оба чувствовали максимальную безопасность, ограждённость от чужих глаз и разговоров; в месте, где всегда можно было быть самим собой. Симон ответил, пожав плечами, как само собой разумеющееся: — Все знали, что я гей. — Я не знал. Довольно неловко было отвечать это, держа на своих коленях широко улыбающегося и счастливо хихикающего Симона, с которым они встречались уже приличное время, но правда была такова: до какого-то момента в голову вообще не приходило, что с ним может флиртовать кто-то его пола. Издержки воспитания. Как он решил позже: устаревшего и дискредитирующего воспитания. — Но мог бы легко догадаться! — Как? — Вильгельм вылупился, как маленький цыплёнок. Симону нравилось видеть его рядом с собой настолько беззащитно милым. — Хотя бы по тому случаю, как я почти поцеловал тебя? — он быстро облизал пересохшие губы и расплылся в полуулыбке. — Я же не знал, что ты хотел меня поцеловать! Неожиданно при этой фразе всё лицо немного порозовело — как был уверен сам Вильгельм — от смущения. Сколько времени не пройдёт, а он всё ещё будет робеть при прямом высказывании чувств: во время разговоров об их слишком личном, куда входят не только постель с поцелуями, но и обычные лежания в обнимку. Настолько ему было непривычно быть с кем-то. Но оттого реже «я тебя люблю» Симону он не говорил. — Да? А отсутствие между нашими лицами какого-либо пространства тебе ничего не сказало! Только не говори, что тогда не хотел поцеловать меня тоже. — Тогда я не знал, что хотел, а что нет. — И всё-таки… Вильгельм знал, что такая игривая улыбка Симона никогда ничего хорошего не сулила! И вот, сейчас тот, не думая ни о чём, приблизился так близко к лицу Вилле, что тот замер, не в силах не только пошевелиться, но и сделать вдох. Между губами нет и сантиметра — дразнит. И резко опрокидывает Вильгельма на спину, оставив его с одним только чмоком в нос — не больше. Всё прилично. Всё по-дружески. Они же лучшие друзья! Самые-самые! — На что это ты надеешься, Вилле? — пролепетал он. На поцелуй — как минимум. Вильгельм тихо взвыл, закатив вновь глаза: — Ты невыносимый! — И тебя очень сильно люблю! Не стоит упускать этот факт. — Как с тобой его упустишь, — он прошептал это прежде, чем, притянув за подбородок рукой лицо Симона к себе ближе, впиться в его губы, уже точно на сегодня его затыкая. Вот правда, болтал бы меньше — цены ему бы не было! Через минуту Вильгельм начал забывать, в чём дело, а через пять — уже думать не мог ни о чём другом, кроме того, как сильно он любил этого мальчика и как отчаянно ему бы хотелось продлить такие мгновения до бесконечности. С Симоном он чувствовал эту бесконечность. Во времени. В себе. В нём. В них. Это было лучшее чувство на земле. — Ты не хочешь пойти на свидание? — рандомно пришла мысль Вильгельму, которую он тут же озвучил. У Симона был немного помутнённый взгляд. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что сказал его парень, а потом он всё же туманно переспросить: — Что? — Говорю, хочу с тобой на свидание, никогда на них не был. Симон аж выпал от такого заявления. — Ты же знаешь, что я их не очень люблю. Свидания — очень странная вещь, очень странно планирующаяся, странно проходящая и странно заканчивающаяся. — Может, тебе просто не везло с ними, — предположил Вилле. Помотав головой, Симон улыбнулся — просто так, ему просто хотелось улыбаться, улыбаться и улыбаться. — А может, это действительно лишь показное. Я лучше с тобой просто так схожу куда-нибудь, а лучше дома останусь и тебя никуда не отпущу. Вильгельм хитро улыбнулся: — А как же романтика? — Что такое это ваша «романтика»? — Вот только не говори, что не знаешь — ни за что не поверю! Сам-то безнадёжный романтик внутри! И даже не думай отрицать. Я давно тебя раскусил по этому поводу (хотя не то чтобы ты пытался это скрыть). Каждый раз в краску бросает… — Не бывает у нас романтики, — цокнул Симон, сделав наигранно печальный — даже трагичный — вид. Тяжело вздохнув, он нарочито ровно и строго сказал: — Только чистая, крепкая, натуральная дружба. — Симон!