в объективе

Акааши Кейджи примеряет множество масок, греясь в лучах направленных на него прожекторов. Он — хирург, проведший операцию с летальным исходом пациента, уставший детектив с тяжёлой судьбой, отец, потерявший сына, любовник, погрязший в плотских утехах. Он любит свою профессию, отдается ей с неутолимой жаждой, теряется в ней, вчитываясь в строки сценариев вечерами, проводя на съемочной площадке дни, пропадая в выдуманных мирах ночами. Акааши соблазнительно улыбается, растягивая намазанные блестящей помадой губы, аристократично двигает запястьем, оставляя автографы на фотографиях с собственным изображением, преподносимых ему обожателями. Принимает вызов продюсера после первого сигнала на мобильном телефоне, душой вникая в новую, ещё неизведанную, роль. Сегодня он — ослепший художник, тоскующий по дням былой славы. Проводит уставшими руками по исписанным мольбертам, поддёргивая ногтями слои засохшей краски, ощущая, как та осыпается ему под ноги вместе с угасающей мечтой. Акааши поправляет спавшую на лоб прядь чёрных кудрей, театрально вздыхает и смотрит за камеру, драматично складывая губы в узкую полоску, и выжимает из себя слёзы. Он знает: в объективе его глаза притягательно блестят, а белые зрачки с линзами задумчиво блуждают по пустым стенам. — Хотел бы я увидеть небо, — шепчет он, вчитываясь в выученный сценарий, и опускает голову, зарываясь лицом в ладони. Всхлипывает, дёргает плечами, дрожит в спине — все движения естественны, аккуратны, без единой доли фальши. Акааши встаёт, чуть шатаясь, спотыкается о раскиданные по полу тюбики с красками, ведь он слеп и должен спотыкаться, бредёт к стоящим у стены мольбертам, и площадка тонет в грохоте. Художник резко срывает холсты, скидывая их, топчет их ногами, глуховато рычит, отворачивается от камеры так, чтобы была видна его тяжело вздымающаяся спина. И зрители верят. — Стоп. Снято. Теперь он — вновь любовник. Сидит в уютном, тихом кафе на окраине города, потирает заплаканные красные глаза и прячет взгляд от сидящего напротив. Кофе в руках остывает, и Акааши мнёт пальцами стаканчик, чуть выплескивая тёмную жидкость на деревянный стол. — Почему ты поступил со мной так, Кейджи? — мужчина говорит тихо, наклонив голову, его губы чуть дрожат, уложенные визажистами пепельные волосы с продирающими чёрными прядями опадают, придавая его виду естественного драматизма. — Я люблю вас, Бокуто-сан, — Акааши тянет ладонь к нему, считает до трёх, отдергивает ее, вновь проходится по выжженному в мыслях сценарию. — Но вы никогда не бываете рядом, когда нужны мне. Колокольчики над дверью режут по ушам неприятным звоном, и любовник вновь остаётся один. Акааши опускает взгляд, всматриваясь в чёрную жидкость холодного кофе, и протяжно выдыхает. — Стоп. Снято. Сейчас он — опустившийся на дно человек с наркотической зависимостью. В треморе трёт покалывающие запястья, проводя пальцами по следам от уколов, жмётся к стене, распластавшись на холодном полу, вслушивается в глухие стоны лежащих рядом. Акааши чуть вздергивает подбородок, его щеки касается холодная рука, она изучающе проводит вверх, чуть трепетно заправляя мокрые волосы за ухо, и он льнет к этой нежности. — Ко, мне нужно ещё, — язык заплетается, наркоман приоткрывает западающие глаза, мажет взглядом по уставшему лицу напротив, тянет рукой к сальным волосам. — Не уходи. Его ломает, и Акааши сам верит в свою зависимость. Выгибает спину, дрожит в слезах, шепчет бред, трёт запястья, мнёт пальцы. Котаро, он — поставщик, сидит над ним, нежно касается его спины, тихим голосом проговаривая успокоения, но Акааши не слышит его. Продолжает двигать сухими губами, предпринимая попытку поднять себя на трясущихся руках, но вновь обрушивается на пол и жалобно скулит от собственной беспомощности. — Стоп. Снято. После — в его руках фотоаппарат. Акааши звонко смеётся, чуть прикрывая ладонью рот, щурит глаза рассветному солнцу и делает шаг в сторону, занимая новое положение. Он указывает пальцем в небо, проводит взглядом по улыбающемуся мужчине, и волосы того путает ветер, а розовые блики нежно ложатся на лицо. — Не шевелитесь, Бокуто-сан, — мягко проговаривает он, разворачиваясь боком к камере. — Вы очень красивы в этом свете. На Бокуто — вельветовая рубашка, обнажающая грудь, и он действительно прекрасен. Акааши припадает на колено и жмёт пальцем на кнопку. Снимок с характерным звуком выползает, и он подхватывает его пальцами, взмахивая им и проявляя изображение. Крупная ладонь касается его запястья, с искренней, совсем не актёрской, нежностью проводит чуть ниже, дотрагиваясь до пальцев, вынимая из них снимок, и мужчина улыбается, естественно и трепетно. — Стоп. Снято. Теперь — перед ним темная крышка гроба. Он вскидывает глаза к небу, моргает, позволяя слезам обжигать щеки, вновь сжимает губы и всхлипывает. Акааши знает, что его лицо, чуть покрасневшее и вымученное, неряшливые завитки кудрей, дрожащие ресницы смотрятся эстетично в объективе камеры. Он делает шаг вперёд, чуть шатаясь, сверяется со сценарием, и аккуратным взмахом руки бросает на крышку гроба белые цветы. Они падают, теряя лепестки, которые, подобно крупным хлопьям снега, ложатся на гладкой поверхности. Серым занавесом спускается с неба дождь, драматизируя, угнетая, опустошает внутренности, и Акааши, рыдая, припадает на колени, пачкаясь в грязи. — Я никогда не жалел о встрече с вами, Бокуто-сан. Его болезненный вопль тонет в естественном шуме сочувствующей природы. — Стоп. Снято. И наконец — он муж в счастливом браке. Купается в любви, собственной и родной, исходящей от мужчины, ласково обнимающего его за талию. Акааши нежно улыбается, чуть откидывает голову, позволяет лёгкому поцелую коснуться шеи, опускает взгляд из-под треплющих ресниц и смотрит нежно и до одури чувственно. Кухня тонет в мягком сумраке и тихой мелодии. Они ступают синхронно, делая обороты, жмутся друг к другу, отступают, лишь на мгновение, чтобы вновь прильнуть обратно. Сон не приходит, и они кружатся в вальсе, абстрагируясь от остального мира — он подождёт, ведь они влюблены и потеряны. — Стоп. Снято. Акааши знает, что последние съемки прошли хорошо. Он прикасается губами к бокалу, делая глоток сладковатой жидкости и миловидно улыбается поздравляющим его коллегам. Бокуто стоит чуть в стороне, обмениваясь живыми репликами с вливающимся в их круги актером. Костюм дорогого пошива подчеркивает соблазнительные изгибы тела, и Акааши расстегивает верхнюю пуговицу, чуть расслабляет бабочку на шее, и подходит ближе к мужчинам, допивая шампанское. — Вы были великолепны, Бокуто-сан, — начинает Акааши. — Съемки прошли достаточно легко, и я хотел бы сотрудничать с вами и дальше. — С нетерпением буду ждать того же, Акааши. Официант поспешно проходит мимо, затормаживает, оборачивается к ним, улыбается равнодушно, но не вынужденно. Подливает алкоголя в пустые бокалы. — Принеси чего-либо покрепче, Осаму, — Акааши кивает ему. — На твой выбор. Лёгкое покашливание притягивает внимание. Он смотрит на мужчину, прижимающего кулак к губам. — Куроо-сан, не думайте, что я забыл о вас, — ведёт рукой по оголенной шее, чуть заводя палец под ворот рубашки. — Я надеюсь увидеться с вами на одной площадке в обозримом будущем. — Буду польщен, — Куроо поправляет смоляные волосы и тянет губы в обворожительной улыбке. Ни капли фальши во всем, что его окружает, о! как же Акааши влюблён в это. Люди хлопают, и он оборачивается к сцене. На ней стоит, аристократично размахивая ладонью, высокий мужчина. Поправляет спавшую на лоб прядь каштановых волос, притягательно щурит карие глаза. — Дамы и господа! Настало время объявить номинантов премии «Лучший дуэт года»! И все вновь тонет в аплодисментах. В квартире пусто, и эта тишина успокаивает его возбужденные нервы, покалывающими пульсациями проходящие по телу. Акааши принимает душ, оставляя чёрные кудри мокрыми, морщится, когда капли воды падают на оголенные плечи, и, измученный ласкающей усталостью, валится в мягкую постель. Завтрашний день принесёт ему новую роль, и с этой мыслью он позволяет себе уснуть. Акааши Кейджи примеряет множество масок, греясь в лучах направленных на него прожекторов. Акааши Кейджи не покидает своей квартиры уже несколько месяцев, сидя на кровати, обнимая тонкими запястьями дрожащие ноги и нашёптывая севшим голосом, — Стоп. Снято.