Лунный мальчик и солнечный зайчик

Влюбляться больно. Влюбляться невзаимно — в тысячу раз больнее. Это как игра, в которой для него нет ни триумфа, ни награды. Только неудача и конечное поражение с табличкой «game over» над головой. Он играл, упускал ход, попадал на преграды, бросал кубик и шёл дальше, прекрасно понимая, что никаких ответных чувств не будет. И Дима всё равно отчаянно надеялся на хороший исход. Он думал, что это будет как в волшебной сказке. Но увы, в этом мире нет места для волшебства. Они всего лишь обычные людишки с никчёмными нормами и манией к саморазрушению, которым не суждено жить долго и счастливо. «Так не бывает. Ты же сам прекрасно знаешь. Но продолжаешь надеяться, как последний идиот. И рано или поздно это тебя разобьёт» Лучший друг не был единственным человеком, к которому он что-то почувствовал. Первая влюбленность застала его ещё в школе. Не сказать, что она занимала его мысли целыми днями, но думал юноша о ней достаточно часто. Она была девочкой из параллельного класса. С постоянно веселой улыбкой, веснушками и забавными косичками. Но интерес к ней быстро пропал из-за того, что они очень редко общались, да и к тому же у них были абсолютно разные увлечения. В общем, этот маленький период его жизни был недолгим и не особо запомнившимся. А потом в его жизни появился человек с чарующей улыбкой, заразительным смехом и убийственными хрустально-синими глазами. Самый лучший друг из когда-либо у него бывавших и будущих в дальнейшем, наверное. С ним он сразу поймал одну волну. С ним он всё чаще стал искренне улыбаться и смеяться над простыми вещами, будь то шутка или неправильно написанное слово. Благодаря ему он научился находить красоту и великолепие даже в обыденных мелочах. Показывать реальные эмоции, не притворяясь, что с ним всегда всё хорошо. Чаще записывать голосовые сообщения о том, как прошёл день. Ценить моменты и быть самим собой только в его присутствии. Альберт всё же как-то смог восстановить покой в его сердце и стать лучом света в кромешной темноте. Он стал его счастьем и причиной для жизни, а не бессмысленного существования. Но знал ли Дима, что к лучшему другу спустя долгие годы их общения он будет чувствовать что-то большее? Знал ли, что их чувства к друг другу станут фатальной ошибкой, которая разрушит абсолютно всё? И почему это произошло именно тогда, в самом начале их юбилейного пятого года дружбы? На эти и многие другие вопросы у него ответа не найдётся никогда. Судьба, вероятно, решила над ним просто посмеяться. Посмотреть как он будет выбираться из этого пиздеца. Видимо, слишком уж хорошо всё шло в его тихой и размеренной жизни. Судьба дала ему непроходимое море. Не найдя иного выхода, он канул в лазурную бездну с головой, захлебнувшись собственными душевными просчётами. Свою симпатию он осознал довольно спонтанно. Где-то в середине марта. Стоял на пороге его квартиры, запыхавшись от беготни по этажам, совсем позабыв о том, что в доме есть лифт. Но началась эта хуйня немного раньше. Просто всё изменилось в один миг. Как по щелчку пальцев. В тот момент он впервые замер, пялясь на Альберта как на что-то нереальное. Безумное отражение из зеркала смотрело на него и насмехалось. «Он заставил тебя что-то чувствовать и ты повёлся. У тебя нет туза в рукаве. Ты проиграешь. Возьми, блять, себя в руки, потому что ничего хорошего из этого не выйдет» твердило ему сознание как бы предупреждая о вероятном исходе. Он не послушал. Безысходность завладела им в один из самых обычных, ничем не примечательных дней. Это было одно прикосновение и всего лишь три слова. Это было за несколько дней до нового года. Они просто гуляли. Ходили по заснеженным улицам Москвы, которые были освещены миллионами разноцветных огоньков. Ловили языками и кончиками носов снежинки, рассматривали блестящие витрины и много-много болтали о планах на следующий год. Зашли в уютную кофейню с приятной музыкой на фоне, когда очень сильно замёрзли. Сделали кучу милых (Дима и впрямь ненавидел это слово) и смешных совместных фото на память. У Альберта в телефоне по-любому есть хоть одна, где Дима смотрел на него как очарованный, даже не пытаясь это скрыть. Возможно потому, что не думал, как именно он смотрел на парня. Что-то в его груди в тот вечер неестественно трепетало и отдавало приятным тёплом. Расползалось дрожью по спине и рукам. Дима в какой-то момент заметил его красные от мороза щеки и без проблем сообщил ему об этом. Не обошлось и без приколов, конечно. — Хэй, пай-девочка, ты что, смущаешься? — слащаво и с ноткой ехидства пропел юноша, странно при этом ухмыляясь. Альберт уставился на него с таким недоумением, что Диме захотелось моментально сфотографировать его и поместить в свой «топ 10 самых смешных выражений лица моего лучшего друга». — Что? — У тебя щеки красные, — всё же пояснил Толчонов, тыкая указательным пальцем в чужую холодную щечку. И снисходительно добавил. — Тебе очень идёт. Когда до него наконец дошло, Альберт засмеялся, чуть не выронив телефон из рук. Дима хохотнул вместе с ним. Дощицину казалось, что насчёт последнего светловолосый тоже шутил. Но он не шутил. В тот вечер парень договорился о встрече, поэтому Дима решил его проводить. Ему вообще-то было не по пути, но почему бы и нет. Всё равно торопиться некуда, да и к тому же место встречи было близко. Когда они почти подошли, его друзья, стоящие в двадцати метрах от них, помахали парню и позвали к себе. Альберт повернулся к юноше. — Ну, я пойду? Вернусь скорее всего поздно, — сказал он. Толчонов не по своей воле остановил свой взгляд на нём. Его волосы из-под шапки выглядывали забавными прядями. Скулы в свете фиолетовой вывески от магазина выглядели чётче, делая лицо острее, а губы были приподняты в лёгкой полуулыбке, освещая не хуже фонаря. В его сегодняшнем образе не было чего-то нового. Всё как обычно. Только вот что-то заметно выделялось, привлекая внимание, и Дима никак не мог понять что именно. «Пиздец, если бы ты знал, насколько красив в моих глазах…» — Хорошо… Ключи у меня. Напишешь тогда? — слова вырывались из него с трудом. Пока что единственный дубликат ключей в кармане куртки он сжал в ладони. Он не мог не смотреть. Не мог оторвать свой взор от друга. — Да, конечно. До встречи, — Альберт протянул ладонь в знак прощания. Дима отпустил ключи, вытащил руку и пожал ладонь. — Увидимся. Альберт точно знал, как сильно Дима ненавидит это прощальное «пока», поэтому всегда старался заменять это слово на какое-то другое. Он однажды из чистого любопытства спросил, почему Дима никогда не говорит его и так не любит. — Это слово ощущается как конец. У него такой же смысл, как и у безнадёжного «прощай». Ты слышишь его и тебе кажется, что этот человек ушёл из твоей жизни навсегда. Я знаю, что это звучит как несвязанный бред, но… Я хочу, чтобы ты никогда не слышал его от меня. Парень после этого разговора даже дал себе клятву никогда не упоминать эти слова при нём. Он ни разу её не нарушил. Ни разу. Это было банальное уважение к родному человеку. Из всех немногочисленных обещаний, данных им для Димы, это было особенным. Они смотрели друг другу в глаза как в последний раз. Дощицин — со своей фирменной лучистой улыбкой и малозаметными морщинками вокруг глаз, Дима — с замиранием крови в венах. Они разжали руки. Пальцы Альберта проскользили по его тыльной стороне ладони. Он наклонился к его лицу. — Не смущайся, пай-мальчик, — многозначительно и издевательски прошептал он, усмехаясь и опаляя горячим дыханием. Напоследок щёлкнув его по кончику носа.

Блять.

Его собственное оружие использовали против него самого. У Димы внутри что-то потеряло былое равновесие и ёкнуло. Он растерялся и забыл как дышать, почувствовав нелепую уязвимость перед ним. В это время парень как ни в чём не бывало натянул улыбку, повернулся к друзьям и пошёл к ним. Толчонов смотрел ему вслед и почему-то хотел побежать за ним. Что-то сказать. Но… что? Чтобы он так больше не шутил? Он будет смешон. Обнять и больше никогда не отпускать? Нет. Может быть. Поцеловать? «Ты ебанутый? О чём вообще ты думаешь?» Вы друзья. Вы оба парни. Диме кажется, что он потерял контроль над собственным сердцем и разумом. Иначе по-другому описать свои мысли и чувства к Альберту он не мог. Почему его вообще посещали такие лейтмотивы по отношению к другу? Но он не мог не признать — его тянуло к нему как магнитом. Он и не сопротивлялся, поддаваясь необъяснимым порывам. Был ли это первый случай, когда он думал о нём не как о товарище или и до этого такое уже случалось? Он не знал. Не помнил. Или не принимал во внимание. Это было уже и не важно, ведь постепенно всё понеслось на бешеных скоростях, уничтожая абсолютно всё на своём пути. Крутая горная дорога сквозь дебри дремучего леса, каждый её поворот, окончившийся болезненной пустотой. Дима шёл обратно домой, витая в облаках, пиная носками ботинок снег и думая только об одном и том же. «Только бы это было нелепой шуткой. Тебе, блять, нельзя в него влюбляться. Ни за что» Именно это он и сделал. Погряз в своих беспросветных морских прибоях, сбитый волнами неизлечимой любви. Конечно, не сразу же в тот момент. Он влюблялся в него каждый божий день. В каждый миг, проведённый вместе. И раз за разом будто по-новому. Альберт же, как и говорил, действительно вернулся поздно. Какой-то слишком счастливый и жизнерадостный. В двенадцать часов ночи. Дима не придал этому большого значения и открыл ему дверь, впуская и Дощицина, и зимний воздух в их съёмную квартиру. Они вместе пошли умываться. Не обошлось без веселья, брызг в сторону друг друга и матных слов чуть ли не на весь дом. Когда юноша чистил зубы, на его глаза упала выбившаяся прядь достаточно длинных волос, мешая нормально видеть. Темноволосый заметил это и сам бережно убрал её за ухо, не находя в своих действиях ничего такого. Толчонов поднял на него глаза и замер с щеткой во рту. Опять. «Да что же с тобой сегодня не так?» Они смотрят друг на друга так, будто между ними не пол ёбанных метра, а несколько решающих миллиметров. Забывают о включенной воде и о слишком жгучем мятном привкусе на языке. Это в груди звёздные галактики взрываются или им только так кажется? Из-за своей разницы в росте и того, что Альберт хоть и не намного, но всё же выше, взгляд Димы исподлобья сейчас напоминал ему провинившегося щенка, который просит у хозяина лакомство. Парню хочется хихикнуть и сказать ему о том, что с этим не сравнятся даже картинки котиков в его телефоне. С этим вообще вряд-ли что-то сравниться. Зеркально чистые глаза, зовущие за собой в мрак бездолья. Он никогда и ни у кого не видел настолько притягательного взгляда. «Ты светишься, Дим. Ярче, чем кто-либо из тех, кого я знаю» думает Альберт. От этой неловкости их спасает капающая с края щетки зубная паста. Альберт прыскает от смешка, прикрывая рот ладонью, чтоб не разбрызгать и свою пасту тоже. Дима отодвигает все свои глупые мысли на задний план и хмыкает, отмахиваясь от него. В ту ночь они почему-то сразу ложатся на одной кровати. Это странно, потому что если парни на какое-то время и съезжались вместе, то спали в основном раздельно. Только если вдруг Альберта не посещали кошмары или слишком навязчивые мысли. В таких случаях он обычно брал свою подушку и ложился спать на одной постели с Димой, поворачиваясь к нему лицом. — Ты не один, — всегда в такие моменты шептал ему светловолосый и начинал напевать вполголоса какую-то незамысловатую мелодию, которую придумал только что, перебирая его волосы тонкими пальцами. Это, к его удивлению, помогало и Дощицин спокойно засыпал, убаюканный его голосом. Толчонов, открывая глаза на следующее утро, не находил парня рядом с собой. Была лишь смятая постель и ещё одна подушка напоминавшая о том, что спал он не один. Это не было неожиданностью. Дима прекрасно знал, что после сна Альберт медитировал каждый день по несколько минут. Поэтому заметив его, сидящего на коврике у кровати, юноша неподвижно лежал в абсолютной тишине до того момента, пока он не закончит, рассматривая его широкие плечи и спину. (Почему, блять, он думает о том, как ахуенно на ней смотрелись бы царапины от его ногтей?) А затем вместе с ним шёл завтракать, собирая волосы в забавный пучок, который при любом удобном случае так любил дергать парень. Но в этот раз… В этот раз Альберт просто лёг рядом с ним. Он был спокоен как пламя догорающей свечи. Его не преследовали тревожные и давящие мысли. Дима на это ничего не сказал и повернулся лицом к стене, стараясь унять учащенное сердцебиение. Только вот теперь такое вроде бы обычное действие как сон в одной кровати казалось не таким, как до этого. Чутким и щекотливым для двух парней, которые точно к друг другу ничего не чувствуют. В большей степени на это повлияли именно сегодняшние события. Очень много двусмысленных взаимодействий для одного дня. Это были первые разы, когда они почувствовали между собой что-то большее. Первые из великого множества. Потом это стало происходить всё чаще, будь то наедине или в компании. Это вызывало странное ощущение под рёбрами и тепло где-то в районе сердца. Оно разрасталось с каждым днём всё сильнее, словно тернистые лианы на стенах старого, давно заброшенного замка. Толчонов ходил в магазин в зимнюю стужу и покупал ему ягоды. Заваривал Альберту его любимый фруктовый чай, когда тот засиживался за монтажом. Волей-неволей смотрел на него, делая вид, что сидит в телефоне. Теперь иногда Дима стал «невзначай» класть свою голову ему на плечо, когда они смотрели фильмы или сидели с друзьями в кафешках. Альберт ничего на это не говорил, придвигаясь ближе и подавляя рвущуюся наружу глупую улыбку. Он же, в свою очередь, читал ему вслух заумные книги о психологии и не только, когда Дима не мог уснуть. Когда тот всё-таки засыпал, то он ставил телефон на зарядку и заботливо укрывал одеялом. Иногда брал под коленки и катал на спине, смеясь с его «Альберт, ты что больной? Что… А-а-а, отпусти, придурок! Да блять, я же сейчас упаду нахуй!». Задыхался от смеха, но потом всё же опускал Диму обратно на пол. Уворачивался и убегал от его кулаков и ругательств. А во время прогулок дышал горячим воздухом на его заледеневшие пальцы, когда тот говорил, что ему «вообще-то не холодно». Альберт на это лишь демонстративно закатывал глаза и подняв его ледяные руки к своему лицу, выгибал одну бровь в немом вопросе: «Кого ты пытаешься наебать, дорогой мой?». И ни с того ни с сего награждал его пальцы своим теплым дыханием. Дима в тот момент даже не шевелился. И скорее всего не моргал, уставившись на темноволосого и покрываясь предательским румянцем. В конце января Дима улетел домой на почти что полтора месяца из-за каких-то семейных обстоятельств. В день отлёта их преследовала мрачная, как грозовая туча, меланхолия, а объятья были дольше, крепче и необходимее, чем обычно. Казалось, что если они отпустят друг друга, то вот-вот настанет неизбежный конец. Чего? Непонятно. Дощицин завалил его просьбами заботиться о себе и писать почаще, хотя когда они до этого были в разных уголках страны у них и так были каждодневные сообщения. Когда объявили посадку, Дима нехотя убрал руки в карманы, последний раз одарил его грустной улыбкой и развернувшись, ушёл. Не оглядывался. Потому что знал, что если повернется и посмотрит на него, то не улетит вовсе. Альберт чувствовал будто от него оторвали огромную часть себя. Они пообещали друг другу встретиться как можно скорее. Толчонов вернулся в родной город тем же вечером. Теперь в некогда отчем доме всё казалось не таким как до его отъезда. Оно было серым и тусклым. Бесполезным и лишним что-ли. Он не чувствовал, что нужен был здесь. Его место было совсем не тут. Его никогда не угасающее солнце осталось в Москве. Перед новым годом парень зажёг в нём что-то, словно спичка. Огонь в сердце, разгорающийся пожаром по всему телу. Это было приятно, когда все твои внутренности сгорали, оставляя серый пепел от одного лишь взгляда или касания. В те моменты Дима ощущал себя живым и способным что-то чувствовать. Альберт под новый год подарил ему несбыточную мечту: оказаться в вечных объятьях всего лишь одного человека. Единственной проблемой стало то, что в родном городе без парня у него начиналась жёсткая ломка. Он не лез на стены и не начинал загоняться. Нет. Просто без Альберта было как-то пусто. Ни радости, ни грусти. Ничего. И это пугало. Его дикая привязанность к лучшему другу настораживала. А что если в один день Альберт просто уйдёт навсегда? Что с ним будет? Пока они дружили, Дима жил им и сам не замечая того, привязывался к нему невидимыми нитями. Юноша уверен, что если они перестанут общаться и разлучатся, то эти нити натянутся и обязательно порвутся, как струны старой скрипки, издавая унылые и безотрадные звуки, больше напоминающие похоронный вальс. Он испытает ужасно острую боль от того, что их связь разорвётся, не способная восстановиться заново. Тоже самое стало и со снами. Темноволосый, блять, время от времени посещал его даже во сне. Там не было чего-то особенного. Он в них просто был. И это было плохо и мучительно. Потому что в этих снах он чувствовал себя счастливым и любимым. Нужным. Дима не хотел просыпаться. А когда всё же просыпался в холодном поту на пустой кровати, на утро, правда, вся боль и тоска отступала, но ему хотелось вернуться обратно в сон. И никогда больше не просыпаться. Это было ебучее самоуничтожение в течении одного с половиной месяца. Они, как и договаривались, переписывались каждый день. Но, боже, это уже было не то. Совсем не то. Им хотелось друг к другу. Рядом. Плечо к плечу. Дима желал видеть вживую как Альберт тихо подпевал своим любимым песням из плейлиста под нужное настроение и как готовил им ужин на маленькой кухне. Или по пути показывал на музей, который они просто обязаны как-нибудь посетить. Дощицин смотрел бы на музей, одновременно о чём-то рассказывая. Дима смотрел бы на загоревшегося этой классной идеей Альберта.

…Сожги меня, пока я сплю в пустой квартире Когда в твоих глазах огонь, ты настолько красивый…

Он очень сильно скучал. Ему так хотелось снова видеть его, опять слышать его голос и ощущать его присутствие поблизости. Улавливать кожей его долгие взгляды на себе. Чувствовать, что лёд в его груди тает и стекает по внутренней стороне рёбер маленькими ручейками. Дима был стужей и морозом. Рекой, промерзшей до самого дна. Холодом зимней ночи где-то на Севере. А Альберт был его личным солнцем, палящим и таким тёплым-тёплым. Как костёр в майскую ночь. Или ядро раскаленной звезды за миллионы световых лет. Наверное, поэтому каждый раз прикасаясь к парню, Дима будто обжигался. И ему, кажется, это даже нравилось.

Ёбанный мазохист.

Время пронеслось быстрее, чем они думали. Собирая чемодан, юноша был на таком взводе, что руки бессознательно тряслись. Поэтому почти что вся его одежда, которую он взял, успела поваляться на полу. Толчонов решил устроить ему сюрприз и прилетел на один день раньше, не предупредив друга. Выйдя из такси, он побежал в подъезд, сгорая от нетерпения и переполняющих его чувств. Улыбка не слезала с его лица всю дорогу. Когда в квартире раздался звонок, Альберт, который никого сегодня не ждал, удивился. Он поднялся со стула, подошёл к входной двери и не смотря в глазок, её открыл. Вот идиот. А если бы это были не очень дружелюбные незнакомцы? Кажется именно в тот самый миг, когда Дима стоял на пороге его квартиры и пытался отдышаться, глядя на растерянного друга, он признался себе окончательно, что безнадёжно влюблён в человека, к которому побежал бы хоть на другой конец света. Влюблён в его вечную заботу и звонкий смех, в разговоры ни о чём и ободряющую улыбку. В юношескую глупость и занудство, в его чуткость и истинную доброту, ненужные сомнения и страхи, смелость и непоколебимую решительность. В его красные от мороза или смущения щеки; в растрёпанные по утрам волосы, которые постоянно хотелось перебирать; в ключицу и голые плечи, которых касались лучи заката; в невыносимый взгляд, от которого сердце билось быстрее и готово было выпрыгнуть из груди. В его теплоту, которой он расплавил многолетние льды чужого сердца. В лучшего друга всей его жизни. — Почему ты здесь… — единственное, что удалось сказать ошарашеному Дощицину, пока Дима не вошёл в квартиру и не упал ему в объятья. Он уткнулся ему в плечо и выдохнул, закрывая глаза, ощущая долгожданный покой. Альберт, всё ещё находясь в шоке, обнял его в ответ, сомкнув руки у юноши на рюкзаке за спиной. — Я хотел устроить тебе сюрприз, — куда-то в изгиб шеи пробормотал Дима. — Тебе это удалось. Я до сих пор в ахуе, — ответил парень. Они нехотя отстранились друг от друга, покрываясь румянцем и смущённо отводя взгляды в стороны. И с того момента всё понеслось с новой силой. Разлука, кажется, сделала их чувства только крепче и сентиментальнее. Взгляды стали дольше и мягче, касания нежнее, а разговоры сменялись комфортным молчанием. Всё поменялось.

***

Это было пятнадцатое число второго месяца весны. Той весны, когда почти весь снег сошёл на нет, оголяя прошлогоднюю жухлую траву. На голых деревьях начинали появляется почки, а дни становились длиннее. Ветер приносил запах перемен и надежд. Четыре недели совместной жизни пролетели как по щелчку пальцев. Скоро зацветёт душистый май и Диме знает, что его чувства с каждым днём росли в небывалой прогрессии. В тот переломный день они засиделись за своими делами почти до самого утра. Альберт сидел за кухонным столом. Читал и анализировал какую-то литературу, подготавливая материал к новому видео. Его пальцы время от времени летали над кнопками клавиатуры, а глаза постоянно бегали от книги обратно к экрану. Он был так сосредоточен, что Дима боялся лишний раз пошевелиться, чтобы не дай бог не отвлечь его. Однако юноша и сам был не менее погружен в работу. Песня, которую он написал несколько дней назад, требовала серьёзной доработки и ремарок в некоторых местах. С первого раза ничего не получалось идеально. Он то вставлял нужный кусок, то через несколько секунд снова его удалял. Это требовало серьезной усидчивости. Но он и не жаловался. Вообще, сегодня они и не планировали работать до утра. Просто Альберту не спалось от слова совсем и он решил заняться хоть чем-то полезным, чтобы не тратить время впустую. Дима же сидел с ним за компанию и тоже возился со своим творением. Они оба были сильно вовлечены в свои дела и почти не замечали ни скоротечности времени, ни тихий шум телевизора. Он освещал комнату не редкими вспышками и гудел на заднем плане, не отвлекая ребят от своих занятий. По нему сейчас шёл неизвестный им доселе фильм. Не особо интересный, хоть они его даже полностью и не смотрели. Когда более-менее основная часть работы была выполнена, Толчонов наконец-то закрыл крышку ноутбука с характерным звуком и с облегчением выдохнул. Он снял наушники и откинул голову на подушку дивана, расслабляя затёкшую шею. Сейчас бы, согреваясь, постоять под горячим душем, от которого в ванной запотеет зеркало. Выпить теплого молока с шоколадными печеньками и лечь в теплую кровать, забываясь во сне. Именно так он хотел закончить этот день, но… — Ебать, уже четыре, — взглянув мельком на время в телефоне, сказал Дима, убирая назад пряди волос. — Ага, чего-то мы засиделись, — отозвался Дощицин. Он потянулся как ото сна, отложил книгу с ноутбуком в сторону и взял в руки кружку с водой, немного отпивая. До них доносится звук включённого телевизора. Они только сейчас обращают на него внимание, синхронно поворачивая головы в его сторону. На экране между парнем и девушкой идёт диалог, большую часть которого они успешно упустили. — Мы так внезапно встретились. Пойми, ты единственный, с кем мне не надоест разговаривать и единственный, кто заставляет меня улыбаться, даже не намереваясь это сделать. Ты особенный человек для меня. Они сидят в комнате с приглушённым светом и Диме кажется, что эта героиня говорит то, что чувствует именно он. Будто это его собственные мысли, исходящие словами от другого человека. Юноша поднимает взгляд на Альберта. Тот переводит взгляд на него в ответ. — Правда? Ты тоже делаешь это со мной. Но погоди, то есть ты хочешь сказать… — Да, я люблю тебя. Уже целую вечность. И ты никогда этого не замечал? Серьёзно? Ты либо слеп, либо очень глуп. Но именно за это я тебя и люблю. У светловолосого внутри начинается самый настоящий шторм. С огромными, высотою в целый дом, волнами и непрекращающимся ливнем. Другими слова никак не описать то, что он сейчас чувствует. Оба не шевелятся, ожидая непонятно чего. Видимо, исход их драмы в реальном времени. Смотрят друг другу в глаза, которые говорят всё сами за себя. Этот диалог как будто про них. Дима сглатывает ком в горле. — Не замечал… — шёпотом говорит уже Альберт, но Дима слышит. Лучше бы, сука, не слышал. Он чётко слышит эти слова и замирает, чуть приоткрывая рот. Пульс, кажется, останавливается. Или ему не кажется. Дима смотрит в его стеклянные, цвета морской пучины и грозового облака, глаза. В них горит синее пламя и плещется бездонный океан. Его туда тянуло. В самую пропасть. Занырни — обратно уже не вынырнешь. И ему так отчаянно хотелось там захлебнуться и утонуть. Они продолжают неотрывно таращиться друг на друга. Что-то внутри трещит по швам, разрывается на части и падает с оглушительным грохотом. Ударной волной проходится по всему телу табуном электрических разрядов. Хуёво. Это очень хуёво. Он не может больше видеть этот взгляд. Этот взгляд, от которого сердце замедляется и кажись, что вот-вот и ему капут. Не может. Потому что ему кажется, что холодная кровь в его венах начинает закипать. «Ты любишь его. Так беспощадно и восхищённо» подсказывает ему сознание причину такой реакции. Нет, нет, ему нужно срочно проветриться. Дима, не чувствуя под собой твердой поверхности, встаёт с дивана и идёт мимо парня в другую комнату. Открывает дверь балкона и выходит на свежий воздух. Его сразу же обдаёт морозом только-только наступающего утра. Всё же на улице ещё была только середина апреля. В этом году он выдался каким-то особенно холодным. Лунный свет упал на его лицо, делая его ещё более бледным и угловатым. Было пиздец как холодно, но он терпел. Потому что это единственное, что его сейчас отрезвляло. Возвращало в реальность. Не давало сойти с катушек окончательно. Юноша положил ладони на ледяной метал перил и взглянул на окружающий его мир, выдыхая маленькое облачко в пустоту. В окнах дома поблизости только в двух квартирах горел свет. Всё ещё голые ветки деревьев иногда покачивались на ветру, издавая глухой скрежет. Прохожие не маячили. Луна была большой. Такой, что на ней без проблем виднелись тёмно-серые пятна. Было тихо. И безмятежно. Лишь гул от шин редко проезжающих автомобилей где-то неподалеку, да шум ветра, завывающий в арках. Он остался со своими мыслями наедине, позволяя ночной тишине завладеть всем своим телом. Дима вздрогнул, когда через несколько минут кто-то через его голову надел на него какой-то предмет одежды. Запах. Он бы мог понять кто это был по одному лишь знакомому запаху исходящему от ткани, которая оказалась свитером. Дима повернулся на Альберта, который бесшумно зашёл на балкон и стоял сзади него, мягко и даже как-то неловко улыбаясь. Дима тает. А потом вспоминает, что пришёл сюда как раз таки из-за него. — Тут холодно. Он у меня один, но тебе нужнее. Заболеешь ведь, если в одной футболке будешь тут долго стоять, — с неким упрёком и одновременно заботой сказал Альберт. Сразу же почувствовав всю свежесть раннего утра, парень положил ладони себе на предплечья, пытаясь хоть как-то согреться, потому что свою кофту он отдал ему. Дощицину так сильно хотелось обнять его. Укутать в плед, зарыться носом в его волосы, обвить своими конечностями и согреть всем своим теплом, что у него есть. Исполнить все его мечты, даже не подозревая, что главным пожеланием друга был он собственной персоной. — Спасибо, — тихо ответил на это Толчонов, просунув руки в рукава. Он незаметно поднял воротник к носу, вдыхая запах и прикрывая веки. Звёзды ощущались даже где-то в животе. Как ёбаный наркотик. Свитер был ему немного велик, но он не становился от этого менее теплым и уютным. Ты вечно теплый. Я вечно мёрзну. Мы разные. Мы об одном. Альберт встал рядом с ним, опираясь руками на перила, тут же шикнув от того, какими они были холодными. — Пиздец они ледяные. Как ты за них держишься? — спросил он, взглянув на руки друга. Тот на это лишь пожал плечами. — Тут так тихо. Не так, как днём. Словно вообще другой мир, который исчезает с появлением света. Ночами ты проходишь через саму бездну, чтобы в конце достичь прекрасного восхода солнца. Дима устремил свой взор на него и засиял, как ребёнок при виде конфеты. Он знал его безмерную любовь к такого рода размышлениям и философствованиям. То, как Альберт рассказывал о чём угодно, восхищало его. Дима очень часто прислушивался к его мнению по поводу тех или иных ситуаций. Он любил порой спросить его о какой-нибудь незамысловатой ерунде и слушатьслушатьслушать. Вникать. Впитывать его слова каждой частичкой своего тела. Его ход мыслей и внутренний мир он вряд-ли когда-нибудь сможет понять. А узнать, как там всё устроено, вообще казалось невыполнимой задачей. Потому что этот человек настолько разносторонний и удивительный, что если вдруг он будет говорить хоть целую вечность без перерыва, юноше не надоест его слушать. И вот снова он выбивает его из колеи. Он снова заставляет его думать о нём и смотреть на него, как на самое прекрасное, что есть в этом мире. Юноша думает о том, как красиво Альберт выглядит в свете ясной Луны и как дивно эта самая Луна со звёздами отражается в его глазах белыми бликами. О том, как он прост, спокоен, незатейлив, открыт и сосредоточен одновременно, наверное думая о чём-то своём, вглядываясь во тьму ночного города. Он готов туда пойти. Кануть в пропасть в поисках чего-то нового. И почему-то Дима уверен, что пойдет вместе с ним. Куда угодно. И он думает о том, что очень сильно влюблён в своего лучшего друга. А ведь всё началось с простого взгляда. С неслучайного касания и трёх слов, брошенных в шутку. С разговора ни о чём. Дружба, переросшая в нечто большее. Что-то было в нём. В том, как парень озарил этот огромный мир сонмом тысячи электрических светил. И ведь только Альберта Дима так отчаянно не хочет терять. Любит. Он его любит так, как никого и никогда до этого. До чёртиков. До звёздочек в глазах и нешуточного шторма в голове. Дима для Альберта воздух, без которого невозможно жить; покой после июльской грозы, строчка из любимой песни, вдохновение, имбирный чай осенним вечером, запах новой книги, первый снег, ленивое утро в воскресенье, ночные переписки и доверие. Альберт для Димы — всё. Запретное искусство, личное безумие, багровый закат в последний день лета, мёд в горячем чае, борьба подушками, главный герой незабываемых снов, сладкая вишня и цитрусы, громкий смех от нелепых шуток, тёплые вязаные свитера и уязвимость. Они друг для друга вся жизнь. Всё летит к чертям, когда не думая о правильности своих действий, Дима берёт его ладонь в свою и сплетает их пальцы в замок. Он прикасается холодной щекой к его теплой ладони, закрывая глаза. Дощицин косится на него с не читаемым выражением лица, начиная пристально изучать его профиль, но руку не убирает. Естественно. Он бы никогда его не отпустил. Видит в нём что-то особенное. То, что до этого было закрыто от чужих людей тяжёлым, прочным занавесом. Толчонов сейчас открывает ему новую частичку себя. Свои чувства. Всё летит к чертям, когда через минуту Дима наконец поворачивается к нему лицом. Он видит его так близко, что различает даже то, что раньше не замечал. Смотрит на чуть приоткрытые пухлые губы и такие ясные глаза. Почему-то именно в эту секунду его волнует полное отсутствие веснушек у парня как на лице, так и на всём остальном теле вообще. Серьёзно, где они? Альберт же олицетворение этого ебучего раскаленного шарика в космосе. И ведь это странно, что небесное светило не оставило никаких своих меток на нём. Они всё же встречаются взглядами, наполненными густым, как смрад над городом, туманом и мольбе об одном и том же. Они, наконец, признают, что хотят этого. Прямо сейчас. Блять, да когда же они свернули не туда? Когда перешли эту злосчастную невидимую черту между «мы лучшие друзья» и «я бы с тобой переспал»? Лучшие друзья друг на друга так не смотрят. Всё летит к ёбаным чертям, когда они приближаются к друг другу по велению сердца. Зрачки расширяются и темнеют, выставляя напоказ их нетерпение и непреодолимое влечение к друг другу. Разум давно отключился, судя по тому, что они творят. Считанные миллиметры отделяют их от того, что было и от того, о чём они, вероятно, пожалеют. Они смотрят друг другу в глаза, практически не дыша. Дают время уйти, сбежать, свести это всё в шутку и забыть навсегда. Никто не уходит. Секунда. Буквально одна решающая секунда, прежде чем их губы соприкоснулись в заветном поцелуе. Всё. Конец. Между ними уже ничего не будет как прежде. Они мигом забывают про дикий холод и усталость. Юноша отвечает на все его безмолвные просьбы, поддаваясь вперёд и касаясь его руками. Альберт в свою очередь берёт его лицо в свои ладони, отстраняется и заглядывает ему в глаза. Дима не верит в богов, но сейчас он готов поклясться им всем, что жадный, искушающий взор глаз напротив с нотками желания самое лучшее, что он когда-либо ощущал на себе. И ему хочется больше. Лучшие друзья друг с другом не целуются. Лучшие друзья друг в друга, так-то, не влюбляются. Только вот друзья ли они после этого? — Пожалуйста… — почти умоляюще просит светловолосый. Смотрит в глаза напротив с жалкой просьбой о том, чтобы он продолжал творить это с ним. Альберт сделал первый шаг ещё в тот вечер, за несколько дней до нового года, и Дима поддался. Точнее, сдался. И теряя контроль на сумасшедшей скорости, радовался тому, что разобьётся о свою слабость и привязанность. Плевать на то, что их могут увидеть. Плевать, что они лучшие друзья. Плевать на всё, когда с каждой секундой пожар в их сердцах разгорается сильнее. Их чувства взаимны. Желания обоюдны. Это ли не главное? И губы парня снова накрывают его губы, бросая то в жар, то в холод. То к небу, к неизведанным планетам и космосу, то на глубину, к неизвестности и подводным коралловым долинам. Дима тонет в новых ощущениях и пьянеет на глазах. Прислоняется спиной к кирпичной стене, потому что ноги отказываются его нормально держать. Они прерываются только для того, чтобы вдохнуть воздуха, которого категорически не хватает. — Я не хочу, чтобы ты реально заболел. Пойдем в квартиру, — тихо шепчет Дощицин. Толчонов соглашается, и Альберт взяв его за руку, уводит в тёплое помещение, прикрывая дверь, ведущую на балкон. По коже бегут мурашки из-за большой разницы температур. Они, всё ещё не отпуская друг друга, подходят к кровати и темноволосый осторожно толкает его на постель, ставит колени по обе стороны от его ног и нависает сверху. Одной рукой прижимает его запястье к кровати, а другой сжимает его коленку. Целует теперь более настойчиво и томно, проникая языком в рот и выбивая весь воздух из лёгких.

Блять.

«Ты невероятный. Ты знал об этом?» Разгорячённые и одурманенные, с затуманенным разумом и поцелуями вместо тысячи невысказанных слов. Сейчас за них говорили только действия. Они не ощущали течение времени, ведь когда в голове лишь мысли друг о друге, места для всего остального просто не остаётся. Что-то внутри у них перемыкает, когда парень сначала стягивает футболку с себя, кидая её куда-то на пол, оставаясь в одних штанах, а потом тянется к свитеру друга и снимает его тоже вместе с футболкой. Теперь они почти чистые и невинные. Смотрят друг на друга. Видят насквозь. Только душу. Юноша прямо под ним. Очень худой, с собственными обнаженными шрамами и ранами. Дима смущается от того, что Альберт видит его таким… незащищённым. Полностью открытым. Но ему хочется, чтобы он смотрел. Видел все его самые сокровенные тайны и доверился ему в ответ. Самая идея того, что кто-то смотрел на него такого незамкнутого и незамаскированного казалась чем-то слишком личным. «Возьми же всё что хочешь. Сделай это» Дощицин медленно, стараясь даже не дышать, будто боясь потерять волшебство этого сокровенного момента, касается горячими пальцами его ледяной кожи на выпирающих рёбрах, пересчитывая их и скользит вниз, к впалому животу. Останавливается на давних ранах. Дима замирает, вглядывается в расширенные зрачки, которые изучают его, такого хрупкого и непорочного. Доступного только ему одному. Альберт переводит взгляд с рёбер и смотрит ему в глаза. Прямо в душу. Будто насквозь видит все его желания и мечты. Не пытается что-то искать, потому что и так всё нашёл. Он приближается к его лицу и целует уже мягко. Нежно и очень-очень сладко. Как сахарная вата или патока, стекающая липкими каплями на подбородок. А затем неторопливо переходит поцелуями к щекам, скулам, к его шее, начиная оставлять засосы. Кусает, зализывая оставленную метку языком. Как же давно он хотел это сделать. Первым изучить изгибы его тела, острую ключицу и чистую шею, покусанные от волнения губы с маленькими трещинками. Толчонов плавится и приоткрывает рот от неожиданности его действий. За его спиной в миг вырастают крылья. «Что же ты со мной творишь?» Не до конца ощущая всю реальность происходящего, он запускает одну руку в смоляные волосы, а другую кладёт парню на плечо, немного сжимая. Из его уст вырывается тягучий, хриплый выдох. Альберту хочется самодовольно ухмыльнуться, но он продолжает, спускаясь ниже к ключице. Чувствует как Дима сильнее сжимает его волосы и издаёт низкий, едва слышимый стон. Вот! Он нашёл ту самую точку. Темноволосый оставляет темные следы, как напоминание о том, что они сделали. О том, что перешли черту.

…Все раны на твоей шее оставленный мной эскиз Среди всех красок города ты выбрал чёрный цвет Сказал что я солнце, но я мёртвый рассвет…

Спускается ниже, оставляя дорожку из поцелуев. Слишком уж он не хочет портить прекрасный вид. Целует рёбра и слышит еле различимый сиплый консонанс. Продолжает. Ладонями скользит по очень худым бокам, щекочет своими волосами шею. Низ живота скручивает приятным спазмом. Бабочки? Или распускающиеся бутоны цветов? Когда он целует его давние шрамы, забирая всю боль, даже ту, которой уже нет, Диме хочется заплакать от того, как много это для него значит. Он чувствует внутри себя сотни тысяч зажжённых огней, космос в горле и глаза, наполненные кометами. Дощицин дотронулся до того места в сердце, где тихий омут порождал все то, что он заставлял его чувствовать. Ему хочется закричать от того, как сильно он любит. Альберт спускается ниже. Ещё немного и они перейдут край, который переходить им ещё пока что слишком рано. Дима резко, но со свойственной ему осторожностью толкает его на кровать рядом с собой и седлает его бёдра, зарываясь пальцами в его волосы. Берёт ситуацию в свои руки. Целует пылко, требовательно. Дразнит. И благодарит. Ощущает теплые руки на своей талии. Прикасается ладонью чуть ниже левого плеча и слышит: «тук, тук, тук…». Будто там кто-то сидит и намеренно стучит, чтобы его наконец-то оттуда вызволили. Ведёт вниз по прессу, замирая на мгновение. Оставляет несколько собственнических засосов, которые они будут прятать под воротниками ближайшую неделю. Улавливает сдавленный, довольный стон. Усмехается. Ведёт кончиком языка по чужим зубам, чувствуя привкус металла брекетов. Кусает чужую губу чуть ли не до крови, слышит недовольное мычание и, как бы извиняясь, мягко целует на последок. Отстраняется, последний раз заглядывает ему в глаза и валится на кровать рядом с Альбертом. Они не говорят, слушая лишь сбивчивое дыхание друг друга. Парень уходит через полминуты, оставляя Диму одного на некоторое время.

»…»

Лёгкая шёлковая занавеска колышется от апрельского ветра, дующего с улицы. За окном начинают гаснуть фонари. Лишь маленький ночник освещает их комнату. Когда Альберт возвращается, Дима уже спит, из свернувшись калачиком. Парень закрывает дверь, ведущую на балкон, выключает прикроватную лампу и ложится рядом с Димой, укрывает их обоих одеялом и прижимается к нему, обнимая со спины. Утыкается носом в изгиб шеи. Дима чувствует это и, улыбаясь сквозь сон, сплетает их пальцы. Светловолосый не успел сказать всего четыре главных слова. «Останься со мной навсегда» Ему не снилось ничего. Абсолютно. Один момент, пролетевший буквально за секунду. Только покой и умиротворение. Лёгкость. Никаких новых мыслей. Грань между хорошим и плохим. Несколько часов счастья перед обрывом. Он заснул с безмерной любовью в сердце, а проснулся с растоптанной душой. Лучше бы он тогда вообще не просыпался… Каково же будет его удивление, когда на утро он, поворачиваясь на бок и трогая постель рядом, не обнаружит Дощицина ни рядом с собой, ни в квартире в целом. С полок в шкафу миновала половина немногочисленных вещей. Привычно стоящего на столе ноутбука тоже не было. С вешалки в прихожей пропала его куртка. Он ушёл. Даже сообщения с объяснением не написал. Просто взял и исчез. Как будто его никогда тут и не было. Только некоторые оставленные вещи напоминают о том, что тут кто-то жил помимо светловолосого. Ничего не понимая, он обходит всю квартиру. Видит на стуле аккуратно сложенную футболку, которая лежала на точно также сложенном свитере. Но он точно помнит как парень вчера бросил её на пол… «Ты странный, Альберт» Ничего интересного больше не находя, он идёт в ванную, взяв с собой одежду. Смотрит на своё отражение в зеркале. Прикасается кончиками пальцев к красно-фиолетовым отметкам на шее. Ведёт ниже, к рёбрам, на которых всё ещё ощущаются поцелуи и прикосновения чужих рук. Как невидимые ожоги от огня. Что же они, чёрт возьми, наделали… Сорвались. Пошли на поводу у простого человеческого желания, разрушив так долго и кропотливо строившиеся дружеские отношения. Вдруг Альберт больше не хочет с ним общаться после этого? Что если это было просто напросто ошибкой? Такой желанной, долгожданной и в то же время роковой и мучительной… Толчонова от этих мыслей бросает в холод. Он принимает горячий душ, чтоб хоть как-то придти в себя. Надевает футболку. Он волнуется. Сильно. Звонит по несколько раз на дню, пишет десятки сообщений. Ответа нет. Его друг объявляется только через три дня у знакомых на квартире, даже не заговорив с ним. Дима видит, что с Альбертом что-то не так. Он бледный, весь помятый и взъерошенный, как воробей. У него взгляд бегающий и беспокойный, а в глазах нет привычной яркости. Он будто потерян во всей этой одинокой действительности. Его что-то гложет и тяготит, но он лишь ходит безучастно, подобно призраку, и ни с кем не общается. Юноша никогда не видел его таким. Дима хочет с ним поговорить, но Альберту всё время удается от него ускользнуть или сбежать. «Ты ему не нужен» Дима чувствует себя виноватым. Закрывается в себе, иногда забывая даже поесть. Он почти не выходит на улицу. Окна постоянно закрыты шторами, не пропуская свет в мёртвую квартиру.

…На моей постели твои волосы Переслушиваю войсы с твоим голосом Знаешь, я не справлюсь с этой болью сам…

Единственным человеком, который переживает за него и его состояние, оказывается Саша. Он приходит к нему каждый день, помогая чем может. Готовит, проветривает комнаты и вытаскивает друга погулять хотя бы во двор. Дима ему благодарен как никогда, бессильной улыбкой отвечая на его заботу. Он в итоге рассказывает ему о том, что чувствует к лучшему другу (а другу ли?) и о том, что между ними произошло. Саша слушает его очень внимательно. А потом сгребает его в охапку и обнимает, ни говоря ни слова. Поддерживает его в таком непростом положении, не сильно удивляясь тому, что его друг влюблён в парня. И это оказывается тем, в чём Толчонов нуждался прямо сейчас. Саша вскользь упоминает о том, что Альберт опять куда-то пропал. Дима на это никак не реагирует. Хоть сердце болезненно и ноет. Кудрявый уговаривает его сходить на чисто символическую встречу с друзьями. Он соглашается. Ему нужно отвлечься от всего и хотя бы на пару часов забыть обо всех проблемах. Вернуться в реальный мир, который до сих пор наполнен любопытными и интересными вещами. Как бы то ни было, жизнь всё равно продолжается. Сначала всё идёт очень даже неплохо. В колонках играет громкая музыка. Когда Дима слышит её, он чувствует исключительно свободу и лёгкость. Она заглушает печаль, убирает всё переживания на задний план. Музыка всегда будет тем, ради чего он живёт. Тем, с чем непосредственно связано его творчество. Он общается с людьми. Снова начинает тихо смеяться и улыбаться. Саша не отходит от него весь вечер, поддерживая его своим непосредственным присутствием. Когда Дима сидит в углу на диване, слушая чей-то увлекательный рассказ и попивая лимонад через светящуюся трубочку, в комнату входит причина его солёных слез и светлой улыбки. Это он понимает по громким приветствиям, по привычке поворачивая голову в сторону звука. Он видит парня и сглатывает, замирая. Все звуки в комнате стихают, когда он начинает что-то говорить, не замечая присутствия Димы. Альберт улыбается. Хотя это и улыбкой то сложно назвать. Она натянута, фальшива и неестественна. Это не его настоящая улыбка. Это и не он вовсе. — А что это ты такой весёлый? Влюбился что-ли? — наконец среди всех голосов Дима различает идущий диалог между какими-то незнакомцами. Вопрос, видимо, адресован Альберту. — Хах, нет, — какой-то слишком нервный смешок. Парень отводит взгляд, будто бы боясь говорить дальше. — Какая, нахуй, любовь? Я такого уже давно не чувствовал к кому-либо. Ложь. Наглая ложь. Молодец, что сказать. Запиши это отдельным пунктом в списке хуйни, которую ты спизданул, не думая. — А та, с которой ты сосался несколько дней назад? — говорит кто-то из компашки. От этих слов Дима чуть не роняет стакан на пол. — Я… Альберту хочется возразить. Сказать, что это неправда. Что ни с кем он не «сосался». Что в тот момент, стоя в чужом доме в тёмной комнате, девушка к нему подошла сама. Она что-то спрашивала о его личной жизни, периодически попивая алкоголь из своего бокала и оценивая его лукавым взглядом. Они были в этой комнате одни. Темноволосый стоял напротив просто блять гигантского окна, вглядываясь в ночной город и разноцветные огни. Он точно не помнил, о чём именно они разговаривали. Помнил только то, что это было на следующий день после того, как он ушёл от Димы. Он тогда чувствовал себя так, будто вместо него осталась только оболочка. Муки совести витали ураганом, как мошки рядом с болотом. Казалось, он вообще был где-то не здесь. Он не знал, что ему делать дальше. Мир остановился в мёртвой точке. Девушка, видимо выпившая уже прилично, встала прямо перед ним и неожиданно коснулась его губ своими. Простой недолгий чмок с привкусом ненавистного алкоголя, айкоса «bronze label» и предательства. Краем глаза он заметил полосу жёлтого света, идущую по полу на стену. За спиной послышалось что-то наподобие «ой, не буду вам мешать» и щелчок закрывающейся двери.

Ёбанный пиздец.

Девушка на это усмехнулась и ушла, оставив парня в одиночестве. Он даже не знал её имени. После её ухода, Альберт вытер сухие губы тыльной стороной ладони. Ему хотелось вымыть рот с мылом и утопиться, лишь бы избавиться от этого ощущение чужих губ. Вкус этой хуйни был противным. Не таким как вчерашние охуенные поцелуи на балконе в четыре утра. То был привкус мятной зубной пасты, холода и чего-то притягательно сладкого, сводящего с ума. От тех поцелуев по конечностям бежали мурашки, каждая клеточка тела была пронизана возбуждением, а мысли растворялись в багровом тумане. И именно поэтому он избегал юношу следующие несколько дней. Ему было стыдно и неловко. Потому что этот случай казался самым настоящим предательством по отношению к нему и его чувствам.

***

У Димы в этот момент внутри что-то разбивается с характерным звоном в ушах. То ли сердце, то ли надежда. Заострённые осколки вонзаются в лёгкие, делая мучительные раны и мешая спокойно вдохнуть. Голова кружится и он немедленно встаёт с места, на ватных ногах выходя из комнаты под непонимающие взгляды окружающих. Дощицин пугается, когда наконец замечает Диму. Его взгляд меняется. Он смотрит на него с таким сожалением и угрызением совести, что ему становится противно. Саша поднимается вслед за ним, подходит к Альберту и говорит так, чтобы слышал только он. — Какой же ты жалкий трус. А ведь он так по тебе страдал… — с презрением выплёвывает кудрявый и уходит искать друга, оставляя парня наедине с чувством вины и собственной ничтожностью. Альберт впервые поёжился от жёсткого холода, которой исходит от Димы. Толчонов идёт в ванную, запирается изнутри и встаёт напротив зеркала, упираясь ладонями на раковину. Его тошнит. Мутит из стороны в сторону, как на американских горках. Хочется кричать и плакать, но он почему-то не может ни закричать, ни выдавить слезинки. А на что ты, собственно, надеялся? Что те поцелуи что-то для него значат? Что он любит тебя не только как друга? Ха, ты безнадёжен. Он никогда не любил тебя. Он просто хотел поиграть с тобой. Заставить думать, что ты ему нужен. Что ты особенный. Забрать твой первый поцелуй, оставить свои собственные метки на твоём невинном, чистом и безгрешном лике. На самом же деле разрушая всего тебя изнутри, превращая твоё тело в сгоревший музей. «Любовь — это боль. Любовь — это сущий кошмар» Из мыслей его вырывает стук в дверь. — Дим, я знаю, что это очень тяжело и тебе нужно время, чтобы побыть наедине. Если тебе что-то понадобится, то я всё ещё здесь, — он знает, что Саша даже за закрытой дверью пытается приободрить его и кое-как улыбнуться. Дима в который раз за эти дни мысленно благодарит его за то, что он просто находится рядом. Саша из тех немногих людей, которых он всё ещё может называть друзьями. Он не знает сколько уже тут сидит. То ли пять, то ли пятнадцать минут. Его не интересует время. Его уже ничего не волнует. Только то, что его предали. Опять. Использовали как игрушку и, в конце концов, выбросили как ненужный хлам. Ты снова наступил на те же грабли. Ноющая боль в сердце не даёт что-либо сделать. Каждое движение приносит дискомфорт. Внутри него будто прокручивают железную арматуру, которой его проткнули насквозь. Жутко и так хуёво, что просто пиздец. Он вообще не хочет выходить и с кем-то разговаривать. А потом снова раздается стук. — Дима… — все органы разом сжимаются до размеров молекулы, когда он слышит до боли знакомый голос. Правая рука сжимает левое запястье, впиваясь ногтями в кожу. Наверняка потом останутся следы. — Прости. Твоё «прости» уже не сработает. — Ты не откроешь мне, я знаю. Но… Просто выслушай, ладно? — а куда ему деваться? Он, конечно, может выйти и съебаться отсюда, но что-то заставляет неподвижно оставаться на месте и прислушиваться к голосу по ту сторону двери. — Я не сосался с ней. Я бы никогда так с тобой не поступил. Между нами что-то есть. Проблема в том, что я, блять, поцеловал тебя. И не смог остановиться. Ты моя ёбанная зависимость, которую я даже не хочу пытаться побороть. Потому что… Потому что ты заставляешь меня злиться, смущаться, радоваться, улыбаться и хотеть тебя. Ты заставляешь меня что-то чувствовать. Я никак не могу это прекратить. В первую очередь ты — мой самый лучший друг. И это я терять не хочу. Помнишь наше обещание? Давай просто забудем то, что произошло? «Зачем ты это сказал? Он не забудет. Ты — тем более. Знаешь же, что твои чувства так и не пройдут» думает про себя парень, мысленно ругая за последние слова.

***

Утро того дня действительно началось с прекрасного. Альберт проснулся через несколько часов. Дима ещё спал. Лучи восходящего солнца не освещали комнату. Было пасмурно. Серые тучи застилали весь небосвод, как лоскутное полотно, наводя на мысль, что скоро будет дождь. Белые, как снег у концов волосы спадали неровными прядями Диме на глаза. Парень заботливо убрал их за ухо, кончиками пальцев касаясь его лица. Костяшками провёл по его щекам и скулам. Альберт всегда поражался тому, насколько он похудел и побледнел с момента их знакомства. Но о точных причинах таких изменений он мог только догадываться. Дима сейчас так прост и спокоен. Его дыхание тихое и ровное, а сердце стучит в привычном ритме. Дима такой… ну о-о-очень милый в этот момент. Альберт усмехнулся, вспоминая гневную тираду Толчонова на совместном стриме по поводу этого бесячего слова. Милый. Ненаглядный. Личный лунный мальчик его очей. Душа рвётся от всепоглощающей любви к этому крохотному комочку уюта и мягкости, который сейчас лежит беззащитно прямо напротив него. И который вообще-то запросто и въебать может. Но это уж слишком большое преувеличение. Дима никогда бы его не ударил. В шутку — может быть. По-настоящему, чтоб до синяка — ни за что. Он скорее мастер уебать словесно. Закопает словами по самое не хочу, заставив чувствовать себя ничтожеством. Булочка снаружи, булочка внутри. Но только если его не злить. Всё-таки спящий Дима ему нравится больше. Альберт не может не коснуться губами его лба, холодных щек и носа, на что юноша только смешно дёрнул кончиком носа. Ему так нравится любоваться им. Его ресницами, с которых падали невидимые искорки; мешками под глазами из-за бессонных ночей, изгибом тонких плеч и собственными оставленными красно-фиолетовыми метками. Сука. Это так пленительно, что прям пиздец. Дима всегда казался ему ключом или родником кристально чистой воды, спрятанной под толщей многолетнего снега. Казалось, что притронувшись к нему, он сразу же станет ледышкой. Но каждый раз прикасаясь к нему, Альберт ощущал лишь комфортное тепло. Скорее всего из-за того, что сам был горячим, как пустыня под палящим солнцем. Даже в таких мелочах прослеживалась их непохожесть. Их руки всё ещё были переплетены в замок, создавая идеальный баланс между огнём и льдом. Их миры сплетались друг с другом во что-то волшебное и удивительное. Он не отпустит. Никогда. А потом что-то происходит. Не в реальности. В его голове. Парень отшатывается назад, чуть не падая с кровати и отходит к стене. Разъединяет их руки. Отпускает. «Пожалуйста, только не сейчас…» Его охватывает тревога и страх. Накрывает былое спокойствие как железный щит. Паника, нарастающая с каждой секундой всё больше и больше. Дыхание сбивается в неровном темпе. Глаза бегают по всей комнате, надеясь за что-то ухватиться. Ничего. А Дима спит. Он ему сейчас не поможет. Не успокоит и не скажет, что рядом и что всё будет хорошо. Не обнимет, шёпотом говоря какие-то глупости. Темноволосый кое-как открывает балкон и начинает судорожно вдыхать кислород, падая на ледяной пол. Обхватывает голову руками и утыкается лицом в коленки. Весь дрожит и с силой жмурит глаза. Уходит несколько минут, прежде чем он может нормально думать и рационально оценивать происходящее. Он возвращается в комнату. Смотрит на спящего юношу и понимает, что так не может. Диме с ним небезопасно. Он будет мучить его. Он сломает его рано или поздно. Принимает, как он потом поймёт, самое тупое и абсурдное решение в своей жизни. Собирает вещи, складывает разбросанную одежду, одевается, целует светловолосого напоследок в висок и уходит. Несколько дней проводит на квартире друзей. Не хочет даже вспоминать о том отвратительном поцелуе. Видит беспокоящегося за него Диму и обходит его стороной. Не может. Боится. Трус. Альберт думает, что если будет его избегать, то ему будет легче. Нет. Нихуя. Всё становится только сложнее. Только хуже. И увидев сегодня Диму, его Диму, который смотрит на него так разочарованно и огорчённо, ему становится мерзко от самого себя. Дощицин чувствует его недоверие и ему хочется долбануться головой об стенку, чтоб только не видеть этот взгляд. Раньше ты думал и точно знал, что будешь для него защитой и бронёй, которая примет все пули, летящие прямо ему в спину. Но сейчас ты сам вонзаешь ножи ему в неприкрытую грудь и смотришь на то, как он пытается тебе улыбнуться даже сквозь слёзы. Как ты мог упасть так низко и сломать его? Такого крошечного, родного, хрупкого, как фарфор, Диму, которого ты так любишь? Ты потерял его доверие и его любовь. Он ненавидит тебя. И ты знаешь, что это заслуженно.

***

Дима больше ничего не чувствует. Пустота. Тупой нож в спину, который с каждым словом проникает всё глубже до самого сердца, оставляя огромную рану. Ему так хочется выйти, сказать о том, как он терпеть его не может. За его эгоизм, беспричинную трусость и неуверенность. За данную надежду, которую потом же и отнял. Но он не может. Сидит как марионетка, которую оставили абсолютно одну. Толчонов думает о том, каково же сейчас Альберту знать, что он для него кровь, текущая по венам? Каково знать, что он клеточка чужого тела и рассечённый рубец на рёбрах? Каково ему знать, что он вечное клеймо в виде полумесяца в сердце? Спустя ещё минут десять он решается выйти. Не будет же он сидеть тут вечно? Хотелось бы, только вот он в чужом доме, с чужими людьми. Может… Может Альберт и прав? Дружить им всё же лучше, чем закончить это вот таким образом. Разбитое сердце когда-то да заживёт. Рана станет почти незаметной, больше не напоминая о случившемся.

…Всё забудется поздно или рано Любовь такая шутка — оставляет шрамы…

Светловолосый подставляет лицо под струю воды, в последний раз смотрит на несвоё отстойное отражение в зеркале и отпирает дверь. Идёт по коридору, видит на кухне Сашу, который покачивается на стуле из стороны в сторону, с кем-то общается и не замечает его, потому что сидит спиной. Дима идёт дальше, в гостиную. Оттуда слышится тихая, спокойная музыка, похожая на сонету или что-то более современное. Картина, которую он застаёт, ломает всё окончательно. Нет, они больше никогда не смогут снова быть просто друзьями. Димы видит Альберта, который сидит в кресле у окна. Поникший и такой грустный, что если б не события предшествующих дней, Дима по-любому бы его обнял, утешил и сказал какой-нибудь бред в попытке рассмешить. Посреди комнаты, под стать играющей на фоне песне, танцует пара, с которой они оба незнакомы. Парень одной рукой придерживает девушку за талию, а другой сжимает её ладонь. Также, как Толчонов сжимал руку Альберта в ту ночь на балконе. Ему хочется отдать всё, чтобы Альберт смотрел на него также, как этот незнакомец смотрит на свою девушку. Крепко обнимал и улыбался даже глазами. Тогда. Но только не сейчас, когда кажется, что самая любимая улыбка пропитана фальшью, объятья сомнительны, а вся его радость подстроена. Теперь это уже не тот человек, которого он полюбил и которому отдал свой первый поцелуй. Парень замечает его в проёме, поднимая свой взор. Их взгляды встречаются и сердце разрывается на тысячи ёбанных обломков с тактом под двести стуков в секунду. Тот, кто раньше исцелял и выцеловывал всю боль из его ран, теперь сам же их и наносил. Этот взгляд напоминает ему то время, когда они впервые встретились. Юношу резко возвращает флешбэками в те беспечные времена, когда они были просто лучшими друзьями. Без чувств, предательств и боли. Лишь беззаботность, нелепый смех, почти каждодневные звонки в дискорде, локальные шутки и иногда сообщения с поддержкой и заботой о каких-то простых вещах. Этого так не хватало в последнее время. Этот человек теперь делает только больно. И смотритсмотритсмотрит. Извиняется взглядом, в котором и жалость, и ненависть к самому себе. Одетый в кофту с высоким воротником, которая скрывает красно-фиолетовые гематомы оставленные другом. Забавно. Дощицин ищет тот же огонь в излюбленных глазах, хотя сам же собственноручно его и погасил. Дима не знает, о чём думал Альберт, когда пришёл сюда и сказал то, что сказал, прекрасно зная, что Дима будет тут. Он уже давно перестал его понимать. И осознание этого почему-то делает больнее в тысячу раз сильнее. Они перестали понимать друг друга. В голове попутно всплывают воспоминания об их самой сильной и самой первой ссоре. Только теперь она кажется таким сущим пустяком по сравнению с тем, что происходит между ними сейчас. Он помнит возникший на пустом месте конфликт из-за недопонимания со стороны каждого из них. Помнит крики, мокрые ресницы и бессилие. — Да ты даже не пытаешься меня понять! — воскликнул Толчонов, топая ногой и разводя руки в стороны. — Ах, значит это я тебя не понимаю? Ты сам не подпускаешь меня ближе и отталкиваешь своим безразличием! В тебе нет ни капли сострадания! — громко крикнул Альберт чуть ли не надрывая голос и тыча пальцем в него. Он отчаянно не понимал почему Дима так с ним поступал. Винил во всех ошибках, не замечая собственных промахов. На несколько секунд воцарилась мёртвая тишина. Дима не верит тому, что сейчас услышал. Парень ведь знает как трудно ему доверять и открываться новым людям. Знает, что для этого нужно время. Он же ему только недавно рассказывал, что однажды его отзывчивостью нагло воспользовались. Дружили только ради выгоды, за спиной распуская слухи. Дима ненавидит предательства. — Ну я хотя бы не доверяюсь всем подряд, оставаясь в конце концов с разбитыми иллюзиями, — вырвалось от обиды у Димы. Он буквально один миг видел в его глазах самого сломанного человека в мире, которого разочарование уничтожало изнутри словно кислота. Он был таким маленьким и беспомощным. Ему нужно было только понимание. «Этот мир жесток, а ты слишком сильно веришь в людей и им доверяешь. Не надо. Не дай им себя сломать» Шумно хлопнула входная дверь. Альберт ушёл. Дима упал на пол, зарываясь пальцами в волосы и оттягивая их. Они не общались то ли пять дней, то ли вообще всю неделю. Сделали друг другу больно, оставив кровоточащий след. Ранили по самое сердце и корили себя за сказанные слова. Это было невыносимо ходить с таким грузом сутками напролет и не иметь возможности кому-то высказаться. Не выдержав чувства вины и одиночества, всё же решили встретиться. Конечно, в первую очередь извинились за свои слова. За то, что перегнули палку и сболтнули лишнего. Поговорили в адекватной обстановке без криков и прочего. Выявили корень ссоры и решили конфликт. Если бы и сейчас всё было также просто… Когда между ними всё опять стало настолько плохо? Когда они снова перестали понимать друг друга? Но это ещё не так страшно. Самое хуёвое тут то, что у него почему-то совсем нет желания это исправлять. Дима не может больше тут находится. Они всё проебали. Он последний раз смотрит в когда-то до боли родные глаза, разворачивается и забрав куртку, уходит. Не вызывает лифт, бежит по лестнице вниз, перескакивая через две ступеньки за раз. Выбегает на улицу. Уже вовсю идёт обещанный ранее прогнозом погоды дождь. Холодный, чистый воздух обжигает лёгкие, а уши закладывает от окружающего его шума. Он продолжает бежать через дворы так быстро, как только мог, собирая кроссовками попадающиеся лужи. Одежда и обувь всего лишь за пару мгновений промокли насквозь, а волосы неприятно липли к лицу. Капли дождя обволакивали весь обзор мутной пеленой, но ему было всё равно. Беги. Быстрее. Только вот от себя всё равно не убежишь. Он остановился спустя пару минут в какой-то богом забытой подворотне, вглядываясь в темноту и восстанавливая дыхание. На улице никого не было. Ну естественно. Он же вообще хуй пойми где. Единственный источник света это старый жёлтый фонарь, да лампочка из какого-то окна квартиры на третьем этаже. Сердце стучало как ненормальное, отдаваясь громкими стуками в грудной клетке. Он подставил дождю своё лицо, надеясь, что он скроет его слёзы. Капли барабанили по железным крышам частым, непрекращающимся стуком. Бум-бум-бум… Он потерял свою обречённую влюбленность. Он потерял своего лучшего друга. Дима смотрит на пустой вечерний двор и думает обо всём. О том, что лучше бы он никогда в Альберта не влюблялся. Лучше бы они никогда не стояли на том проклятом балконе и не целовались, освещаемые лишь светом Луны. Лучше бы они не ловили каждые вдохи и выдохи друг друга. Лучше бы они никогда вовсе и не знакомились. Лучше бы Альберт никуда от него не уходил и остался в то утро, продолжая согревать холодного Диму своими тёплыми объятьями. Они разрушили очень много. Потеряли прекрасную дружбу, звонкий смех, взаимную поддержку и заботу. Блять, да они нарушили даже ту клятву на мизинчиках, данную ещё прошлым летом. Ту глубокую летнюю ночь, плавно перетекающую в раннее утро, они не забудут никогда. Она останется где-то в самой закрытой части сердца и разума, спрятанная от чужих людей. Как напоминание о чём-то хорошем. Тогда они просто пили чай. В тишине. Свет отключили из-за технических работ, поэтому не было ни привычного шума телевизора, ни других электроприборов. Лишь успокаивающие молчание и холодный чай. В то время перед рассветом не хотелось даже разговаривать. Просто сидеть напротив друг друга, слушая размеренное дыхание и понимая всё без слов. После того, как чашки опустели, а сквозь шторы пробивались первые лучи, они уселись вдвоём на подоконник и смотрели в открытое окно на только-только появляющийся рассвет. Оттенки оранжевого и розового отражались на их лицах как блики от прожекторов на сцене. В то утро они были и главными актёрами, и единственными зрителями таинственного спектакля. — Я тут подумал… Давай поклянемся, что никогда не перестанем общаться и дружить. Чтобы не случилось, — вдруг нарушил тишину Альберт, вытянув руку. Он хочет, чтобы они сделали это реальным обещанием, которое никогда не нарушат. — Давай, — Дима охотно переплел его мизинец со своим. — Чтобы не случилось. Они улыбались друг другу, всё ещё не разъединяя пальцы. Этот момент казался полным всевозможных чудес. Тёплым и ярким. Они испортили даже это. Пренебрегли своей дружбой ради непонятно чего. Как они могли? Небо на один миг освещается молнией. Вдали слышится громкий раскат грома, который выводит парня из собственных мыслей. Он понимает, что сбежал, не предупредив Сашу. Юноша укрывается от мешающих капель воды под каким-то козырьком. Достаёт телефон и печатает сообщение о том, что просит прощения за побег, что улетает обратно в родной город и то, что позвонит в скором времени. Ответ приходит незамедлительно. От: Саша Ничего страшного. Я всё понимаю. Удачи, Дим. Люблю тебя, бро Дима отправляет ему стикер, открывает карты, находит своё точное местоположение и вызывает такси. Он уйдёт, не сказав ни слова и не оставив Альберту сообщения с объяснением. Вернётся в их пустующую квартирку, включит свет. Уберёт в шкаф стоящие на столе кружки. Соберёт все свои вещи в тот же вечер. Вспомнит через что они прошли в начале этого года. Он вдохнет запах футболки, полностью пропахшей его одеколоном и его запахом, заберёт свитер, который Альберт дал ему в ту ночь на балконе. В последний раз посмотрит на вид из окна, на ту самую кровать и закрыв дверь, наконец-то выдохнет. Передаст ключи кому-то из его друзей и ночью улетит обратно в родной город. Будет получать кучу сообщений от парня. Последние три из великого множества будут датированы вчерашним днём. От: Альберт Я такой еблан 07:45 Без тебя так скучно, мне почти не с кем поговорить 19:03 Надеюсь у тебя всё хорошо 19:04

***

Альберт искал его по всей квартире. Спрашивал у знакомых, но никто его не видел. Почти отчаявшись, он подойдёт к уже собравшемуся уходить Саше, который стоял у подъезда и ждал такси. — Он ушёл? — ему даже не нужно уточнять кто именно. Кучерявый понял. — Да, — повернувшись к нему, сказал он. И после небольшой паузы добавил. — Ты действительно его любишь? Дощицин утвердительно кивнул. Он не очень-то хотел кому-то в этом признаваться, но Саша и так всё знал. Ему нужно было лишь подтверждение. — Так почему же ты причинил ему столько боли? — с явным непониманием спросил Саша. Темноволосый виновато опустил взгляд. Если бы он сам знал причину. Саша выдохнул. — Я не так долго знаю Диму, как ты его, но сейчас ему по-любому нужно время. И если ты сказал мне правду, то дай ему это время и попытайся извиниться. А потом разбирайтесь сами. Альберт проводит его взглядом и ещё несколько минут останется стоять на улице, приводя все свои мысли в порядок. Лёгкие наполнялись чистым и влажным воздухом после дождя. На стоянке рядом с подъездом мигал фонарь. В течение последней недели лишь нескончаемые звонки и смс-ки с надеждой на хоть какой-нибудь ответ. Дима ответит ему только спустя месяц, наполненный долгими, серыми днями, кучей сообщений с извинениями от друга и пропущенных вызовов.

От: Дима Привет. Я более менее в порядке. Спасибо за твоё беспокойство. Надеюсь с тобой тоже всё хорошо и ты не забываешь заботиться о себе. Потому что я хочу, чтобы даже после такого ты продолжал улыбаться. Но, пожалуйста, только не так, как в последний раз. Я решил написать тебе только по одной единственной причине. Я никогда не смогу забыть тебя и перестать чувствовать что-то к тебе. Если это взаимно, то ответь мне только на один вопрос. Мы ведь ещё встретимся?

Когда Альберт возьмёт телефон и прочитает текст сообщения и то, от кого оно, воздуха вдруг станет резко не хватать. Руки начнут мелко дрожать, а сердце забьётся с новой силой. Он должен его вернуть. Любой ценой. От: Альберт Мы обязательно встретимся. Я тебе обещаю Прочитано в 17:28 Это будет то обещание, которое он точно не нарушит. Также, как и со словом «прощай». Потому что только потеряв его, он понял какую чудовищную ошибку совершил, свалив в то утро из их квартиры. «Я, блять, вернусь к тебе, слышишь?! Вернусь. Только подожди ещё чуть-чуть» Жизнь даёт тебе последний шанс и ты просто никак не можешь упустить его. Он больше не проебётся.