Крик и Шёпот

      Данте ненавидел.       До слепой ярости, до дрожи. Так сильно, что хотелось крови на собственных руках. Уничтожить, сжечь дотла, обратив в пыль. Но и этого было бы мало. Жгучая ярость разрывала сердце, толкала все дальше и дальше, но впереди только пропасть.       Странно, но сейчас даже Мундуса он ненавидел меньше. Почетное серебро, чтоб его.       Данте делает очередной выпад, нанизывает трухлявое тело в черном балахоне на меч, которое буквально через секунду осыпается на темно-бордовую землю. Он, не мешкая, кидается к следующей жертве, что также моментально превращается в пыль. Но ему мало. Он хочет крови. Бросается от одного демона к другому.       Сейчас весь его насмешливый, полуленивый стиль боя забыт напрочь. Словно перед ним не кучка третьесортного отребья, а враг, равный по силам едва ли не самому Мундусу или Уризену. Он бьет, вкладывая в каждый удар, в каждый взмах всю мощь, на которую способен. Едва ли не входит в триггер от напряжения. Но ему все мало. Толпа из разносортных созданий значительно поредела. И не только его стараниями. Где-то позади звенит Ямато, сталкиваясь с острыми пластинами Хаоса.       Данте же сейчас все равно. Он поглощен эмоциями. Звенящей, сжирающей все вокруг ненавистью, требующей крови. Но она требовала не крови демонов, нет. Она требовала его крови. Крови Данте. Он пожирал сам себя. Ненавидел так отчаянно, что ломало кости. Это чувство сжигало изнутри инфернальным пламенем.       Он ненавидел себя за то, что отказался. За то, что готов был убить Вергилия. Не переубедить, не спасти, как было раньше, именно убить. Поставить точку. Раз и навсегда. И это ужасало.       Вергилий очень-очень давно отказался от Данте, отвернулся, закрыл свою душу в поисках эфемерной силы. Но сам Данте был открыт всегда. Он был готов принять брата в любой миг, стоило бы ему показаться на пороге. Даже во времена Темен-ни-Гру, находясь в измерении между мирами, он сражался, чтобы остановить брата, но не ценой жизни. Ослабить, ранить сильно, но не смертельно, а потом оттащить в руины, что когда-то именовались городом, провести воспитательную беседу и выдохнуть свободно. Даже во времена Маллет, после осознания того, кто же прячется за маской Нело Анжело, он пытался спасти его. Спасти расколотую душу. Но не успел, не смог. За что уже тогда тихонько презирал себя.       Он знал, кто такие Ви и Уризен, знал, на что шел, взявшись за заказ. Но тогда это казалось единственно верным исходом. Тогда на кону стоял весь мир. И насколько бы сильно Данте не был привязан к брату, насколько бы больно не было от стремления положить всему конец, он упрямо шел в логово к новоявленному владыке. Приоритеты всегда были не в пользу Данте.       Возможно, даже хорошо, что он тогда проиграл. Как бы мерзко не было от этой мысли, она все равно невольно всплывала в голове. Погибли люди, много, очень много людей, пока он валялся без сознания целый месяц. Но все это привело к тому, что Вергилий смог вернуться.       Когда в осколках иллюзии показался знакомый силуэт, а собственная душа закричала от почти забытого чувства кого-то настолько близкого рядом, его наполнила ненависть. Глухая и слепая ко всем прочим чувствам и доводам логики ненависть.       В тот краткий бой он действительно ненавидел брата. За боль, что после себя каждый раз он оставлял, за глухую тоску по потерянному, за явившийся, но моментально задушенный восторг. Это было неправильно, так было нельзя. Нельзя одним своим видом спустя почти двадцать лет будить в уже практически мертвой и ссохшейся душе столько эмоций. Он только остыл, только смирился, но вот брат снова перед ним, снова переворачивает все с ног на голову.       И то, что Данте тогда проиграл, было предсказуемо. А Вергилий, этот чертов джентльмен и рыцарь, лишь ушел на вершину Клипота, дожидаться прихода брата. И весь путь наверх Данте думал. Еще не остывший огонь ярости подтолкнул его к мысли, что пора ставить точку. Пора положить конец этой затянувшейся семейной драме. Тогда, поднимаясь на вершину шаг за шагом, он шел с четкой целью: убить Вергилия.       О том, что будет дальше он не хотел думать. Не хотел думать и о том, что станет с ним самим. Этот надлом, пришедший с четкой и неправильной целью, отчаянно давил на человеческую часть его души. Он понимал на что идет.       В тот миг, ступив на этот путь, Данте отвернулся от Вергилия. Отвернулся от своей крови, от своей половины. От своей человеческой части. Впервые за столько лет. Он закрыл свою душу, и поэтому, вновь представ перед братом, не почувствовал ничего. Там, где раньше он ощущал зов крови, крик такой же души, было пусто. Лишь зияла мрачная бездна.       И если бы не Неро. Если бы не вмешался пацан, итог был бы ужасен.       После поражения Вергилия от рук собственного сына, Данте начал задумываться о том, что, вероятно, был не прав. Этот Вергилий был так непохож на свою молодую версию. Виной тому очень длинное путешествие или влияние вернувшегося Ви, он не знал, но чувствовал странные перемены. Глухая стена, которой он отделился от брата, чуть опустилась. Подобно негоднику, он постарался подглядеть за тем, что творилось в непривычно открытой душе Вергилия. Подглядел и опешил.       Раньше все, что отголосками ощущал Данте от брата, было желание силы. Бесконечная буря. Теперь же, не обнаружив этого чувства, он растерялся. Вергилий был подобен морю. Далеко не штиль, но странное смирение. И в тот момент Данте возненавидел себя. Так отчаянно, как недавно ненавидел брата.       Возненавидел за то, что чуть не уничтожил того, по кому так отчаянно тосковал. За то, что отказался от брата в последний, решающий миг.       В том, что бы отправиться в ад, он видел отчасти искупление. Он отринул человеческую половину и в мире людей ему делать нечего. Неро позаботится о людях, теперь у человечества есть свой защитник, пусть еще и столь юный. Идейный наследник Спарды. Он сам отправился вниз с Вергилием. Он знал, что будет ненавидеть и уничтожать себя, но, возможно, только возможно, рядом с братом ему будет чуточку лучше.       Нет. Не будет.       Потерянный в пылу битвы, он уничтожал всех, кого видел. И в момент, когда не осталось никого, он едва не пронзил Вергилия, уловив движение на периферии зрения. Благо, у того нечеловеческие рефлексы, позволяющие почувствовать даже самую неожиданную атаку.       Данте стоял, широко распахнув глаза, явно не ожидая, что, углубившись в самого себя, потеряет контроль и попытается атаковать. Рука заметно дрожала от усталости, тяжелое дыхание вырывалось из горла, но он все равно стоял будто парализованный.       Взгляд Вергилия был странным, нечитаемым. Он убрал Ямато в ножны, и не отрываясь, смотрел на брата. В момент знакомого щелчка, Данте отмер, опустил руку и натянул дежурную улыбку.       – Что-то я подустал, – сказал он и упал на землю. Будто бы эти слова объяснили его странное поведение.       И, разумеется, Вергилий не поверил. Нахмурился сильнее.       – Тот, кто устал, не будет так остервенело махать клинком, – заметил он. Затем отошел к огромному валуну и сел, прислонившись к тому спиной.       Они не спали уже неделю. У обоих залегли под глазами тени, но из природной упертости Вергилий делал вид, что с ним все в порядке. Данте же плыл по течению вслед за братом.       Он распластался на земле, раскинув руки в разные стороны. Все тело было и так покрыто пылью, по́том и кровью. Хуже уже не станет.       – Я просто задумался, – отмахнулся он. Если так рассудить, то он и не солгал даже.       – Данте, – протянул Вергилий в своей привычной манере.       – Все окей, Верг, правда, – отрезал он.       С Клипотом было покончено давно, но они все еще находились в мире демонов. Данте не предлагал вернуться. Вергилий тоже молчал. Они путешествовали по пустынным землям вместе, периодически отбивались от орд, что с завидной регулярностью на них насылали, сражались между собой или просто разговаривали. И все это время Данте жил в своем личном аду, полном бурлящей ненависти и презрения.       Вергилий поднял голову вверх, но не стал ничего говорить. Тяжело вздохнул. Данте знал, что брат слишком далек от простых человеческих чувств, да и вообще не в его характере докапываться до истинных эмоций. Сейчас это было как нельзя кстати.       – Тогда почему ты кричишь? – спросил Вергилий, опустив голову.       – Но я не… – начал Данте, но осекся. Его бросило в холодный пот.       Крик. Крик души. Вергилий говорил сейчас о нем. И если он не блефует, то это плохо, очень-очень плохо.       Данте приподнялся, повернулся к брату. Тот сидел расслабленно, прикрыв глаза. Но менее опасным и смертоносным от этого не стал.       Нет. Нет-нет-нет. Вергилий не может ощущать его эмоции. Не может чувствовать съедающую ненависть. Это просто невозможно. Он ведь закрылся, подавил эту сторону их связи. Он может чувствовать родную кровь, но не Крик души. Часть сил ежесекундно Данте отдавал на то, чтобы не делиться эмоциями. И искренне считал, что ему удается, раз он не слышал Вергилия в ответ. С того самого момента, как почувствовал первую волну ненависти, он забаррикадировался от брата.       – Никогда не думал, что у тебя настолько богатая фантазия, – постарался усмехнуться Данте, но вышло настолько искусственно, что даже он сам не поверил в эти слова.       – Ты помнишь, о чем говорил отец, когда рассказывал о своей родине? – неожиданно спросил Вергилий.       Данте растерялся. Такая резкая смена темы ему была на руку, но он не думал, что брат сам решит заговорить о чем-то другом.       Он помнил, что отец очень не любит говорить о мире демонов. Братья узнавали что-то по крупицам, по обрывкам из случайно брошенных фраз. На прямые вопросы Спарда никогда не отвечал, отмахивался. А потом, в тот день, когда Мятежник и Ямато предстали перед близнецами, рассказал все.       – В мире демонов выжить в одиночку очень сложно, – начал тогда отец. – Только самые сильные не становятся кормом для прочих. Но даже они могут пасть, вовремя не окружив себя сторонниками. Там союзы строятся на крови и силе, потому что иначе демоны не могут. Но вы – не демоны. В вас есть так много от вашей мамы-человека, – он помолчал, бросил теплый взгляд на Еву, что стояла в стороне. – В том, что вы другие ваша сила. Вы можете и должны верить друг другу. Подставить плечо в трудную минуту и опереться.       – Но я не хочу опираться на Данте! – воскликнул Вергилий горячо. – Я сильнее, я сам могу за себя постоять!       – Не правда! Я сильнее!       Им было всего по восемь лет, высокопарные речи отца они едва ли воспринимали. Детство. Такое беззаботное и такое потерянное.       Воспоминания легкой тоской отдавались в душе, на секунду заглушив яркое пламя ненависти. Данте не сдержал задумчивой улыбки.       – Помнишь, – все так же тихо продолжил Вергилий. – Тогда ответь: почему?       Данте отвернулся. Было так странно. Он привык жить, закрыв все свои лишние чувства и переживания на замок, выставив на показ беззаботность. Он даже знал, что многие его знакомые, за исключением единиц, считали его легкомысленным. Но и пусть. Данте всегда было плевать. Никто не лезет в душу, и это самое главное.       Но сейчас лез внутрь не кто-нибудь, а Вергилий. Вергилий, что плевать хотел на окружающих, Вергилий, который самый первый загородился от брата. Так почему?       – Странно требовать ответа от меня, когда сам отвернулся, – Данте искренне надеялся, что это не звучало как детская обида.       – Действительно, – неожиданно согласился Вергилий. – Ты прав. Я отвернулся и ушел. Не мне просить о доверии, но отец был прав. Еще тогда, – он подался вперед и оперся на Ямато, что упиралась ножнами в землю. – Я на собственном опыте осознал, насколько тяжело выживать здесь в одиночку.       Это было откровение? Вергилий говорил с ним. Не отпускал скупые комментарии, а говорил. Делился. Данте не думал, что этот момент когда-то настанет. Но вот они здесь, сидят на пыльной земле в мире демонов, уставшие, относительно целые и просто говорят.       Зная натуру брата, Данте мог бы поставить собственный офис на то, что Вергилий никогда не будет говорить о том, что его тревожит. Подобное было сродни проявлению слабости. А показывать собственную слабость – табу. Данте мог бы поставить. И он бы проиграл.       Откровение за откровение, но прежде…       – Как давно ты слышишь? – спросил Данте, уставившись в одну точку.       – Твою тишину? С того момента, как мы прибыли сюда.       – Крик, – уточнил он.       – Услышал в этом бою.       Черт. Данте так глубоко закопался в собственные эмоции, что утратил контроль, и они выбились за стену. Брат почувствовал, что за пламя сжигает изнутри. От этого было гадко. Ощущение, словно он маленькая девочка, что бросила свой дневник на столе, который по итогу прочитали.       – Я снова повторю: почему, Данте? Почему ты сейчас здесь? Почему ты пошел со мной, раз я тебе так ненавистен?       – Что? – опешил тот. Он даже повернулся к брату всем телом. – О чем ты?       – Прекрати строить из себя дурака! – резко вспылил Вергилий, но тут же вернул себе контроль.       Но Данте действительно не понимал. Ненависть к Вергилию была подобна вспышке. Стремительно зародилась, и так же стремительно погасла. Еще там, в Клипоте. Но сейчас он ненавидел не его, а себя. Быть может, брат почувствовал, но не определил направление? Через Крик души передается чистая эмоция, но не причинно-следственная связь.       – Верг, – Данте бы засмеялся, будь у него силы, но он ограничился лишь усталой улыбкой. – Я ненавижу не тебя.       Тот посмотрел удивленно.       – Я ненавижу себя, – пояснил Данте.       О, пожалуй, это ошеломленное выражение лица брата, он бы запечатлел в картине и повесил на самом видном месте в агентстве. Столь живая эмоция спустя столько лет. Данте мог собой гордится, он единственный в обоих мирах, кто может выбивать Вергилия из колеи одной лишь фразой.       – Но… почему?       Данте улыбнулся в ответ. Так открыто и легко. Было странно, но сейчас его практически не ломали изнутри собственные чувства. Возможно, искренне замешательство Вергилия было тому причиной.       – Это столь важно? – усмехнулся он.       А ведь он мог быть поганцем не хуже Вергилия. А брат так злился, когда получал какую-то загадку, пытался решить ее, а потом оказывалось, что ему дали лишь половину головоломки.       – Да, – такой короткий, но полный уверенности ответ.       – А я думаю, что нет, – отмахивается Данте, и снова вытягивается на земле. – В конце концов, это не мешает мне сражаться.       – Это мешает мне, – голос Вергилия не дрогнул, но в нем слышалось что-то новое, что-то не свойственное.       – Сомневаюсь, – хмыкает Данте в ответ, закидывая руки за голову. – До этого момента все шло просто отлично.       Он слышит тихий, но пробирающий до костей недовольный рык брата, а в следующий миг Ямато холодит кожу горла. Вергилию не занимать скорости и точности. Если бы хотел – давно убил. Но только не так.       – Что тебя не устраивает, бро? – тянет Данте, глядя снизу вверх.       У Вергилия взгляд полон холодной злости. Но он не двигается. Ямато замерла в твердой руке. А сам Данте даже с каким-то мазохистским наслаждением окидывает взглядом тело брата. Сильное, гибкое, смертоносное. Чуть податься вперед, и по горлу побежит алая капля.       Вергилий все еще молчит. Данте знает, что тому предъявить нечего. Но все равно сейчас брат не сидит полурасслабленно, как это было секундой ранее, а возвышается огромным монолитом. Что-то не так.       – Что? – вновь повторяет он.       Вергилий медленно и шумно вдыхает. По наряженной позе, по тихой злости, что плещется в глазах, Данте понимает, что брат на грани. Он словно пытается что-то сказать, но другая часть рассудка отговаривает, удерживает, молит о сохранении собственного достоинства. Данте слишком хорошо знает характер брата, чтобы по этим по тонким намекам тела увидеть тихую борьбу.       – Открой, – требует Вергилий сквозь зубы.       – Ха? – брови непроизвольно ползут вверх, а лицо вытягивается в удивлении. – С чего бы?       Ямато сдвигается на несколько сантиметров, и первая капля крови скатывается по горлу. Но Данте даже не чувствует ее. Он смотрит в холодные глаза напротив, пытается понять, с чего это вдруг Вергилию стало не все равно.       Очередной дырой, оставленной Ямато или каким-то другим клинком, Данте не напугать. Он настолько привык к острому холоду стали в собственном теле, что это даже не пытка, а обыденность. И брат это тоже прекрасно понимает. Поэтому резким броском вонзает катану в землю, бросает ножны. В следующий миг сам падает вниз, садится на бедра и упирается руками по обе стороны от головы, нависая сверху. Так близко.       Данте с недоумением смотрит в глаза напротив. Вергилий бывает так близко только в момент, когда один из них насквозь проткнут клинком второго. А эта новая близость без стали вызывает мурашки. Странно, но безумно завораживает.       – Почему ты закрылся? – спрашивает Вергилий, и тон настолько равнодушный, будто он все еще сидит где-то там и спрашивает о погоде, а не нависает сверху и пытается влезть в душу.       – А что? Неприятно наталкиваться на холод и пустоту рядом? – вдруг с желчью в голосе тянет Данте.       В этот миг стало обидно. Обидно за то, что Вергилий ушел, за то, что закрылся, за то, что не принял руку помощи, когда сам в ней действительно нуждался. Захотелось отчаянной мести. Сколько раз брат разбивал душу Данте, а он все равно открывал свое сердце нараспашку для него.       Вергилий рычит зло, а потом бьет по земле с такой силой, что по ней ползут трещины. А Данте даже не попытался увернуться. Он бы с таким же равнодушием принял и кулак в лицо.       В следующий миг Вергилий устало опускается всем телом, словно из него выкачали силы, и ложится сверху. Он расслабляется. А у Данте все ухает вниз и разбивается на миллион осколков. Тухнет инфернальное пламя, растворяется желчь, исчезает обида. Все эмоции резко пропадают, оставляя лишь блаженное спокойствие. Тишина в душе после такого длительного ада оглушает.       Он наконец опускает барьер, выпуская легкие отголоски того, что чувствовал буквально несколько секунд назад, и ощущает, как Вергилий едва заметно вздрагивает всем телом, вновь касаясь его души. Первое, что чувствует Данте, это обида. Такая странная и иррациональная, если задуматься о том, что это эмоции брата. А потом его затапливает тоской. Такой оглушающей, что хочется выть от безнадежности.       Данте обнимает брата, прижимая к себе еще ближе, и утыкается носом в шею.       – Я ненавижу себя за то, что хотел убить тебя, – говорит он тихо-тихо. – Спустя столько лет ты вновь врываешься в мою жизнь и рушишь все. Но не это самое страшное. Самое страшное то, что в тот миг я почувствовал бесконечную усталость, и решил все закончить. Поставить точку. Либо ты, либо я.       Вергилий никак не реагирует, не шевелится, но Данте знает, что тот впитывает каждое слово. Но больше сказать ему нечего. Сложно передать словами всю ту ярость, что жгла его душу. Сложно, но можно позволить почувствовать, на что Данте никогда бы не пошел.       – Как ты жил все это время с такой пустотой? – спрашивает Вергилий глухо. – Даже блуждая по самым темным глубинам ада, я порой слышал тебя. Очень далеко, но слышал.       Данте беззлобно усмехается, ведет ладонью по спине в успокаивающем жесте.       – Я привык, – просто говорит он.       – К такому нельзя привыкнуть.       – Ты прав, – соглашается Данте. – Но у меня не было иного выбора.       Вергилий молчит какое-то время. Переваривает сказанные слова, воспоминает, сопоставляет.       – Какая жестокость.       – Неужели ты сам признал это? – невесело усмехается Данте.       Вергилий приподнимается, смотрит в глаза. Так близко, что стоит лишь немного податься вперед и все тотчас изменится. Но Данте не двигается. Увы, это не ему решать.       – Отпусти, – говорит Вергилий.       Данте неспешно, словно нехотя, размыкает руки. Тепло брата было таким родным, но он не смеет противиться. Вергилий в ответ качает головой.       – Нет. Ненависть. Отпусти ее.       – Было бы это так просто, – хмыкает Данте и, не выдержав тяжелый взгляд, отворачивается.       Он рассматривает Ямато, что, даже торча из земли, вызывает неподдельное восхищение. Оружие соответствует своему хозяину. Даже раненый, лишённый сил брат вызывает свои видом только благоговейный трепет.       – Глупо, Данте, – тянет Вергилий.       Данте ловит себя на мысли, что слышал уже эту фразу. Но так давно, словно в другой жизни. Он устало усмехается, а потом чувствует какую-то странную, еще не до конца оформившуюся эмоцию брата. Поворачивает голову, хотя понимает, что едва ли по лицу сможет что-то прочесть. Вергилий закрывает на глаза, тяжело вздыхает.       – Тогда я заберу ее, – говорит с угрозой в голосе, будто собирается разворотить ребра и собственными руками вытащить из сердца.       И Данте чувствует, насколько брат серьезен. Он напрягается, но все равно не двигается. Ведь готов отдать прямо сейчас Вергилию хоть сердце, хоть душу, хоть всего себя. Это не важно, лишь бы брат был рядом.       Но вместо треска ребер слышится только шорох одежды, а потом Данте парализует. Он замирает, словно пришпиленный Ямато к земле. К решительности в душе Вергилия примешивает странная, едва ощутимая нежность, когда тот наклоняется ниже, сокращая то незначительное расстояние, что отделяло их друг от друга, и накрывает губы в поцелуе. Для Данте мир схлопывается, он не понимает, что происходит. Может он уснул и не заметил? Но чужие прохладные губы ощущаются так ярко. Данте бы никакой фантазии не хватило придумать такой идеальный сон.       Вергилий отстранятся и ждет. Он ждет, что Данте взбрыкнет, разозлится и вмажет со всей силы. Он ведь больше человек, чем демон, и прожил практически всю жизнь с людьми. Повинуется их законам и морали. Вергилий более чем уверен, что людьми инцест порицается, но лично ему – плевать. То, что есть между ними, намного больше любых простых человеческих эмоций.       Но Данте не двигается лишь пару секунд, а потом левой рукой снова прижимает ближе к телу, а правой касается затылка и тянет вниз. Этот поцелуй уже не безответен. Данте касается нежно, но настойчиво, он не пытается вести, а просто дарит всего себя через эту ласку. Его самого пробирает до костей, когда он ощущает как его вечно холодный, замкнутый брат выдыхает, подается вперед. Чужая ладонь проходится про растрепанным волосам, сжимает несильно, а Данте хочется стонать в голос.       В этом поцелуе смешано слишком много. Ярость, восторг, тоска, отчаянье, одиночество и затапливающее все сознание желание быть рядом и никогда не расставаться вновь.       Когда они отрываются друг от друга, легкое возбуждение скачет, отражаясь от зеркал их душ. Но оно лишь приятное дополнение, а не решающий фактор. Данте касается лица брата ладонями и улыбается так счастливо, что Вергилий в ответ приподнимает уголки губ.       – Паршивый план, бро, – тянет Данте. – Не сработал.       Вергилий усмехается, но ничего не говорит.       – Но знаешь, – вдруг продолжает он, – Ты можешь попробовать еще раз.       В этот раз улыбка зовущая, предлагающая нечто большее, чем просто поцелуй. И по легкому урчанию брата, Данте понимает, что попал в цель.       Это так странно, но пожирающая все естество ненависть свернулась где-то в самом дальнем уголке души. Она больше не похожа на огромного огнедышащего дракона, ежесекундно требующего плоти и крови. Теперь это большой и злой кот, который ушел от всех подальше. Данте понимает, что полностью это чувство раствориться только со временем. Ненависть будет напоминать о себе, вгрызаться, но уже не так уничтожающе. Да и он сам будет ворошить ее, но лишь изредка, для тонуса.       Они лежат еще какое-то время в тихой идиллии. Штиль в душе одного резонирует с мягким спокойствием внутри другого. И, пожалуй, Данте так мог провести всю оставшуюся жизнь, но пока еще далекий, но уже вполне слышимый, скрежет тупых кос об землю, ясно дает понять, что времени у них не так много. Вергилий уверенно поднимается, ловким движением поправляет выбившиеся волосы, возвращая их на место, и приглаживает плащ. Данте встает следом, пытается стряхнуть пыль с одежды, хоть и понимает, что это бесполезно. Он зачарованно наблюдает за тем, как брат элегантным движением возвращает Ямато в ножны. В этом что-то очень близкое к искусству.       Они бросают друг другу легкие, загадочные улыбки, ощущая близкий контакт душ. А потом вдруг спектральный меч свистит совсем рядом с ухом Данте и вонзается в трухлявое тело. Времени у них, увы, не осталось. Зато наконец появился стимул вернуться домой. Поэтому стоит закончить здесь как можно быстрее.       Данте призывает клинок, встает к брату спиной. Он чувствует рядом тепло, родную кровь и едва слышный теперь уже Шепот души. Вергилий не такой холодный, каким хочет порой казаться. Но только для Данте. Только Данте позволено слышать, о чем кричит или шепчет его душа. Только ему позволена такая роскошь, как прикосновения длиной больше, чем в несколько секунд. Только ему. И никому другому.       Доверие. То самое, о котором когда-то говорил отец. Вергилий доверил брату не только спину, но и всего себя. И получил ровно столько же в ответ. Равноценный обмен. Баланс. Только вместе близнецы могут существовать, не причиняя боль себе и окружающим. Иначе – разрушение и смерть.       Данте усмехается, крепче сжимает клинок и бросается в бой.       – Кто завалит больше демонов, получает право выбрать ужин, – кричит он, делает очередной выпад.       Вергилий молчит, но Данте чувствует, что тот принимает пари. По легким оттенкам заинтересованности, прокатившимися эхом.       Данте уверен в своей победе, поэтому уже ощущает призрачный вкус пиццы, горячий душ и мягкую кровать. Как же он соскучился по благам мира людей. Но прежде необходимо обыграть брата. Будет еще один маленький повод позлить Вергилия, когда они вернутся.       Три щелчка, три взрыва силы от Вергилия и три пули от Данте. А затем тихое, но отдающее в душе гулким эхом слово.       – Джекпот!