Посылая гордость в жопу

Это была какая-то вечеринка, где тусовались как Slovo, так и Versus. Клуб был разделён на два помещения. Одно большое, в конце которого был танцпол, где красивые девушки в откровенной одежде порхали у шестов, и несколько маленьких помещений со шторками и диванами с небольшим столом. В одном из таких сидел Мирон, нервно кусая губы. Он вообще не хотел туда идти из-за Славы, с которым они поссорились, и, кажется, расстались. Друзья его сюда затащили, чтобы их помирить. Их конфликты всегда были глупыми и незначительными. Возникали они из-за вспыльчивости характера одного и гордой упрямости другого. Так и получилось, один сказал не подходить больше к нему и оставить в покое, раз он такой плохой, а другой ответил, что и не станет, что он ему не очень-то нужен. Так и разошлись, Слава уехал ночевать к Замаю, и больше они не виделись. С тех пор прошла неделя. Никто мириться, конечно же, не пришёл. Оба ждали друг от друга первого шага. Фёдоров то и дело беспокойно искал глазами родную фигуру, а как только находил, всё внимание приковывал к нему, взгляд не отрывал, думал. Ему так и хотелось подойти и сказать: "Ну что же ты, я же тут, прямо перед тобой, подойди ко мне, скажи мне эти нужные слова, что зла не держишь, ну скажи, ну подойди ты, козёл упрямый, сука." В какой-то момент, Мирон заметил, что Слава больше не с прежним собеседником, он стоит один, и смотрит на него. Точно так же: в глаза, не отрываясь. Глаза забегали, слёзы стали жечь глаза, грозясь выкатиться и постыдить. Фёдоров, быстро извинившись перед товарищами, сидящими рядом, быстрым шагом направился к туалетам. — Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт, — вслух ругался Мирон на ходу. — Блять, блять, блять, блять, блять, блять, сука! Согнувшись над раковиной в три погибели, он позволил слезам позорно скатиться по щекам, смиряясь со своей слабостью. Дверь не запиралась, к его сожалению, но он не обращал внимания, думая, что вряд ли кто-то зайдёт. Но оказался не прав. Буквально через несколько секунд в туалет входит виновник сей истерики. — Эй, Мир... — Слава положил руку на плечо Фёдорова, отчего тот вздрогнул и побежал к кабинкам, желая спрятаться. — Мирош, постой, я поговорить хотел, — тот остановился. — Я это... Прости меня, что начал гнать тогда на тебя, я совсем больше не злюсь. И тогда не злился, я просто... Ну, бля, вспылил. Идиот, ты же знаешь. Ты мне очень нужен, Мирон. Извини дурака, — говорил Машнов, всё ещё держа чужую руку. — Обернись, пожалуйста, посмотри на меня. Мирон издал какой-то полуписк-полувсхлип, сразу же виня себя, что не смог сдержать позорного звука. Он, конечно, давно простил Славе всё, но что-то ещё останавливало его от желания развернуться и обнять Машнова, крепко-крепко. На это будто не хватало сил. — Возвращайся, а? — Потупив взгляд произнёс Слава, когда Мирон развернулся. — Это ты ушёл, дурак. — А, бля, — Слава не сдержался и нервно засмеялся, прижимая к себе Фёдорова, который наконец дал волю эмоциям и тихо заплакал. — Эй, ты чего? Мирошенька, всё же хорошо, я же тут, я рядом. Ну что ты плачешь, милый? — Ну хватит, не маленький, — возмутился Фёдоров, отрываясь уже от слёз мокрой толстовки Машнова. — Ну а чего ты плачешь как маленький, а, Мирош? — Улыбнулся Слава. — Ой, да отвали. Я ж не припоминаю тебе как ты не мог заснуть без меня после кошмара, — нашёл что ответить Мирон. — Как мы заговорили, уже и улыбаемся, ишь как, — улыбнулся в ответ Слава. — Давай хоть лицо твоё заплаканное умоем. — А че, ужасно выглядит, да? — Криво усмехнулся Фёдоров. — Да ёб твою мать, Мир, ну сколько раз тебе повторять, ты в любом виде самый ахуенный, самый красивый. Давай без твоих закидонов в этот раз? — Ой, ужас какой. Нос ещё больше стал, — смотря в зеркало промямлил Мирон, не обращая внимания на Славу. — Да чё ты придумал? Вполне адекватный... еврейский шнобель. — Да пошёл в жопу, Машнов, — Слава уже был готов сказать эту заезженную шутку про то, что только если в твою, но Мирон уже предугадал это. — И только давай без твоих тупых шуток. — Ноу проблем, Мирош. Поехали домой? — Домой? Домой — это хорошо. Поехали.