Падал пепел от сигарет, мы клялись

      Первое, что видит Робер, хватаясь за весело едущий от собственной вибрации по постели телефон, сморщенное лицо некрасиво чихающего Ракана на обложке названивающего ему контакта. Внутри рождается желание вырубить телефон и лечь спать дальше, на дисплее злорадно скалятся 03:20, Робер считает мысленно до десяти, надеясь, что звонящему надоест, и он сможет с чистой совестью лечь обратно. Совесть ехидно подсказывает, что он после этого не уснёт, съедаемый стыдом и тревожностью. Нормальные люди не звонят так поздно, если не случилось что-то действительно важное. Проблема была в том, что Альдо нормальным не был и мог звонить лишь потому, что ему стало очень скучно выбирать чипсы в круглосуточном одному. Но лучше было ответить и поругаться, чем пропустить чужие проблемы и чувствовать вину за то, что проигнорировал, не знал, не успел. Роберу слишком знакомо это чувство, чтобы добавлять ещё. — Да? — Пизда, — раздаётся на том конце хриплое. Голос незнакомый и совершенно точно не принадлежащий Альдо. Его перебивают музыка и ещё какой-то шум, — Забери его, прошу тебя, пока он ещё ходит.       Эпине подскакивает, пугаясь, что вот оно, Альдо всё-таки нашёл неприятности на свою задницу, но, услышав адрес, матерится без стеснения и отключается. Вспоминает, наконец, что сегодня посвящение первокурсников, которое готовилось месяц, и Альдо был в списке смотрящих за клубной частью. Вот, пожалуйста, досмотрелся. Смертельно пьяный и неспособный добраться до общежития самостоятельно. Вот только сам Робер там уже не жил, и добираться до арендованного для сей демонической оргии клуба ему предстояло долго и на свои кровные. Хочется воспользоваться рунами для телепортации, но мозг всё ещё пытается доспать законное, и рисковать своими конечностями ради нескольких минут не самых приятных ощущений Робер не собирается.       Весна наступает на пятки февраля, даря в последнюю зимнюю неделю аномальные плюс десять ночью. Эпине даже расстёгивает кожаную куртку и ослабляет шарф. Такси он всё-таки не вызывает, идёт пешком, ему бы проветрить голову и хоть немного проснуться. Ночные улицы Москвы встречают его мерзким ветром и неутомимыми туристами, даже в такое время создающими в центре бесконечный, хоть и ощутимо поредевший, поток. На Славянской высокий кудрявый парень играет на гитаре, устроившись прямо на застеленной пакетом холодной плитке: — Вылазьте все, кто добрый, или кто злодей, Мы посмеемся, вместе будет веселей! Всем будет веселей! Мы в каждый дом, тра-ля-ля, шлем большой привет! Научим вас, как жить, не зная зла и бед! Жить без зла и бед! — голос приятный, высокий, хоть и перепевает парень на свой манер.       Рядом с ним человек семь, кто-то хлопает в ладоши, кто-то пытается подпевать, две девушки снимают певца на телефон. Робер тихонько подпевает «Весёлым троллям», пока проходит мимо, и улыбается, поймав заинтересованный взгляд кудрявого. Эпине подавляет желание остановиться и дослушать песню и, может быть, спеть вместе ещё пару из забытой классики. До клуба он доходит в ощутимо приподнятом настроении и даже почти не зевает.       Внутри пахнет потом и не самым хорошим алкоголем, а ещё чем-то сладким, похожим на афродизиак, сваренный явно плохо, — Робер внутренне передёргивается, ошибки в зелье чреваты в лучшем случае поносом, а о вкусовой феерии недоваренного афродизиака и говорить нечего. В клубе ожидаемо душно, Робер от всего этого едва ли не задыхается. Людей много, слишком много для первокурсников, взгляд выцепляет в толпе лица нескольких одногруппников, и Эпине быстро кивает им в знак приветствия. Ближе к бару пробиться сложнее, к сцене и вовсе лучше не подходить, и Робер обречённо застывает посреди веселящегося народа подобно скале в бушующем океане. Не нужно было ехать. Бессмысленное мероприятие, как вообще можно найти здесь одного, пусть и довольно заметного в обычное время, идиота? Кто-то врезается в него и матерится, приходится отступить на пару шагов назад, и теперь уже он сам налетает на какую-то девушку. Извиняется и ретируется к стене. Здесь оказывается слишком темно после центра танцпола, зато дышать становится легче. Запах пота слабеет, зато примешивается порох и, почему-то, нашатырь. Робер промаргивается, жадно вдыхает и едва не подскакивает на месте от хлопка по плечу. — Оу, прости, — Придд тянет уголки губ в подобии улыбки, приподнимает стакан с чем-то шипучим и зеленоватым по цвету в приветственном жесте. — Не ожидал тебя здесь увидеть, мистер я-никогда-не-хожу-на-вечеринки.       Робер пожимает плечами, мол, разнообразие, все дела, захотел и пришёл. Ну да, за всё студенчество ни в чём не участвовал, а тут появился. Всё бывает в этой жизни. Впрочем, Валентин не верит ему ни на секунду, качает головой и щурится хитро-хитро, словно демон. (Иногда Эпине начинает подозревать, что Придд не человек, слишком многое он знает, но затем вспоминает всю его компанию, и подозрения проходит. Там в принципе нормальных нет, с ебанцой ребята, что поделать) — И часто на посвяге тусуются суккубы? — Робер кивает на двух девушек неподалёку, и Валентин заходится чуть придушенным смехом: — Кто-то со второго вызвал, всё равно к утру разгонят. Ты ищешь Альдо? Я видел его возле сцены с Эстебаном. — Ищу, — кивает, даже не собираясь отрицать. Как будто могла быть ещё какая-то причина его нахождения…здесь. Альдо его проблема и головная боль уже довольно давно, пожалуй, ещё до их непосредственного знакомства.       Ракан год назад временно стал его соседом через стенку в общаге, оказавшись на редкость шумным человеком с отсутствием представления о режиме и, видимо, о сне в принципе. И если скрипы кровати и довольно фальшивое подпевание Криду ещё можно было вытерпеть, ведь Робер многое вокруг себя был способен не замечать (до определённого момента), то игнорировать ежепятничные вечеринки с громкой музыкой, топотом мамонтов и постоянно промахивающимися дверью студентами было невозможно. Работать Робер в субботу начинал в восемь утра, на дорогу ему требовалось около часа, — пользоваться он предпочитал главным выходом, потратить больше времени на метро казалось более разумным, чем воевать со своенравными дверями, — вставал он в пять сорок, и чужие тусовки явно не способствовали здоровому восьмичасовому сну.       Вначале Робер писал записки, оставляя их на чужой двери и на общей кухне. Те неизменно оказывались в мусорке, а терпение Робера — всё ближе к нулю. Дальше в ход пошли попытки пообщаться с соседями. Сам Робер жил один, соседа Альдо он видел всего пару раз, когда въезжал, и знаком был больше с чужими контейнерами в холодильнике и банками из-под энергетиков утром возле мусорной корзины.       Перед зимней сессией из состояния просто задолбавшегося и невысыпающегося Робер перешёл в злое и мизантропное, искренне желая смерти всем людям в принципе. На кухне раз пятнадцать за час хлопнула форточка, дверь в блок не закрывалась от слова совсем, и терпение наконец лопнуло. Эпине вылетел из комнаты и застучал в соседнюю. Открыли ему не сразу, в коридор вывалились клубы дыма, какие-то блёстки и голубая, светящаяся фейри размером с мужскую ладонь. Людей внутри было явно больше, чем могли вместить предоставленные студентам жалкие квадратные метры. — Чаго надыть? — в лицо Роберу пахнул перегаром детина метра под два ростом, имя его он не помнил, но на парах, кажется, всё-таки видел. — Хозяина комнаты. — Вышел, — и дверь захлопнулась. Робер в наилучших чувствах саданул кулаком по стене.       Фейри пощекотала крыльями щёку с трехдневной щетиной, пропищала что-то явно не очень довольное и исчезла в одной из щелей на потолке. За время обучения Робер привык и к вечно кипящей кастрюле, попеременно появляющейся на разных кухнях в общежитии, заливающей плиты манной кашей, липкой и чуть желтоватой; и к непонятно откуда появляющимся представителям фольклора, от пьющей из душа келпи до распевающих похабные частушки шимурынов. — Ну всё, больше не прилетит, — раздалось с кухни грустным и очень пьяным голосом. На подоконнике, вытянув ноги и картинно размахивая тлеющей толстой сигарой в изящных пальцах, сидел очень красивый парень. Взгляд Робера цеплялся за почти полностью расстёгнутую, держащуюся на двух нижних пуговицах и честном слове рубашку, карамельного цвета кожу под ней, выгоревшие на солнце густые локоны, красиво разметавшиеся по плечам, за узкие подраные джинсы. — Присоединяйся, сосед, — парень кивнул на полупустую бутылку текилы. Робер нахмурился, подумал, сжал кулаки. — Ну здравствуй, — он улыбнулся, подошёл ближе, — сосед.       С тех пор они с Альдо не то, чтобы дружат, но общаются часто. Роберу пришлось, к счастью, без кулаков, объяснять, почему прежде чем устраивать тусовки, стоит посоветоваться с соседями, а в идеале тогда, когда в блоке никого нет. Альдо, разумеется, не перестал, но сборище теперь проходили реже и менее шумно, а Робер на пятницу взял ночную смену, в субботу днём отсыпаясь вместе с похмельным Раканом. — Пошли, проведу, старичок, — Придд подмигивает, и Роберу на секунду кажется, что его глаза в полумраке вспыхивают. Впрочем, это вполне могли быть прожектора. Они продираются сквозь танцующую толпу к самой сцене, и Эпине видит наконец растрепавшиеся волосы и полупрозрачную алую рубашку причины его прервавшегося сна. Валентин растворяется среди людей, словно его и не было. Альдо шатается и откровенно висит на не намного более трезвом Эстебане. Рядом, что удивительно, не обнаруживается ни Арно, ни Ричарда. — Ну наконец-то! — Эстебан вздыхает, встряхивает запястьями, на которых звякают серебряные браслеты, отлепляет Альдо от своей чёрной хламиды, в которой угадывается странного покроя пиджак, и разворачивает того к Роберу лицом. — Ро-о-обер, детка, ты пришёл! — Альдо распахивает руки, улыбается дебильно и бросается вперёд. Эпине едва успевает его поймать. Ноги парня не держат совершенно, волосы всклокочены, омбре потрясающее в самом негативном значении, и в нём сейчас нет совершенно ничего от образа гламурного мальчика с золотой ложкой во рту и искренним убеждением в том, что ноги перед ним раздвинут все без исключения. Таким он, если честно, нравится Роберу больше. (Но не так, как сонный, только выползший из комнаты на кухню, в перепутанных тапках и жмурящийся, как котёнок на солнце) — Забираю, — кивает Робер Эстебану, проигнорировав и «детку», и слюнявые губы на своей шее. Альдо протестующе завыл и попытался схватиться за Робера ещё и ногами, но чуть не опрокинул их обоих. — Спасибо, — Колиньяр улыбается, не сильно, зато по-настоящему, и Робер думает, не снится ли ему это всё, потому что кто-то вообще хоть раз видел этого человека таким? Впрочем, надолго задуматься об этом не выходит, Ракан бодается и пытается утянуть их к центру танцпола, на сцену или ещё хоть куда-то.       Выволакивать Альдо на улицу приходится на себе, тот упирается, канючит, просит вернуться, но на холодном после клуба воздухе успокаивается, только останавливается и дышит тяжело, держась за Робера так крепко, как может в своём состоянии. — Лучше? — Да, — задумывается, но отвечает осмысленно. — Тошнит? — Не, я уже проблевался, — Альдо машет головой и ойкает, хватается за виски. Мир у него перед глазами кружиться не прекращает. Он без куртки, рубашка приветливо трепещется всем ветрам. Робер думает, что лучше, протрезвевший, но заболевший Альдо или пьяный, но хотя бы в теории здоровый. В следующую секунду на плечи Ракана ложится тяжёлая кожаная куртка, и он жмурится, чувствуя терпкий, шипучий аромат перца, рома и жасмина Dark Lord . — Можешь идти, или вызвать такси? — Робер расправляет по плечам свой шарф, ёжится от прохладного ветра едва заметно, но он, в отличие от некоторых, не вспотевший и напившийся до свинячьего визга. — Т-Такси, — у Альдо чуть заплетается язык, сам он обнимает друга за шею и жмётся ближе, не понятно, то ли так трудно стоять, то ли холодно. Робер осторожно укладывает широкую ладонь на чужие лопатки, придерживает. Свободная рука уже вызывает машину в приложении. Альдо тычется носом ему в шею, бормочет что-то неразборчиво, сам себе смеётся. У Робера немного щемит в груди. Они так и стоят, пока не подъезжает машина.       Усадить Ракана становится той ещё задачкой, отлипать он не собирается, поэтому Робер вначале садится сам и после этого утягивает друга в машину. Водитель косится на них, но ничего не говорит. Едут в тишине, Альдо виском прижимается к чужому плечу и даже задрёмывает. Спустя несколько минут плечо начинает ощутимо тянуть и неметь, но шевелиться Робер боится, пока Альдо спит, его вряд ли начнёт тошнить. Особенно в пьяном состоянии (а он и в трезвом-то поездки переносил не в пример лучше собак, укачивало дико).       Доезжают быстро, Робер тормошит его, стоит машине остановиться. Альдо фырчит, глаза не открывает, пока его не хлопают по щекам. Дверь машины чуть заедает, и возня с ней раздражает Робера даже больше, чем таксиста.       Подъездная дверь подло оказывается примёрзшей, хотя по погоде, вообще-то, уже не должна. Несколько минут уходит на возню с замком и ключом, Альдо это время честно держится и, когда они заходят в подъезд, к лифту поднимается почти самостоятельно, только хватается за руки Робера и шагает медленно, словно у него голова кружится, хоть и уверяет, что всё нормально. Взгляд непривычно сосредоточенный, да и сам Альдо слишком уж тихий.       Ещё пара минут уходит на ожидание лифта, Робер мысленно просчитывает действия: вот он откроет дверь, вот поможет Альдо разуться, раздеться…нет, раздеться, пожалуй, без него… Лифт приезжает, обозначая своё присутствие мерзким «бип», они загружаются в скрипящую и пошатывающуюся кабину. Альдо успевает уложить ладони на чужую задницу и притереться спереди. Робер давится воздухом и не знает, отстраниться ему или сделать вид, что ничего не было. — Мягко, — хмыкает Ракан. Поднимает ладони выше, цепляется пальцами за пояс штанов, тянет шлёвки. И всё это не поднимая головы, покачиваясь с пятки на носок и напевая «Кабы не было зимы в городах и сёлах…» — Ты же трезвел, — вздыхает Робер и с облегчением выходит на своём этаже — лифт как раз подъехал. Альдо он практически выносит. Видимо, как протрезвел, так и обратно…       Ключ мягко проворачивается в замке, тихо щёлкает. Дверь стукается о стену, там от ручки уже пару месяцев характерная протёртость. Куртку Альдо скидывает куда-то на пол, хватается за тумбочку, чтобы не улететь вниз. У него на второй заход идут вертолёты. Робер опускается на колени, чтобы помочь ему разуться, и Ракан заливается краской, рот одной рукой прикрывает, дышит тяжелее. — Альдо? Что-то не так? — Робер, подняв голову и заметив состояние друга, поднимается и спрашивает обеспокоенно. Альдо в ответ лишь головой машет. Понимай как хочешь.       Квартира маленькая: квадрат коридора, где половину места занимает тумбочка, криво висящее зеркало над ней, направо — ванная, прямо — раззявленная пасть дверного проёма в комнату. Робер проходит первым, щёлкает выключателем — единственная лампочка в люстре загорается мутноватым жёлтым светом, по выбеленным стенам бегут тени (в отличие от общаги, где разбегались тараканы). Альдо — за ним, вначале держась за стенку, потом — за самого Робера. Садится на раздвинутый диван, голову на ладони опускает. Мутит.       Робер сворачивает в кухню, наливает воды под глухой стук часов. Стрелки показывают без пяти шесть. За окном медленно занимается рассвет. Серо-жёлтый, дымный, полупрозрачный. Хочется спать. — Не подавись, — стакан прижимается ко лбу Альдо, тот вздрагивает и поднимает не очень вменяемый взгляд. Сглатывает, переводит глаза на стакан, кивает и пытается пить прям так, из чужих рук. Ожидаемо не выходит, он соображает взять, отпивает уже нормально. Робер наблюдает за этим цирком с явным ощущением дёргающегося глаза. — Спасибо, — чуть хрипло, Альдо давит улыбку, — Денег нет, возьмёшь натурой? И лыбится сидит, довольный штукой. Почти сразу сглатывает подступившую тошноту, и с нелепости ситуации смеются уже оба. — Второго спального места нет, придётся вместе, — Робер кивает на диван с разворошенным после внезапного пробуждения постельным бельём. Альдо на секунду зависает, потом машет головой: — Сила дружбы проверяется через постель, — но шутка не идёт, повисает неловкая пауза. — А диван — на прочность, — кивает Робер. — Я в душ, постарайся не убиться за это время. — Я тоже хочу! — Ракан вскидывается, пытается встать, но активный день и не менее бурная ночь его догоняют, ноги не слишком слушаются, получается лишь привстать и боднуть Робера в обтянутый футболкой живот. — Со мной? — С тобой. — Потом помогу, — хмыкает и уходит в коридор, оставляя Альдо одного с абсолютно нечитаемым выражением лица. Уставший мозг отказывается выдавать адекватные объяснения этой ночи. Робер обещает себе обдумать всё утром.       Кран в ванне подтекает, зеркало маленькое и нуждается в помывке. Эпине выкручивает холодную воду — освежить мозги и не дать себе свариться окончательно. Усталость преследует его с начала учёбы, и подобные нарушение режима обязательно аукнутся ему мигренью и рассеянностью.       Капли воды разбиваются о твёрдые мышцы, Робер чуть ёжится от прохлады, отфыркивается и отплёвывается от бьющих в лицо струй. Становится лучше. В голове хоть немного проясняется. Проходит, кажется, минут десять к моменту, когда он вытирается полотенцем и с наслаждением натягивает пижамные брюки. Полотенце остаётся на плечах, не давая катящимся с волос каплям намочить футболку.       В комнате шорох, копошение какое-то и звуки. Альдо постанывает, Робер останавливается в проходе и подвисает. Альдо на его постели, с разметавшимися волосами, ногами перебирает и зовёт…его. — Роб… Робер, — Альдо дышит тяжело, шепчет полузадушенно, сжимая ладонь вокруг своего члена. У него ноги в коленях согнуты, сам на боку лежит, джинсы спущены под самые ягодицы, чёрт знает, как он в таком состоянии вообще сделал это самостоятельно. Постель сбита невозможно, словно по ней пронёсся табун. Альдо стонет, ведёт вверх-вниз, жмурится и снова шепчет чужое имя.       Робер замирает на пороге собственной спальни, с полотенцем в руках, и не знает, куда себя деть. Выйти и дать человеку додрочить? Или всё-таки отвлечь? Альдо, кажется, не понимает, где он находится, задирает рубашку до самой груди, оглаживает свободной рукой впалый живот, царапает себя, пока толкается в кулак. Роберу не очень видно, но само осознание ситуации кипятком окатывает каждую клеточку его тела.       Нельзя сказать, что до этого момента он хоть раз задумывался об Альдо в таком контексте. Ракана он считал другом, бестолковым, часто выбешивающим, но другом, с которым можно перекинуться парой фраз на кухне за ужином, выпить пива после успешно сданного зачёта и петь неизменных Зверей. Но прямо сейчас, лежащий на его постели, пьяный и так откровенно желающий Робера, он рождает внутри необъяснимую тягу забрать, обладать, касаться и любить.       Альдо перекатывается на спину, открывает глаза и смотрит на Робера мутным взглядом расширенных зрачков. Красивый, чуть покрасневший, с мокрыми вспухшими, как после поцелуев, губами, медленно растёгивающий свою рубашку. Приподнимает бёдра, переставая ласкать себя, чтобы дотянуть джинсы с бельём до колен. И всё это, не переставая глядеть в сторону Робера. Облизывает пальцы и прижимается ими между ягодиц, гладит себя там, чуть надавливает. Другая рука возвращается к члену, обхватывает его, большой палец мажет по головке. Имя Эпине на выдохе.       У Робера в голове, кажется, короткое замыкание, воздуха не хватает, и он не может не смотреть, не желать, не может сдержать себя.Рычит, подходит ближе, наблюдая жадно за разворачивающимся перед ним представлением. Кулаки сжимает, пока Альдо толкается пальцами внутрь, выстанывает громко. Опускается на диван одним коленом, ему до парня всего ладонь, смотрит сверху вниз. На Ракана падает тень, он облизывает губы и улыбается. Ухмыляется даже, проводит по члену ещё несколько раз и переворачивается на спину, боком прижимаясь к чужой ноге. — Хочу тебя, — приподнимается, голову в бок наклоняет, и волосы сыпятся на одну сторону, падают на лицо. Роберу очень хочется его поцеловать. Открытого, завлекающего, с блестящими безумными глазами. Пьяными совершенно. — Ты пьян, — шепчет, а сам ведёт костяшками по впалой щеке. Альдо трётся ей о пальцы, поворачивает голову и трогает их губами. Скользит языком, к ногтю, и снова вверх, проводит между пальцев, оставляя влажный след. У Робера подрагивает низ живота, на щеках расплывается румянец. Взгляд цепляется за стоящий и подрагивающий член Альдо, за тяжело вздымающуюся сильную грудь.       Альдо хватает его за руку, дёргает на себя, и Робер падает на него, чувствует щекой испарину на его лбу. Привстав, перекидывает ногу через чужие бёдра и садится сверху, упираясь ягодицами в стояк. Альдо хватает ртом воздух, подаётся вверх, потирается, размазывая предэкулят по ткани. Робер цепляет ткань рубашки, тянет с плеч и вниз, наклоняется и вдыхает горячий, щиплющий запах. Носом ведёт по шее к уху, руками ласкает твёрдую грудь. Альдо тянется за каждым движением, елозит по простыни. — Медлишь, — почти в голос, Ракан зарывается рукой во влажные тёмные волосы, дёргает к себе и прижимается к губам Робера поцелуем. Требовательно давит языком, зубами цепляет нижнюю губу и чуть тянет, заставляя Эпине зашипеть. Провоцирует. Робер всё ещё немного сомневается в том, на сколько правильно они поступают. Альдо чувствует это, целует ещё раз, медленней, аккуратней, но на нежность ему не хватает терпения. Он весь, словно бенгальский огонь — быстрый, слепящий, разгорающийся. Стонет громко, требовательно, когда Робер углубляет поцелуй сам, впускает в свой рот и руками хватается за край пижамных штанов. — Хочу-хочу, ну пожалуйста, ну давай же, — тараторит, залезая под резинку и обхватывая наполовину вставший член Робера. Обводит большим пальцев головку, ладонью на пробу ведёт по нежной коже вниз, к мошонке. Робер шумно втягивает воздух носом, немного отстраняется, оставляя укус на остром подбородке. Толкается навстречу, голову опускает, быстро целует в оголённое сильное плечо, чувствуя, как напрягаются мышцы под карамельной кожей. Сам он чувствительный до невозможности, даже лёгкая ласка разрядом тока разбегается по всему телу. Ведёт бёдрами, вздрагивает крупно, пока Альдо размашисто дрочит ему. По позвоночнику растекается сладкое ощущение лёгкости, низ живота же опаляет тяжестью, он замирает в предвкушении. — Такой быстрый, — Альдо смеётся, лижется, пока Робер кончает, медленно, сильными толчками заливает узкую ладонь и мягкую ткань. Лбом упирается Альдо в ключицу. Глаза слепит, в голове звенит блаженная пустота. Бёдра конвульсивно дёргаются ещё несколько раз, и Эпине падает на Альдо. Тянет на себя, переворачивая их обоих, срывает до конца дурацкую рубашку, оглаживает лопатки и поясницу, покрывая быстрыми поцелуями излом челюсти и напряжённую шею. Кожа к коже, жарко, Альдо закидывает руки ему на шею, жмётся тазом, член к члену, заставляя застонать от скользящего ощущения.       Робер целует его, медленно, расслабленно, опускается ладонью к упругим ягодицам, оставляя ощутимый шлепок. Оглаживает и бьёт снова, Альдо всхлипывает, пытается потереться об него. — Тихо-тихо, подожди, — Робер отстраняется и отползает по постели ниже. Садится, ещё раз оглаживает крепкие бёдра и помогает наконец до конца снять узкие джинсы (и всё ещё не понимает, ни как Альдо в такое влазит, ни как снимает самостоятельно). Неторопливо опускается губами по горячему, жмущемуся к животу члену Альдо. Смотрит, как подрагивает напряжённый живот, ладонями разводит шире дрожащие бёдра. Языком трогает мошонку и не может сдержать улыбки, слыша шумный выдох.       Стоны у Альдо громкие, высокие, он себя не стесняется совершенно. Протяжные, с лёгкой хрипотцой, словно взлетающие вверх, когда Робер посасывает головку и толкает внутрь первый палец. Альдо сгибает ноги, пятками упираясь в плечи Эпине, ведёт рукой по своей груди, щипает сосок и хватается за подушку, когда член погружается глубже в обжигающий рот.       Когда пальцы Альдо вцепляются Роберу в волосы, он практически мурчит, позволяет сжать посильнее и поднимается также неспешно, как опускался. Обхватывает ствол ладонью и придерживает, пока крупная головка ложится на его язык. Замирает, выжидая.       Опыта у Робера, вообще-то, не то, чтобы много, хвастаться ему нечем, но старание всегда окупается: Ракан ёрзает, просит уже сделать хоть что-то, пытается толкнуться сам, но ему не дают. — Р-о-обер, — выдыхает, дёргая за волосы. Выходит машинально, но Робер от такой грубости заводится сильнее.       Он опускается ртом ниже, вбирая чуть глубже — головка упирается в нёбо. Пальцами одной руки сжимает бедро, второй надавливает на тазовую косточку. — Ещё, — Альдо вскрикивает.       Робер медленно поднимает на него взгляд, прослеживает напряженные мышцы пресса и груди, цепляется за твёрдые соски и дёргающися кадык, наконец видит его лицо — завораживающее в своей порочности. Выпускает член изо рта и чуть усмехается. — Что именно? — спрашивает с явной издёвкой в голове. Подхватывает длинные ноги Альдо, забрасывая себе на плечи, чуть приподнимается, и он стонет раздражённо, немного обиженно. — Ну пожалуйста, — просит Альдо, сводит колени у Робера за головой, так, что тот утыкается носом ему в пах.       Робер мягко потирается щекой о член, он у Альдо красивый, тонкий и длинный, ровный, с крупной головкой — его не хочется выпускать из рук или рта. — Что «пожалуйста»?       Альдо раздражается, матерится и тянет за волосы, вынуждая задрать голову. Карие глаза так сверкают в тусклом свете люстры, что Робер чувствует, как вновь возбуждается, позволяя себе тихий стон, заставляющий Альдо покрыться мурашками. — Хочу тебя, пожалуйста, не могу больше, — Альдо всхлипывает, он весь напряжён, кожа горячая, влажная, красиво блестит.       Робер не может отказать ему такому (как будто в обычное время мог…). — О, Эмрис, ты меня с ума сведёшь, — шепчет он в ответ и сжимает эрекцию в ладони также сильно, как его держат за волосы: Альдо открывает рот и жадно хватает воздух. Эпине оставляет поцелуй-укус на бедре. Отстраняется. — Замолчи-и-и, — Ракан почти воет, с силой давит на затылок, толкается вверх. Робер смеётся, медленно опускаясь ртом на член — ему некуда торопиться. Втягивает щёки, прижимаясь корнем языка к головке и с наслаждением слизывая выступающие капли смазки. Ему до темноты перед глазами нравится отсасывать Альдо, знать, что именно из-за него тот сейчас едва ли не в конвульсиях бьётся от наслаждения, из-за него кричит от малейшей ласки.       Альдо не может контролировать свои руки, продолжая удерживать его за волосы. У Робера перехватывает дыхание, он резко втягивает воздух, давится. — Горячо, — Ракан тянет к себе подушку и закрывает ею лицо, не в силах смотреть на Робера с его членом во рту, с таким наслаждением обсасывающего его. Тот вновь отстраняется, но лишь за тем, чтобы сказать: — Смотри на меня, — и снова вниз, головку берёт за щёку, языком щекочет напряжённую венку.       Альдо приподнимает край подушки, поглядывает вниз и снова прячет лицо: — Не могу… Не могу, боги… Робер! — вдыхает глубоко, открывает лицо, смотрит прямо в замутнённые глаза; ему смотрят в ответ, пока покачивают головой, скользя по мокрому от слюны вперемешку со смазкой стволу. Робер, как бы ни хотелось закрыть глаза и насладиться ощущением одной лишь бархатной кожи во рту, не может позволить себе упустить хоть одну эмоцию на чужом лице.       Жарко выдыхает на перегретую кожу, чувствуя под пальцами ощутимую дрожь. Альдо не хватает жалкой малости, чтобы упасть за грань, и он отстраняется, чуть сжимает у основания. Заканчивать сейчас не хочется. — Блять. Сволочь, — слышится сверху. Альдо хочется кончить.       Робер мажет языком по выступающей тазобедренной кости, цепляет её зубами. Солёно. Вкусно. Обхватывает губами яички, пока ладонью дрочит ему в медленном темпе. Смотрит Альдо в самую душу, кажется. Языком от мошонки вверх, надавить кончиком языка на уретру. Эпине выбирает размеренный темп, не берёт до самого конца, и у него получается не задыхаться и не медлить. Дышит носом, наслаждаясь запахом чужой кожи и общего возбуждения. Ради стонов Альдо он сейчас готов на многое. — Робер, — вновь зовёт его, и Робер знает, как ему хорошо. Видит. Чувствует.       Ему самому просто потрясающе.       Альдо всё-таки кончает. Он едва успевает отстраниться, и тёплое семя пачкает лицо, волосы и живот самого Альдо. Того скручивает, выламывает, в спине выгибает с громким вскриком, переходящим в быстрые, рваные стоны.       Робер ложится щекой на его ногу, вытерев лицо тыльной стороной ладони, бездумно гладит не спешащий опадать член. Альдо передёргивает, он сейчас очень нежный. Не может отдышаться, открывает рот, его грудь беспорядочно вздымается.       Собственное возбуждение Эпине напоминает о себе, и он вспоминает, чем занимался Альдо в самом начале. Мысль, в общем-то, оказывается интересной. — Выдержишь ещё раз? — Ракан в ответ кивает. Говорить он, кажется, уже не может.       Робер собирает пальцами сперму с живота и подносит их между ягодиц. Давит на вход вначале одним, и тот погружается внутрь без особых усилий. В Альдо горячо и удивительно нежно, Робер трёт мягкие стенки и добавляет второй палец, слыша учащающееся вновь дыхание. Ему приходится сесть, чтобы было удобнее, развести чужие ноги в стороны. Своим стоящим членом упирается Альдо в ягодицу, продолжая двигать пальцами внутри, пока не находит уплотнение, от прикосновения к которому Ракана подбрасывает вверх.       Эпине наклоняется, чтобы оставить лёгкий поцелуй у Альдо на губах. Отстраняется и помогает ему перевернуться на бок, чтобы ноги свёл вместе. Входить в Альдо сейчас ему кажется безумием, поэтому он толкается между сжатых бёдер, продолжая трахать парня пальцами. Двигает тазом в одном темпе с ними, член скользит между ног, задевая головкой член Альдо.       Восторженно ахнув, Альдо обнимает руками подушку, отзывается на каждое движение. Жарко, волнительно, так приятно… — Мой хороший, — не сдерживается Робер, — Давай, ещё немного. Сделаешь это без рук для меня?       Альдо, кажется, не совсем его понимает. Его штырит откровенно, он тащится от хриплого властного голоса Робера, от пальцев внутри, давящих и растягивающих так правильно, так, как не могли его собственные, от обжигающего твёрдого члена между ног и крепкой хватки на бедре. — Робер… — тихо, почти шёпотом, словно молитву.       Перед глазами Альдо пелена, хочется проморгаться, а ещё кончить снова. Он стискивает в пальцах подушку. По виску скатывается пот, волосы давно спутались и взмокли. Его чуть волочит по дивану в такт с сильными толчками. Ему безумно хочется этот член внутри себя.       Альдо задыхается, всхлипывает, теряется в том, как много Робера, в исходящем от него жаре, от заполненности. В том, как пальцы оставляют синяки на его бедре, пробирая до крупной дрожи во всём теле. Альдо вскрикивает, когда Робер в очередной раз касается комка нерв внутри, брызгает спермой на простынь и сбитое одеяло. Кончил без рук. Робер кончает следом, размазывает своё семя по его ногам, ещё на мгновение прижимает подушечки пальцев к простате, вынимает их и падает Альдо за спину, сгребает в объятия. Его чуть трясёт.       Они оба мокрые, липкие, отдышаться не могут, у Альдо в теле дичайшая слабость, он не может даже говорить, в голове ещё вспыхивают далёкие фейерверки оргазма. Расслабление раскатывается по ногам и вверх по телу, уже на грани со сном он чувствует осторожное прикосновение губ к плечу.       Просыпается Альдо с тянущей болью во всём теле. Теряется, обнаружив себя голым в слишком просторной для общажной кровати постели. В горле сухо и больно. Голова болит, Альдо морщится, пока садится, шевелиться трудно, в мышцы словно налили свинец. Он промаргивается и обнаруживает себя абсолютно голым, под чуть влажным одеялом.       Пошатываясь, он выбирается из постели, оглядывается в поисках своей одежды. Вся она аккуратно повешена на стул. Альдо уверен, что это не его работа — он сам всегда валит вещи в одну кучу, а пьяным и подавно.       Вспоминается посвяга, шумная толпа, алкоголь, грустный Эстебан, предложивший нажраться в драбадан. Много дыма. Телефон в руках собственно Эстебана и Робер, с которым они ждут такси. Вот оно. Робер.       События дальше всплывают кусками, первым желанием становится выйти в окно, но… Он сам этого хотел, в общем-то. Планировал даже, можно сказать, разве что собирался быть сильно трезвее. Собирался выпить немного для храбрости и ехать с признанием. Получилось, в общем-то, как получилось, и теперь единственное, что действительно волновало, так это реакция Робера. Потому что быть выставленным из квартиры и жизни друга после проведённой вместе ночи Альдо был не готов.       Он медленно надевает джинсы и бельё, рубашка в руках висит жалким мятым куском ткани, воняющим потом и клубом. Морщится и выходит на кухню так. Голова в тисках, изо рта явственно воняет. Альдо усмехается, да, герой-любовник из него сейчас потрясающий, нечего сказать. — Доброе утро, — выходит хрипло-шипящим, горло всё ещё дерёт, ему бы сейчас ужастики озвучивать.       Кухня у Робера маленькая, между столом и плитой едва можно развернуться, а вдвоём и вовсе не встать. Круглые часы рапортуют бодрые половину первого дня. Робер помешивает что-то в кастрюле и тихо напевает «Куклу колдуна». На сип Альдо оборачивается и легко улыбается. У Ракана словно камень с души сваливается. — Пиво в холодильнике, вода, увы, только в кране. Чайник сломался, новый не успел взять, — Робер кивает в угол кухни на маленький холодильный ящик. Кружки покоятся там же сверху, на подставке.       Альдо вытаскивает холодную, запотевшую бутылку и с выражением неописуемого кайфа на лице прижимается к ней лбом. Хо-ро-шо.       Робер оттесняет его от холодильника бедром, чтобы взять яйца. Альдо краем мысли отмечает, жаль, что не его, и тщетно пытается не заржать. Ему самую малость неловко. — Ну и что это вчера было? — Эпине опирается на стол и смотрит с прищуром. На плите закипает каша. — Что было? — Великая попойка и представление с «возьми меня во всех позах», — Робер и бровью не ведёт, пока говорит это. Альдо давится пивом. — Провокация. Я был трезв ещё в машине, — и, увидев скептический взгляд Эпине, поправляется, — ладно, почти трезв. — И от чего же господина трезвенника так накрыло? — Тобой, — и глазом не моргнув, отвечает Альдо. Врёт, конечно же. При всей обаятельности Робера, его одного для такого помутнения явно было недостаточно.       Роберу, правда, плевать. У него внутри что-то поднимается и сворачивается, урчит. Он тянет Альдо на себя, убирает спутанные локоны с выского лба. — То есть ты специально?.. — Ага.       Молчание. На кастрюле подскакивает крышка. Робер матерится и бросается снимать с огня. Напряжение немного рассеивается. Он отставляет кашу в сторону, вытирает натёкшее молоко и возвращается к замершему Альдо. — А поговорить ты не думал? Нормально? — касается тыльной стороной ладони голого плеча. — И что бы я сказал? Извини, я забил болт на нашу дружбу, потому что член стоит на оплот гетеросексуальности и праведности? Что думать ни о ком другом не могу, что каждый раз едва сдерживаюсь? — Альдо прикусывает щёку и вздыхает, но не отстраняется. — Ну, не то, чтобы ты держался. Вот так было лучше, да? Пьяным и, кхм, сняв штаны. — Но получилось же… — Ага, через жопу, — отвечает и фыркает. Робер и сам не знает, как лучше. Что бы он ответил, действительно прийди Альдо к нему с таким разговором? Попытался бы сгладить? Или закрылся от него, потому что неожиданно, непривычно. Но вот Альдо перед ним, красивый, как чёрт, желанный. Робер знает, как его тронуть, чтобы прикрыл глаза и задрожал, где — чтобы застонал. Робер не готов делиться им с кем-то ещё. — Почему гетеросексуальности? Альдо, солнце моё, у меня был парень.       Альдо ойкает, но глаза у него уже загораются. Узнать кто, уничтожить, как посмел кто-то ещё касаться его Робера! — А почему ты… — Не сказал? М, ты не спрашивал, — Робер обнимает его поперёк лопаток, говорит в самое ухо. Альдо жмурится, обнимает за шею, откидывает голову назад. — Я вообще до вчера не догадывался, что тебе могут быть интересны…подобные отношения. Не думал о тебе в таком ключе. — А сейчас? — Думаю.       Альдо зарывается пальцами в тёмные волосы, трётся щекой о свежевыбритую Робера, чуть выгибается в спине, чувствуя грудью мягкость чужой футболки. — Робер? — М? — Может возьмёшь меня? — Вначале свидание. — Что, какое свидание?! — Альдо пытается выкрутиться, но держат его крепко. — Пусти, ну давай, я столько ждал! Ну Робер!       Эпине качает головой, целует Альдо, прижмая ближе к себе. Его не смущает ни запах с похмелья, ни вертлявость партнёра. Альдо замирает и отвечает на поцелуй, выстанывает, притирается бёдрами и тут же разочарованно шипит, потому что Робер его отодвигает. — Мы идём на свидание, можешь взять мою футболку. Зубная щётка на полке.       Завтракают они в тишине. Альдо цедит последнюю сигарету из пачки, стряхивает пепел на блюдечко. Робер мажет бутерброд, поглядывая на то, как Альдо сжимает фильтр губами, блаженно выдыхает дым. На душе мурчит тепло.