Голос

— Нарутонарутонарутонаруто… Он лежит, скрутившись калачиком, на мятой постели, пропахшей пылью. — Нарутонарутонарутонаруууто… Дрожь пронзает тело, пронзает кости, пронзает душу саму, как кажется. Страх поселился в воздухе, в самом воздухе, он везде, дышать не дает, думать не позволяет, жить мешает. — Наруто, — тянет протяжно. Узумаки не знает, чей это голос. Но слышит его уже не впервые. Сошел ли он с ума? Возможно. Точно не скажешь, когда рядом нет кого-то, кто сумел бы пояснить, что здесь вообще нормально. А у Наруто такого нет. Никого нет. — Кроме меня… Я все, что у тебя есть. Да, истинно так. Все, что есть у него — старая квартира в дар от Совета и навязчивый голос в голове. Голос рычащий, хриплый, пугающий до ужаса. Ему ведь сейчас всего шесть. Его мир ограничен, логично, дитя ведь совсем, но ограничен лишь домом и единственной продуктовой лавкой, где его не гонят прочь с отчаянным криком «демон». (Наруто не знает, почему и за что, но голос твердит упорно: «это ведь правда») Ему шесть, он не прячется под кроватью, потому что уже понял прекрасно — от того, что внутри, не спрятаться где бы то ни было. Ему всего шесть, и уже сейчас этот мир кажется ему отвратительным, диким, совсем непригодным для жизни. Или, быть может, просто сам Наруто для нее непригоден. — Почему ты меня мучаешь? За что? Почему, почему я? — шелестит порой Узумаки, разрушая совсем незнакомую ему тишину старой квартирки. — А почему нет, Наруто? Почему вдруг кто-то другой, а не ты? Справедливости не существует, — совсем тихо шепчет Голос, а затем срывается вдруг на крик, — Очнись! Пока один страдает, другие веселятся! — Ты не прав. Не прав, не прав, не прав, — повторяет он вновь и вновь, пока не теряет совсем свой голос в чужом (своем?) жестоком смехе. Ему восемь. Он уже достаточно взрослый, чтобы ходить в Академию шиноби. Готовится стать генином. Сказал бы, что станет и джоунином, но Наруто дожить бы… А это не так уж и просто, когда каждый твой день начинается с рычащего шума где-то там, глубоко внутри. Ему уже восемь, и он прекрасно знает, что такое кошмары. Тот голос внутри умеет такое тоже. Качели скрипят, качаясь слегка взад и вперед, люди шумят в сторонке (подальше от «демона»), а перед глазами ребенка так ярко — женщина с алыми, словно кровь, волосами, женщина с улыбкой теплой, родной (наверное, материнской?). Она сперва смотрит мягко, нежно совсем — никто еще на него так не смотрел, затем руки тянет к Наруто, словно б обнять поскорее хочет. И обнимает. Но Узумаки знает, что будет дальше. Он не хочет (нехочетнехочетнехочетне-) объятий. Ему бы сбежать подальше, как можно дальше, но бежать некуда, ноги не движутся, криков разума не слышат, и он стоит, как стоял, руки теплые, мягкие, нежные на спине ощущает. И когти, что впиваются в кожу жестко, сильно, больно. До крови. И шепот на ухо прямо: — Нарутонарутонарутона- Ему только и остается, что тихо шептать: «помогите». Узумаки уже целых восемь. Он научился писать и читать, научился думать иначе, почти что по-взрослому, и сумел бы, правда сумел бы стать лучшим в классе, да только все голос кричит, мешая, мысли круша, не давая ответить. Кричит до боли, так сильно, что Наруто кажется, он и сам охрип. Ему уже восемь. Он эту жизнь уже ненавидит. Наруто десять, и он задается вопросами. Не понимает, почему другие не слышат. Не понимает, как могут жить нормально, когда сам он подохнуть готов (и помер бы, если бы не страх, что и там Он достанет). Не понимает, почему другие не чувствуют этой боли, почему ее ощущает лишь он. Ему десять. Ирука-сенсей, наверное, уверен, что Наруто совсем ни на что не годен. Но сам мальчик прекрасно знает, ничто в этом мире не стоит недооценивать. Наверное, теперь Ирука-сенсей думает так же, по крайней мере пустые глазницы немного больше похожи на тот взгляд, который и правда хоть что-то да понимает. Наруто уже целых десять. Голос умен, но тоже ведь его недооценивает. Тому бы у Ируки-сенсея поучиться, да разве может учиться голос? А мальчик-то знает, в этом мире ничто и никого недооценивать не стоит. Он хорошо у голоса учится. Узнаёт больше, чем мог бы узнать хоть где-то. Запоминает с кошмаром каждым, где, что и как. Наруто теперь отлично знает, как правильно резать. Отлично знает, как правильно убивать. Ему десять, и он о мире этом знает предостаточно. С лихвой хватает. И когда кто-то твердит: «гендзюцу», он отвечает: «жизнь». Ему двенадцать. Он вроде ребенок совсем, но никто так и не понял, чьих рук дело — те двенадцать (за каждый пройденный год) убийств. Голос смеется радостно, уверяет: «все правильно, так и нужно». Голос думает, он тут главный. Наруто же с ним не особо согласен. К крикам таким не привыкнешь, они каждый раз — набатом, каждый раз — будто первый, не привыкнешь совсем, но жить научиться с ними вполне возможно. И только совсем иногда дрожь пробирает от тихого, монотонного, немного рычащего: — Наруто, Наруто, Наруто… Узумаки двенадцать. Не знает, понятия не имеет, как дожил вообще до сих лет, но как-то ведь дожил, значит и дальше справится. Дожил ведь и до генина, и до первой команды. Команда его, кстати, на редкость чудесна. Пусть и бесит порой невозможно, но с голосом в голове терпению вольно-невольно научишься. А в команде другой нашлась и та, что на солнечный лучик похожа. Он ее спас когда-то — уже и не помнит, когда — помог слегка избежать проблем, так она теперь, видно, думать о нем перестать не может. Солнечный лучик зовут Хинатой. Она вечно смущается, краснеет так ярко и мило, чуток заикается и говорит в основном очень тихо, почти что совсем и неслышно. Руки ее даже на вид нежные, мягкие, по-настоящему мягкие, а не как у той, из сна. И смертоносные тоже, должно быть. Хьюга — они ведь поголовно такие. Солнечный лучик, что прозван Хинатой, «тайно» приносит ему целебные мази, порой даже сладости, просто так, без причины, пусть даже «демон». Солнечный лучик, кажется, такой яркий, что согревает весь мир. И голос как будто бы затихает немного, отстает, пожить вдоволь дает, насладиться. Наруто думает, так все и наладиться может. Думает, пока Лучик рядом, пока она где-то вообще все-таки есть, он справится и не с таким. На миссии ходит спокойно, уверенно, знает — вернется, ведь есть к кому возвращаться. Ему всего-то двенадцать лет, но любовь — она ведь с возрастом не считается. Ему всего-то двенадцать лет. Слишком мало, чтобы стерпеть все и больше. И когда глаза белесые смотрят насквозь, катятся мимо, а сердце чужое остывает в руке собственной (собственной, собственной, вовсе не демона, не голоса, нет, своей, своей собственной), этого оказывается все-таки слишком много. У каждой комнаты есть четыре стены. Каждая комната окрашена в собственный цвет. Кто вообще использует алый? Кто вообще красит стены в кровавый? Не он же? Голос отлично научил его, как правильно резать и убивать. Только не научил, как не позволить захватить над собой и крупицу власти. Не научил, что делать, если твоими руками убили того, ради кого и стремился жить. Крик растекается лавой по дому — Наруто уже и не слышит, не видит, не знает, что происходит. Он двенадцать, двенадцать чертовых лет терпел, учился жить, как мог, двенадцать блядских лет, неужели этого мало, неужели такой жертвы все равно недостаточно? Справедливости нет? Блять, да. Нет, нет никакой справедливости, и пока люди вокруг спокойно новый день встречают, он должен терпеть. Не потому что наказан, не потому что избран, а просто так! Просто потому что «почему нет». Чертов мир выбирает жертв случайно, но если он вынужден быть жертвой, почему другие живут спокойно? Справедливости нет? Тогда Наруто ее создаст. Ему прекрасно известно — сделать счастливыми всех невозможно. Но… Это совсем не делает невозможным несчастье повсеместное. Коль уж жертва тут он, пускай станут такими и все остальные. Коль уж страдает тут он, пускай страдает и каждый другой. Крик разносится повсеместно. Лишь в момент своего последнего вдоха Наруто видит того, кто и превратил его в «жертву». Лишь в момент своего последнего вдоха Наруто видит наяву настоящего демона.