Formalin in your blood.

— Ну так застрели меня, — произнёс Сигма. — Однако в загробной жизни я не советую тебе приближаться ко мне. Я тебя собственными зубами разорву. — Пламенные и громкие речи. А я ведь правда тебе верил, — ответил Тацухико. — Неужели ты ко мне не испытывал даже капли искренности? — Ты мне жизнь загубил, ты разлучил меня с Николаем и держал в цепях. О какой искренности может идти речь? Я ненавижу тебя. Хочу, чтобы ты сдох как можно скорее. — Наши судьбы сплетены одной нитью, мой дорогой. Ты — последний и завершающий экспонат в моей коллекции, — улыбнулся блондин. — Не могу причинять тебе боль. Ну вот зачем ты убежал? Мы бы ушли в иной мир без боли… а теперь ты просто не оставил мне выбора! ЭТО ТВОЯ ВИНА! — Шибусава, ты болен! — воскликнул Сигма. — У тебя рак. Смирись, просто смирись. Ты еле ходишь и дышишь, твоя кожа жёлтая, как лимон, а вместо волос — гладкое поле. Ты умираешь. — Я живой. Не умираю — умирают враги, — в бредовом состоянии ответил Шибусава и схватил руку младшего. — Потрогай… сердце стучит. Я живой. — Твоя мама бы одобрила это? — внезапно спросил Сигма. — Шибусава, разве её смерть была напрасной? Тацухико резко отпрянул, словно к холодной и слабой коже поднесли горячий утюг. Воспоминания промелькнули в бликах алых глаз, но, увы, рассудок больного человека с каждой секундой затмевался всё сильнее.Мама? У него была мама? — А где она сейчас? — переспросил мужчина. — Она нас ждёт? — Она больше никогда не ждёт, — вздохнул Сигма. — Шибусава, прошу, отпусти меня домой. Одумайся, пока не поздно. — Почему ты?.. — тихий смешок сорвался с губ. — Да потому что ты похож на неё. На мою мать. Такая же мягкость… такой же голос и… — И? — Когда ты говоришь — мне кажется, она снова рядом. Выстрел. Громкий, безжалостный, словно сама смерть прорвалась в мир. Сигма едва успел моргнуть — и алая струя брызнула ему прямо в лицо: горячая, густая, с приторным запахом железа, щекочущая кожу и сковывающая дыхание. Он резко вздрогнул, пальцы судорожно сжались, дыхание сбилось. Шибусава дёрнулся. Резко, ломано, будто тело на мгновение отказалось принять произошедшее. Его пальцы сжались на пустоте, губы дрогнули, пытаясь что-то выдохнуть — звук так и не родился. Ещё одно короткое, судорожное движение — и всё. Он рухнул, словно его сдуло ветром, не издав ни звука. Лишь взгляд застыл в немом ужасе — глаза широко раскрыты, застывшие в последнем моменте жизни. Ппод ногами вспыхнул багровым пятном, холодно блестя в свете лампы.  Горячие капли стекали по вискам Сигмы, смешиваясь с потом и грязью, оседая на ресницах и губах. Он не сразу понял, что это не только кровь. Зрение поплыло, мир качнулся, и по щекам тихо потекли слёзы — тёплые, неконтролируемые. Его затрясло. Мелко, изнутри, так что он не мог ни вдохнуть нормально, ни выдохнуть. Сигма почувствовал странную пустоту внутри. Сердце бешено колотилось, кровь ударяла в виски, а мир вокруг будто замедлился — каждый звук, каждый запах стал резким, как лезвие.  Улыбка с лица коллекционера не сходила даже после смерти. Его рубиновые глаза смотрели прямо на возлюбленного, чью жизнь он разделил на «до» и «после». — Меткий выстрел, Александр, — произнёс Достоевский. — Ты целился в живот? — Что вы, Фёдор Михайлович, — усмехнулся Пушкин, пряча пистолет в кобуру. — Попади я в живот — эта тварь бы выжила и нашего юнца ещё следом забрала. Я целился в мозг. Сигма отвлёкся на знакомые голоса и поднял взгляд на стоящих у края дороги людей. Живые, а не плод воображения истощённого организма. Но где же Николай? А что если… — Ты как, ранен? — задал вопрос брюнет, спускаясь к пасынку. — Нужна помощь? Сигма попытался ответить, но голос сорвался. Губы дрогнули, дыхание снова сбилось, и он только покачал головой, с усилием сглатывая. — Николай… где он? Он мёртв? — Тише, всё хорошо, — произнёс Достоевский. — Николай жив и скоро будет здесь. Не переживай. — Я устал… я хочу домой, — едва слышно всхлипнул Сигма и, не удержавшись, подался вперёд, уткнувшись в чужое плечо. Пальцы слабо вцепились в ткань, будто это было единственное, что удерживало его здесь. — Пожалуйста… — Всё позади, — ответил Фёдор и похлопал ослабевшего юнца по спине. — Тебе больше нечего бояться. — Нет, тут вы загнули, Фёдор Михайлович. У него такие проблемы с психикой будут — одни галлюцинации и кошмары чего стоят, — возразил Александр, за что получил подзатыльник от Гончарова. — А… это был риторический вопрос. — Пойдём, тебя нужно осмотреть и оказать медицинскую помощь, — парировал Фёдор и повёл пасынка к машине. — А Шибусава? — обернулся Сигма к уже остывшему телу. Голос его дрогнул. — Даже сейчас он продолжает смотреть мне в душу… — Не переживай. О нём позаботятся, — хрипло усмехнулся Достоевский. — В другом мире.