Softness

Мир делить на двоих не так одиноко. Даже если этот мир — лишь смятая постель, где порывы теплого ветра — дыхание человека рядом, музыка — монотонные удары сильного сердца, а цитадель, что от злого дракона защитит, — ворох подушек и одеял. Мир делить на двоих не так одиноко. Даже приятно, вечно тепло и комфортно, уютно, но немного тоскливо где-то внутри. Видеть же мир в другом человеке… Лицом к лицу, считая вздохи и удары чужого сердца, зарывшись в жесткие от постоянного окрашивания волосы и перекатывая блестящие пряди на пробивающемся сквозь окна солнце — завораживающе. И всё замирает, боясь потревожить покой: есть только двое посреди уютного хаоса маленькой комнаты. … — Гук-а, если мы были бы выдуманными героями: нас бы возненавидели за броманс. Чонгук озорно улыбается и, не отводя лукавого взгляда, отправляется в свое исследование чужих крепких рук, скрытых за слоем плотной ткани толстовки. Едва касаясь кончиками пальцев, он прокладывает дорожки своей экспедиции, нежно и трепетно вырисовывая видимые только себе узоры на ворсистой материи. И каждое прикосновение — легким зарядом тока по юному телу. Следуя своему необъяснимому желанию, что молнией проскакивает в мыслях, разрывает зрительный контакт и скользит руками к чужой талии, скрытой за одеждой, и, неимоверно неприлично сокращая расстояние, прижимается ещё ближе, желая раствориться в моменте и в человеке. Заключает в своих объятьях, боясь отпустить и потерять то самое чувство, что разливается в груди. Чимин лишь тепло усмехается такой тактильности, накручивая на палец локон темных волос и наблюдая, как тот блестит на солнце: — Какой же ты проказник… — И тебе это нравится, хён, — тихо шепчет Чонгук с несменяемой улыбкой на красивых губах и кладёт голову на чужое плечо, утыкаясь в шею, блаженно закрывая глаза, наслаждаясь этой минутой. — Безумно… — также тихо шепчет старший, отрываясь от своего любимого занятия, невесомо пробегается ладонями по спине прижавшегося к нему парня. — Так хорошо… И так не хочется куда-то уходить отсюда… — бормочет младший куда-то в шею. — Оставайся, закажем что-нибудь и будем всю ночь смотреть твою любимую дораму. Парень выбирается из мягких объятий и отстраняется, поднимая на друга взгляд больших карих глаз. Грустных больших карих глаз. — Ты же знаешь… Я не могу. — Попытаться стоило, — Пак грустно усмехается, а после… — Как и тебе стоит… Попытаться жить свою жизнь. Хотя бы иногда… — в голосе холод, но в глазах так и плещется нежность, забота и боль: — Я беспокоюсь о тебе. — Не нужно, хён… — Чон покидает их безопасную цитадель, отсаживаясь на край кровати, машинально обнимая себя. — Гук… — старший тянется к нему, но Чонгук лишь увеличивает расстояние между ними, словно невидимая сила отталкивает. — Ты не должен… Извини. Я, кажется, забылся. Снова… — юноша ёжится и обнимает себя сильнее, пытаясь согреть неожиданно замёрзшее тело. — О чем ты? Тебе не за что извиняться, — Чимин осторожно пробирается за спину к другу, чтобы не спугнуть, будто тот дикий зверёк. — Если тебе хорошо здесь... Комфортно... Безопасно. Оставайся. Пожалуйста… — Отец считает, что я слишком часто провожу время с тобой. Он считает: это неправильно. И волнуется о том, что могут подумать люди… — К черту, — с улыбкой в голосе и горьким смешком произносит Чимин, кладя подбородок на плечо друга, обнимая со спины. — К черту их всех: людей и то, что они могут подумать. Мы живем свою жизнь, они свою — эти прямые никогда не пересекутся. Они параллельны, Гук-а. — Ты не понимаешь. Для тебя это всё просто и легко, а я… Ты ведь даже не знаешь, — юноша резко вырывается, поднимаясь с кровати и хватая брошенный в углу затасканный рюкзак, на ходу накидывает его на плечи и проходит к выходу. — Мне пора, хён, спасибо за день, увидимся, — бурчит куда-то вперед, а после резко оборачивается, приоткрывая дверь, и одаривает самой тёплой улыбкой из всех, что не затрагивает блестящих от слез больших глаз и бушующих в них эмоций. — Чонгук… — дверь нешумно закрывается, сообщая, что человек покинул комнату и оставил хозяина в полном непонимании происходящего, — Поговори со мной… — растворилось в гудящей тишине пустой квартиры за глухим хлопком входной двери.

***

С того самого момента прошла неделя. Чонгук пропал с горизонтов: не пишет, не звонит, в университете на глаза не попадается. Обычно они всегда обедали вместе, но в последние дни — тот будто в воду канул, исчезнув со всех радаров. Чимин волнуется и не понимает. Совершенно ничего. Он не помнит, когда они стали близки настолько, что происходящее действительно делает больно: всё случилось то ли так резко, то ли они были всегда. Чимин на два года старше, и будучи на своем третьем курсе почему-то решил стать куратором у первого. Тэхён тогда бубнил, что тому заняться нечем и лучше бы он нашел оплачиваемое занятие. Чимин же был не согласен: ему нравилось помогать ребятам адаптироваться в университете, рассказывать какие преподаватели лояльные, а какие три шкуры сдерут, прежде чем поставят зачет. Больше, чем помогать, ему нравилось видеть яркий блеск в глазах его студентов, слышать их слова благодарности, понимать, что своим неравнодушием он зажег свет ещё в одном человечке. Это гораздо больше чем оплачиваемые подработки. Среди его первокурсников был тихий, но усердный и любознательный юноша — Чон Чонгук, который, как оказалось позже, тоже из Пусана. Сначала они общались по общим вопросам, потом начали вместе обедать или же уютно молчать за компанию в библиотеке, пока делали свои домашние задания. Потом как-то стали общаться просто обо всем, видеться на выходных и после университета, ходить вместе на студенческие вечеринки. На одной из них с развязанным от алкоголя языком Чимин признался о своих неразделенных чувствах к одному старшекурснику. Он до сих пор не понимает почему рассказал об этому кому-то, кто не Тэхён, но не жалеет об этом. Чонгук тогда смутился, но всё же даже как-то попытался поддержать советом. Это было до безумия трогательно. Хотя позже он признается, что никогда не влюблялся и опыта в этом не имеет. «Тренера не играют», — тогда за шуткой младший пытался скрыть своё смущение, хотя Чимин до сих пор в сердце хранит, как мило тот выглядит с красными щеками. А потом… Чимин выбрался из френдзоны, хотя продлилось это не долго и закончилось классическим: «Ты самый прекрасный человек, которого я встречал за последнее время, но, к сожалению, я ничего романтического больше не чувствую к тебе. Давай останемся просто друзьями?», а Чонгук даже ходил на пару свиданий с одной милой девушкой, но почему-то не срослось. Чимин ещё долго докапывался до друга, но тот всегда переводил тему. Больше они о сердечных переживаниях младшего не говорили. Зимой на каникулах они вместе поехали в Пусан, чтоб не скучно в дороге было. Оба решили провести праздники с семьей, и никто в тот момент не догадывался, что вернутся они чуть ли не частью семьи друг друга. Просто так получилось. Они не планировали много видеться на каникулах. Может так: пару раз сходить в кино, покушать да прогуляться по берегу моря, но лучший друг Чонгука не приехал на каникулы, а одному проходить новую игру не хотелось. Чимину же как-то просто не хватало младшего под боком с его кроличьей улыбкой и глупыми комментарии обо всем. Вот так всё и началось. С зимних каникул и посиделок за приставкой, которые перетекали в вечерние просмотры дорам, что смотрят их мамы. Чонгук даже тогда поклялся на мизинчике, что никому не скажет, особенно Тэхёну, что старший пустил скупую мужскую слезу на одном очень трогательном моменте, где герой признался в своих чувства героине. «Бесчувственный кусок дерева», — кидался тогда Чимин в младшего подушками от дивана под их обоюдный, абсолютно счастливый звонкий смех. Семья Чимина прониклась той светлой и чистой родительской любовью к Чонгуку, которой одариваются лишь лучшие друзья родных детей. Мама при удобном случае стала спрашивать не придёт ли сегодня на обед её Чонгук-и, а получая утвердительный ответ, оставляла тому всегда что-то из своих кулинарных экспериментов и так радовалась счастливому блеску в глазах, когда младший всё же их пробовал. Папа при встрече интересовался у нового друга сына успехами в университете, узнавал, как тому живется в столице после Пусана, а потом всегда рассказывал весёлые, по его мнению, истории из детства Чимина, вводя в того в краску. Чонгук искреннее и до боли в животе смеялся в эти моменты. Знакомство же с мамой Чонгука прошло странно. Они сидели у младшего дома и собирались осветлять корни Чимину, потому что… Честно, и не помнится, почему они решили это делать именно там, но какая разница сейчас. В тот день госпожа Чон пришла по всем законам жанра раньше, чем ожидалось, и застала интересную картину: её сын, мило воркующий о какой-то игре с другим юношей с краской на голове, за чашкой чая на её кухне. Она оказалась милой и приятной женщиной, которая помогла им закончить их эксперименты над волосами и даже предложила немного осветлить кончики волос Чонгуку, на что младший, конечно же, счастливо согласился. Они ещё часто виделись после, и женщина всегда старалась узнать больше про их жизнь за пределами родного Пусана. В одну из крайних встреч госпожа Чон призналась Чимину, что так боялась и переживала за сына там, в столице, что порой не могла долго уснуть по ночам, но сейчас она будет спокойна: ведь они есть друг у друга. В ту же поездку Чимин узнал, что родители Чонгука в разводе. Его мама в Пусане, отец в Сеуле, с которым он сейчас и живет, и, как оказалось, с ним у Гука не лучшие отношения. Он был бы и рад жить с мамой, но университет… Его родители очень многое отдали, чтобы сын учился там, где учится. Господин Чон, по словам своего сына, весьма консервативен. Считает, что его дети не могут сами решать, как им жить свою жизнь, потому что опыта никакого не имеют, и оттого очень жестко пресекает любую неприемлемую, по его мнению, вольность. В моменты тех откровений сердце Чимина как-то неестественно трескалось от неведомых чувств: хотелось защитить этого невинного мальчишку от всех бед, спрятать в кармашек и больше никогда не выпускать. Это чувство только укоренилось, когда они вернулись в Сеул. Чонгук тогда пропал на пару дней. Он не отвечал на звонки и сообщения, не появлялся в университете, избегал любого возможного контакта с Чимином или его окружением. Самое сложное во всем этом было — непонимание и незнание. Старший не находил себе места до одного вечера понедельника, когда он случайно застал друга за поеданием рамена в круглосуточном магазинчике, что находится ровно посередине дороги между их домами. Чонгук внешне осунулся, немного похудел и зачем-то обстриг волосы, в глазах плескались боль и одиночество. На миллион вопросов был дан лишь один ответ: «Отец… Мы поругались, но всё нормально, не парься. Мне просто нужно было время». Больше они эту тему не поднимали. Жизнь после того случая постепенно вернулась в свое русло, они правда не заводили разговор о том, что случилось, но Чимин, кажется, догадывался. Слышал, как отец младшего разговаривает с сыном и даже отзывается периодически о нём самом, не скупясь на слова и выражения. Математика как-то складывалась сама собой. Самое трудное во всём этом было не стерпеть оскорбления в свою или чью-либо сторону, а видеть боль в глазах друга, которого слова родного человека ранили с неимоверной силой. Каждый раз. Каждый чертов раз Чимин клялся себе, что больше не позволит этому случиться, но с треском проигрывал слепой любви ребенка к родителю. Никто не идеален. Ничто не идеально. Поэтому… Каждый раз. Каждый чертов раз Чимин клялся себе, что не сдастся и шаг за шагом, крупица за крупицей, но он просто будет рядом: островом безопасности, комфорта и понимания. После каждой ссоры и скандала, он просто будет рядом, пытаться вновь увидеть улыбку и её тепло в карих глазах. Возможно, кто-то скажет, что это неправильно, но ему откровенно плевать, потому что у него в душе тепло, у него в душе нежность к этому несносному мальчишке, требующая его оберегать. … и сейчас он вновь пропал, а на душе кошки скребут. — Пак, прекращай в стене дыру прожигать, вернётся твой ненаглядный, — Ким Тэхён как всегда громко и ярко оповещает о своем появлении, шумно ставя поднос с едой на стол, присаживаясь напротив задумавшегося друга. — Ты ходил в его корпус? — Нет? Надо было? — Пак все ещё задумчиво смотрит на друга, пытаясь разгадать его скрытые сигналы. — Типа… Да? Как говорится: когда гора не идёт к нам — идём сами? Пары то он не прогуливает… Ты хорош Чимин, но, без обид, не на столько, — усмехается друг, на что Пак лишь закатывает глаза. — Он человек, а не гора. Если ему нужно время и пространство, значит на это есть причина, — Тэхён, кажется, друга не слушает, уткнулся в свой телефон и с кем-то переписывается. — И это не культурно, знаешь ли, Ким Тэ, — но не уточняет что Пак. — Ага, ага… Ты тоже про культуру и культурный досуг не забывай. В пятницу вечеринка у Хосока, мы идем, а то твоя кислая мина меня порядком поддостала, знаешь ли, — а после поднимает взгляд на Пака и задумывается, будто что-то вспоминает. — Ты, походу, начитался своих психологов в Интернете, сидишь и умничаешь, но сам при этом ни черта не замечаешь, потому что, как по мне, здесь каким-то гостингом попахивает. — Слова то какие… Я будто подружке жалуюсь на своего нерадивого бойфренда… — Пак закатывает глаза, видя, как друг скептически поднимает бровь и гаденько усмехается: — Мы друзья, Тэ. Д-р-у-з-ь-я, — проговаривает по буквам юноша. — Про друзей ты говорить будешь своему Мин Юнги, — и тут же поднимает руки вверх в сдающемся жесте, чтобы друг ничего лишнего и тяжелого в него не кинул, продолжая посмеиваться: — Не будь ты такой сукой, не я же его кинул во френдзону, после того как выбрался оттуда сам, когда на горизонте замаячил всем известный нам тогда ещё первокурсник, а потом бегал под бочёк греться, чтобы в своё холодное сердце хоть немного тепла пустить. Странные у тебя понятия дружбы, Пак, мне стоит тебя остерегаться? — Ты не в моем вкусе, — закатывает глаза Пак, скрещивая руки на груди. — Это было больно, — и беззлобно усмехается, смотря на недовольное лицо друга. — Всё это было давно и неправда, а спали мы с Юнги после расставания всего один раз, и то по пьяни, — и снова закатывает глаза, видя, как друг усмехается и качает головой. — Я порой жалею, что тебе всё рассказываю… — Ты меня любишь, а я тебя, и поэтому мне больно видеть, как ты обманываешь сам себя. Просто признайся себе, что давно к нему не как к другу. Тебе сразу станет легче, вот увидишь. — Ты явно давно не был влюблен не взаимно, легче там точно не будет… — и роняет голову на лежащие на столе руки, громко вздыхая, потому что он был и поклялся себе, что больше нет и никогда. Они просто друзья, и это точка. — Кстати, о причинах, — Пак поднимает голову на озадачившегося друга, не понимая, о чем он. — Может, Ли Соён? — и указывает куда-то за спину Чимина, а тот в порыве разгадать очередную загадку от друга, резко оборачивается и замирает. Чон Чонгук красив, правда: его слегка вьющиеся темные волосы едва касаются скул и слегка прикрывают обращенное к девушке лицо, что-то оживленно рассказывающей. Она такая маленькая и хрупкая на фоне Гука, который в огромной белой толстовке, которую они с Чимином урвали на какой-то сезонной распродаже, и в широких черных джинсах. Он кажется весьма вовлеченным в чужой рассказ, что даже не замечает: его рука всё еще на талии девушки, хотя, может и замечает, но просто не убирает. Кто ж его знает теперь… Они проходят к одному из столиков, наконец-то разделяются и садятся напротив друг друга. Их провожает парочка заинтересованных взглядов, один шокировано-прожигающий, а один… Не важно. Это они обсуждать тоже не будут. — Мне на пару, Тэ, я пойду, — Пак бесшумно встает, пытаясь не привлекать лишнего внимания, хотя казалось, что звук его разбившегося от чего-то сердца должны были слышать уже все, но, к счастью, лишь казалось. — Мне тоже, — и друг следует за ним. Никто не оборачивается и не чувствует упершегося в спину ещё одного болезненного взгляда.

***

Если вечер этой пятницы и должен был стать ничем не примечательным, то именно за тем в жизни одного Пак Чимина появился один Ким Тэхён — ни в коем случае не дать этому случиться. Именно поэтому за пару часов до мероприятия, на которое Пак не особо желал идти и предпочел бы забыть, тишину его небольшой съемной квартирки рядом с университетом, пронзила раздражающая трель дверного звонка. — Проснись и пой, пташка моя, — врывается в квартиру друг, будучи при полном параде, когда Пак любезно открыл дверь настойчивому гостю. Тэхён действительно готовился, хотя пытался сделать вид, что нет: его выкрашенные недавно в рыжий волосы уложены назад, открывая выразительный лоб и аккуратные темные брови, что сегодня особенно выделяются на его красивом лице. Он надел ярко-красную рубашку, заправив в цвет ей классические брюки и предусмотрительно расстегнув её на парочку верхних пуговиц, чтобы ни от кого не скрылся вид его крепкой груди, выразительных ключиц, любимой коллекции подвесок и чокеров из бисера. Ким выглядел аккуратно и не слишком, но при этом выделялся ярким пятном на фоне светлой монохромной квартиры Пака, будто предупреждая: не подходи, опасно, возможно похмелье на следующий день. — Уже вечер, — закрывает за другом дверь Чимин и следует в свою комнату, не оборачиваясь на того. — А у тебя нет сегодня пар и, зная тебя, ты вставал с кровати только за тем, чтобы приготовить себе кофе, — усаживается тот на незаправленную кровать, кидая оценивающий взгляд на помятый домашний вид друга: — И, похоже, я прав. — Нет, я сегодня не вставал до твоего прихода, — Пак залазит с ногами на кровать, облокачиваясь на изголовье и скрещивая руки на груди: — Так что, зачем пришел? — Мы идем сегодня на вечеринку к Хосок-хёну, — утверждает Ким, а после иронично добавляет с улыбкой: — Ты, кажется, забыл? — Нет, я просто не хочу. — Слушай, я не заставляю, — начинает парень, но натыкается на пристальный взгляд со скептически поднятой бровью. — Правда, не заставляю, — смягчается он. — Если тебе там надо пострадать ещё денёк или месяц, посмотреть очередную мелодраму с тропом от друзей до возлюбленных, заедая слезы мороженным — я только за, могу ещё курочку заказать, чтобы не только соль и углеводы были в нашем организме, потому что тебя одного я сегодня оставлять не собираюсь, — Тэхён внимательно наблюдает за реакцией друга, убеждаясь что его слушают: — Просто, прежде чем мы отправимся в нашу Меланхоляндию, я хочу сказать, что чертова жизнь, Чимин, продолжается. Не позволяй, пожалуйста, другим людям становиться её центром, потому что когда они уйдут — история повторится. Влюбляться, общаться и наслаждаться компанией друг друга — это прекрасно, но всегда помни: центр твоей жизни — это ты, а ты у себя один, чтобы тратить её на страдания из-за непонятно кого и непонятно чего. Ты ведь даже в ситуации не разобрался: сам что-то для себя придумал, решил и расстроился. Хотя надо было поговорить. С самого начала. — Ким Тэхён, ты когда в психологи успел записаться? — парень всё также сидит, облокотившись о спинку кровати, приобнимая себя. — Тогда же, когда и ты, видимо, только мы на разных с тобой подписаны, — и усмехаясь, забирается на кровать, обнимая ноги друга. — Выбирайся уже из своей раковины: всё пропускаешь, например, вечеринку. Пак усмехается и отталкивает друга, что примостился у него под боком: — Так весь монолог был за этим? — Не только, но и, — смеется Ким, присаживаясь к другу. — Почему бы и нет, отличный способ сменить привычный распорядок, развеяться: халявный алкоголь, музыка и танцы, а также не безызвестный наш знакомый выпускник, с которым у вас отличная дружба, глядишь опять под бочёк пустит, — Пак толкает друга локтем, но тот умудряется увернуться и показать язык. — На правду не обижаются. А, и да: никаких Чон Чонгуков. — Ты уверен? — На все сто, — победно улыбается один Ким Тэхён, потому что на сегодня он свое предназначение выполнил.

***

Пак в принципе и рад, что согласился. Музыка играет приятная, что-то из новинок, за которыми он естественно не следит, но периодически натыкается в социальных сетях. Коктейль намешанный из того, что было в баре, горьким послевкусием разливается по организму, оседая приятным теплом и легкостью в голове, даже как-то жить хочется. Он не сильно наряжался, скорее даже нет: надел обычные облегающие синие джинсы и белую свободную футболку, зачесав свои волосы назад, но всё же замечает на себе заинтересованные взгляды девушек и какого-то парня, но ни одного знакомого, ни одного нужного. Все куда-то испарились вслед за Тэхёном, который убежал танцевать в толпу с Хосоком. Ким знаком с Хосоком, кажется, целую вечность, Пак — ровно столько сколько учится в универе, тот лишь на год их старше, выпустился в прошлом, не стал оставаться в магистратуре, погрузившись во взрослый и жестокий мир. Нашел себя в том, что называется сфера развлечений: при свете солнца ставит танцы и учит юных стажеров в одной небезызвестной развлекательной компании, а по ночам устраивает вечеринки в различных клубах и на площадках подобно этой. Сегодня, например, это какой-то верхний этаж офисного здания, где достаточно места для сотни людей, есть импровизированный бар и даже небольшая сцена, а с террас открывается красивый вид на округу. Вечерний воздух здесь приятно обдувает, выбивая пряди волос, заставляя те лезть в глаза. В голове тишина, в легких испарения глицерина, намешанного с никотином, со вкусом какого-то тропического фрукта, а на душе — просто. Возможно, Ким был прав, нужно было всего-лишь отвлечься, а не тонуть в своем унынии. Позади открывается дверь, и кто-то входит, на что Пак не обращает особого внимания. Человек на секунду замирает, а после всё же подходит, облокачиваясь на ограждение террасы: — Привет, — голос кажется таким родным, что режет по душе без обезбола, и Паку так хочется рассмеяться сейчас, горько и раскатисто, жестокой шутке пьяного разума, решившего принять желаемое за действительное. Вот только оборачиваясь к человеку, чтобы удостовериться, мираж не пропадает, а ветерок доносит аромат знакомого парфюма, подтверждая — он здесь. Чон стоит, освещаемый льющимся светом из окон, мягко и неловко улыбаясь, скрывая блеск глаз за выбившимися прядями. Паку так хочется заправить их, открыть лицо, взглянуть в черные омуты и найти все ответы на миллионы вопросов, а потом просто уткнуться в шею, прижимая ближе, скрываясь от мира, но всё, что он может — молчать. Пораженно, обескуражено, но молчать. Потому что никаких Чон Чонгуков, он сам слышал, поверил, надеялся, но, возможно, где-то в закромах души ждал. — Давно не виделись, хён, — Чон хочет дотронуться по привычке, поправить волосы, заглянуть в родные глаза, но одергивает себя. — Мне, кажется, стоит извиниться перед тобой, но я даже не знаю с чего начать, — закидывает руку за голову с виноватой улыбкой на лице, неловко почесывая затылок и бегая взглядом по террасе, страшась встретиться с эмоциями в чужих глазах. — Как насчет, начать с простого «прости»? — Так просто? — Чонгук действительно в растерянности смотрит на Пака, потому что он ожидал всё что угодно, но не холодного спокойствия друга, что вновь отвернулся и, затягиваясь никотином, задумчиво смотрит куда-то вдаль. — Хотя бы с чего-то нужно начать, — говорит вслух Чимин, хотя про себя думает: «Для тебя — да, так просто». — Хён, прости меня, я… Кажется, знатно облажался в этот раз, — Чон грустно усмехается себе, отворачивается и, наблюдая невидящим взглядом за ночным городом, продолжает: — У меня нет никакого объяснения для тебя… И себя, в общем-то, тоже. Наверное, это самое стрёмное. Мне просто… Надо было подумать. Обо всём. Остаться наедине со своими мыслями, чтобы разобраться, но в моменте меня накрыло такой апатией, что я боялся в ней захлебнуться. Мне действительно жаль, Чимин-хён, что заставил тебя переживать. — И что надумал? — игнорируя все остальные слова, Пак цепляется за то единственное, что не дает покоя, потому что… Остальное, он понимает. — Что я дурак? Идиот? Не знаю. Выбирай, что нравится. — Остановимся на дураке, — губы Чимина дернулись в едва заметной улыбке, и краем глаза он замечает, как схожая эмоция коснулась чужого лица. — Это подходит… Знаешь, я много думал. Думал о том, что стал часто не понимать происходящего, не понимать себя… И это страшно, хён, особенно, когда понимаешь: прийти с этим не к кому, — и качает рукой мол не перебивай, замечая повернувшегося к нему Чимина с возражениями. — Знаю, что ты скажешь, и сейчас понимаю — мог, но тогда, а длилось это, поверь, не неделю и даже месяц, тогда казалось, что это… Так по-детски? Не знаю. Взрослый человек, как я могу не понимать себя? Но порой я просыпался и смотрел на себя в зеркало, смотрел и думал: знаю ли я этого человека в отражении? Чем он увлекается, что ему нравится, чего он хочет от своей жизни? В те дни, встречаясь с тобой где-то после пар или в обед, я всегда поражался: ты всё знаешь, понимаешь о себе. И у тебя всё просто: берешь и живешь как хочешь, не оборачиваясь на других, точно зная какой твой путь. У меня так не получается. Или не умею, лучше сказать? Мне двадцать лет, а за меня каждый чертов день решали: кто я, что я и куда должен идти, не давая права выбора сложнее чем бытовые вопросы, и то — не всегда. — Может от этого мы с тобой спелись: рядом с тобой я всегда чувствовал свободу, которую никогда не имел? Меня это поражало, вдохновляло и… Пугало? Да, именно, пугало. Как какое-то явление природы, шторм, например: дикое, опасное, но завораживающее. И что странно, никогда не понимал: хочу сам стать этим штормом или оказаться в нем, посреди моря… — Чон замолкает на секунду, оборачиваясь на друга, чьи глаза опасно блестят, но он так и не смотрит на Чонгука, лишь чаще затягивается никотином. — Возможно, в тот день мне сорвало какие-то рычаги, не знаю, лишь могу сказать, что прошатался по городу до позднего вечера, осознав себя где-то в парке после заката, за пару кварталов от своего дома. Всё последующее время я действительно много думал и переваривал, создавая новые нейронные связи. Пытался понять кто я и чего хочу от своей скудной жизни, хочу ли чтобы она оставалась такой, каким человеком хочу быть, и с каким быть… — Мне так жаль… Прости меня, что оставил тебя с этим одного. — Пак поворачивает голову, встречаясь взглядом с Чонгуком, на лице которого замерла робкая нежная улыбка, а в глазах… Тепло. — Ты не знал, тебе не за что извиняться, хён, — Чонгук придвигается ближе, кладя голову на плечо друга, и, не встречая возражений, выдыхает с облегчением: — Это я у тебя дурачок: всё в себе держать. Один хороший человек мне сказал, что не нужно спасать близких от своих переживаний, ведь почему-то для нас они близкие: это не только про проживание хорошего вместе, но и поддержку в тяжелые моменты. — Спасибо, что всё же поделился, — Пак смотрел вдаль, ощущая на плече тяжесть головы другого человека, пытаясь понять, что он сам чувствует в этот момент, но, кажется, ничего… Штиль. — Ты в итоге понял? — Что? — Чон поднимается, вопросительно смотря на друга, встречаясь с ним взглядом. — Кем хочешь быть или с кем?.. — почему-то последняя часть вопроса выходит чуть тише, царапая только залечившуюся душу. — Да, думаю да: понял, — смотрит на Пака и улыбается, подмигивая: — Счастливым человеком. — Она красивая, — Чимин будто застрял в своей голове, смотрит невидящим взглядом вдаль, не обращая внимание на недоумение на лице младшего: — Кто? — Ли Соён, вы хорошо смотритесь вместе: видел вас в столовой недавно. — Что? Господи, Чимин, — Чонгук легко ударяет рукой по своему лицу, закатывая глаза: — Она моя подруга, мы вместе ходим на английский, и я тебе о ней рассказывал. — Не рассказывал, я бы запомнил, — Пак заставляет шестеренки в своей голове работать, пытаясь вспомнить что-то такое, но безуспешно. — Да, хён. У которой ещё взаимно-невзаимный краш на третьекурсника с твоего направления, — неожиданно тень узнавания проскальзывает на лице Пака. — Она попросила меня помочь: вывести на ревность или что-то такое, глупо конечно, но вроде как сработало, — и правда сработало, думается Паку, но говорит тот совсем другое: — И правда глупо… — и замолкает, опять погружаясь в свои мысли, но вспоминает о так и не полученном внятном ответе: — Что же ты в итоге понял? Чон задумывается, бегая глазами по лицу Чимина, исследуя все неровности и изгибы, пытаясь найти в них ответ. Он приближается чуть ближе и произносит, понижая голос, будто это огромный секрет: — Хочу быть счастливым, хочу перестать бояться своих желаний, ведь, кажется, они меня и делают тем, кто я есть, — почему-то от такой привычной, но неожиданно неловкой сейчас близости сердце одного Пак Чимина начинает биться чуть сильнее: — Чего же ты желаешь? Чон приближается ближе, заглядывая в чужие глаза, наблюдая за калейдоскопом бушующих там эмоций: — Оказаться посреди бушующего шторма. — Почему? — Чимин не понимает, ждёт и одновременно нет ответа на данный вопрос, ощущая как воздух начинает электризоваться. Чон кладет ладонь на чужую щеку, трепетно оглаживая заострившуюся скулу: — Потому что для меня ты маяк, Чимин. Ты поможешь мне выбраться из любого шторма, — и целует, невесомо касаясь чужих губ, в секунду получая долгожданный ответ.

***

Они сидели лицом к лицу на смятой постели в ворохе подушек и одеял, не желая выпускать друг друга из теплых объятий, будто бы это означало верную смерть, а мир вокруг замер: есть только они, посреди уютного хаоса комнаты старшего. — Я, кажется, тебя люблю, — шепчет Чонгук. — А я не кажется, — Пак тепло улыбается, оторвавшись от своего занятия. Заглядывает в черные омуты, находя там плещущуюся нежность, что вторит своему близнецу в сердце наблюдающего. Чимин не сдерживается, мягко касается губ напротив в интимном жесте откровения душ и, не задерживаясь, переходит на горячую щеку, прокладывая дорожку легких поцелуев через любимые острые скулы, чувствительное местечко у ушка, исследует изящную и так манящую его крепкую шею, ловя ласкающие слух шумные вдохи, выискивая самые чувствительные места, от которых по телу Чонгука — мириады зарядов. Скользя руками под слоями одежды, изучая изгибы крепкого тела и прижимая всё ближе, Чимин хотел бы раствориться, стать едиными и неразделимыми: больше не одиноко, и где-то там переполняет нежность, требующая оберегать. И каждым поцелуем, каждым касанием она звонким перезвоном колокольчиков переливается из сердца в сердце, из души в душу — деля одну на двоих. Между ними нет любви, которой посвящают песни. Между ними нет чувств, что в груди бушуют словно волны в Тихом океане. Между ними лишь переполняющая сердца нежность, вырывающаяся наружу неугасающим маяком света в тумане внешних проблем.