Три богатыря. Начало.

— Ты бы перекусил на дорогу, Илюшенька? — просяще проговорила пожилая опрятная женщина могучему кряжистому парню, одетому по-походному в кованые медные доспехи, тонкую плетеную кольчугу, похожий на луковку островерхий шлем, с железной палицей на бедре. — Дорога, чай, неблизкая, дён десять до Киев-града ехать придётся. — Некогда мне, маманя, — вздохнул богатырь, — не зря, видно, князь за мною послал. Знать, беда какая приключилася. Эх, жаль, на землице родной поработать мне не случится уж. По сохе руки соскучились. — Вот тебе котомка в дорогу, сынок, да водицы нашей Муромской в туесок набрала, — передала мать богатырю сверток. — Благодарствую, матушка, — обнял женщину молодец, — а за меня не кручинься, родная, я вернусь обязательно. С этими словами лихо запрыгнул Илья Муромец в седло Бурушки, и помахав на прощанье палицей, вскоре скрылся в лесной чаще. Заросла тропинка незаметная. Но умная коняга дорогу словно нутром чувствовала и Илье оставалось лишь отпустить поводья да наслаждаться неспешной рысью, лесными красотами. Места стояли глухие. От Карачарова редко кто ездил в Киев. Лишь раз в году, осенью, всем селом собирали большой обоз с разным товаром и под охраной из десятка вооруженных дубинами мужиков отправляли в Чернигов на ярмарку. Нечисти по кустам тут тоже хватало, а вот повывести её у Ильи всё руки не доходили. То у князя на службе, то в поле пашет, да и один он, как ни крути. А на Руси издавна говорят: «Один в поле не воин». Хотя к Муромцу эту поговорку можно было применять с большой натяжкой, так как он один стоил доброй сотни ратников. Попробовал было о прошлом годе хан Кумбельды напасть на деревню по осени. Выслал вперёд лазутчиков, дабы на Илью Муромца не нарваться. Те всю деревню потихоньку обшарили, богатыря не нашли и довольный хан неспешным шагом въехал на, казалось бы, беззащитную околицу. В это время наш добрый молодец из погреба вылез, где после пьянки в прохладе отлёживался, и стоя на крылечке, с наслаждением допивал четвертый ковш медовухи. Налетевших с посвистом бандитов Илья невозмутимо встретил посреди дороги здоровенной оглоблей. И после двух взмахов от ханского «эскадрона» никого не осталось. А когда осела пыль, парень нашарил в лежащей куче-мале главаря, и утопив его, ещё живого, в ближайшем сортире, как ни в чём не бывало вернулся к своей медовухе. Эх, да что вспоминать. Прожил Илья на свете тридцать шесть лет, а для себя и не жил. Даже женской ласки до сих пор не изведал. До тридцати трёх на печи сидел: ноги не ходили. А кому на селе калека нужен, лишний рот. Разве что отцу с матерью. Какая девка на такого посмотрит. Хоть не косой и не рябой, да работник никакой. А вот после того, как помог он князю Черниговскому татар от города отогнать, да в делах нескольких самому князю Владимиру помочь, стал он постоянным гостем в Киеве. Не мог великий князь без Ильи обходиться. Домашние дела забросить приходилось. Вот и сегодня, оставив свою пашню невспаханной, наскоро собравшись, ехал он по воле княжеской в стольный град. Деревня открылась неожиданно. Два десятка покосившихся тёмных избушек, расположенных по неописуемо кривой линии. Такое впечатление, что архитектор был в дым пьяным или нарочно так построил, дабы снизить скорость у предполагаемого конного супостата. Прямо посреди улицы лежал и громко храпел могучий детинушка. Аборигены с опаской обходили его стороной и подъехавший к телу Илья живо поинтересовался у какого-то оборванного субъекта: — А не подскажешь ли ты мне, мил человек, что за нахал у вас поперёк дороги развалился? И почему это все люди должны его обходить? — Так староста это наш, — снял шапку селянин, — слегка перебрал с утра, вот и разморило беднягу. — Да знаю я его, — отмахнулся Илья, — почему в виде столь непотребном сей богатырь пребывает? — Пристрастился наш голова к винопитию. И суток не проходит, чтобы ему пьяну не быть. Всю брагу на селе вылакал, до запасов меда добрался. Забери ты его с собой, Илья Муромец, сделай дело доброе. Может, хоть ты его от напасти этой избавишь. Илья молча слез с коня, зачерпнул из находящегося рядом колодца ведро ледяной воды и с размаху окатил спящего парня. Мгновенно протрезвев и пробудившись от холодного душа, Добрыня вскочил на ноги и, грозно рыча, приготовился наказать неведомого обидчика. Но увидев улыбающегося Илью, сменил гнев на милость… — Вставай сынок, полдень ужо, — тормошила за портки лежащего на печи дюжего молодца сухонькая пожилая женщина. — Чичас, маманя, я сон срамной досмотрю да встану, — повернулся на другой бок Алёшка и опять захрапел. Жил Алёша свои двадцать лет, словно перекати поле. Землю не пахал, в огороде не работал, матери не помогал. Вот до девок шибко охочий был. Скольким подол задрал — наверное, и сам не помнил. Другому бы на селе темную устроили, но только не ему. Потому как силой владел немыслимой, да драться дюже умел. В те поры эта потеха была на Руси повсеместно. И стенка на стенку ходили, и один на один бывало. Алёшку же нанимали за деньги. То за одну деревню, то за другую. Потому как мастер был скулы да носы сворачивать и ни одного боя в своей короткой жизни ещё не проиграл. Решили однажды мужики на спор бычка трёхлетку на него напустить. Как они его там науськивали — бес их знает. Только бычок разъярился и поскакал на сидевшего в нужнике с открытой по обыкновению дверцею и спущенными портками молодца… Через пять минут пришедшие полюбопытствовать мужики с удивлением увидели такую картину. На нужнике вместо Алёши сидел связанный, как кукла, бычок и жалостливо мычал на всю округу, а парень лежал в теньке и меланхолично лакомится растущим рядом крыжовником. Богатырская хватка стащила молодца с печки, вынесла на крыльцо и окунула головой в бочку с водою. Продержав его там короткое время, Илья вытащил бедолагу на свет божий. Тот словно пёс отряхнулся, но, увидев обидчика, улыбнулся и без слов кинулся домой одеваться. Вскоре три богатыря в полном боевом обличии, на конях ехали по узкой тропе в стольный Киев-град, навстречу неведомой судьбе.